Жить, чтобы сохранить

Маэль

— За нами кто-то следил, — глухо бормочет Версо. — От центральной площади. Может, раньше. Он не смотрит на Маэль, но, по крайней мере, он согласился пройтись с ней до гавани — и даже заговорил первым. Маэль с трудом удерживается от улыбки. — И ты сказал только сейчас? — спрашивает она с не совсем обреченной надеждой, что он пошутит в ответ. Версо пожимает плечами. — Ты воскресила многих людей, — медленно, словно додумывая мысль на ходу, произносит он, — которые могли бы хотеть убить меня. К несчастью, у них не получится. — Версо… — расстроенно тянет Маэль. На мгновение она поверила, что он скажет что-то новое. Но он снова (и снова, и снова) произносит: — Мне не нужна эта жизнь. Удар в одно и то же место с каждым разом выходит все менее болезненным. Сегодня он сам заговорил с ней — значит, ему стало лучше. Ему будет становиться лучше с каждым днем, пока он наконец не поймет, что она удержала его от ужасной ошибки. Но пока этот день не настал, и они выходят на площадь перед гаванью в тяжелом молчании. Соленый ветер целует Маэль в лицо, треплет по волосам. Вдали виднеется Монолит, с которого она стерла нанесенную в порыве ребячества надпись — отныне и впредь пустой, как и мечтала Эмма. Все хорошо, и будет лучше с каждым днем. — Ты однажды спас меня, — говорит Маэль, глубоко вдыхая соленый воздух. — И теперь я сделаю то же самое для тебя. Версо останавливается. Она делает еще шаг и оборачивается, недоуменно глядя на него. — Я спас тебя, — Версо наконец смотрит на нее — и лучше бы он этого не делал, - чтобы ты закончила это все. Чтобы ты стерла эту копию, все, что maman нарисовала, и вернулась в настоящий мир. К своей настоящей семье. — Гюстав и Эмма — моя настоящая семья, — мягко возражает Маэль. — И частью ее мог бы быть и ты. Версо продолжает смотреть на нее. Лучше бы он этого не делал. — Я не хочу быть твоей семьей, — тяжеловесно произносит он. — И если такая роль отведена мне в твоей маленькой фантазии, попробуй перерисовать меня прямо сейчас, потому что я не собираюсь играть в это добровольно. Маэль не знала, что он может быть таким жестоким. Какая-то часть ее хочет сказать ему об этом, заплакать, ударить его в плечо, а потом прижаться к нему, уткнувшись в грудь мокрым лицом, и попросить не злиться на нее (но эта часть теперь такая крошечная). — Это нечестно, — шепчет она. — Нечестно, что ты так говоришь. Взгляд Версо гаснет. Так он смотрел на фортепиано в тот единственный раз, когда согласился дать концерт. Так он смотрел на нее, когда сказал, что больше не притронется к этому ебаному пианино. — У меня пропало настроение для прогулки, — произносит он мертвым, лишенным эмоций голосом. Прежде чем уйти, он медлит секунду, словно ждет, что она заставит его пойти с ней. Знакомый голос окликает Маэль, пока она наблюдает за птицами, сидя на теплом камне. Зеленоватые волны лижут пустой причал и иногда щекотно касаются ее ступней. Она оборачивается, и ее тут же заключают в объятья. — Люсьен, — шепчет Маэль в твердое плечо. От Люсьена пахнет краской и цементной пылью. — Я только со стройки, — говорит он. — Кажется, у меня песок в волосах. Он садится рядом, прижимаясь теплым боком, словно хочет защитить ее от морского ветра. Маэль запускает пальцы в его черные кудри. — Так и есть, — говорит она. Люсьен смеется. Он именно такой, каким Маэль его помнит. — Я познакомился с прекрасной девушкой из шестьдесят восьмой, — говорит Люсьен. — Я, оказывается, знаю ее внучку, представляешь? Мы с ней на одном участке, с парой парней из пятьдесят седьмой. — Как они? — спрашивает Маэль. Люсьен задумчиво улыбается. Пожимает плечами, глядя на море. Наконец переводит взгляд на Маэль, словно найдя в себе правильный ответ. — В Экспедиции не шли слабые духом, — уверенно говорит он. — Они справятся. Завтра пришло благодаря им, и справедливо, что мы все можем его встретить. Он не знает, что завтра едва не было отнято у них papa. Не знает, как мертвые экспедиционеры поднялись на переломанные ноги и руками с отсутствующими пальцами взялись за оружие, чтобы сразиться за него. Не знает, что сам был одним из них. — Да, — соглашается Маэль. — Мы заслужили наше завтра. Люсьен вздыхает. — Что? — спрашивает она; настаивает, когда он качает головой: — Скажи. — Это просто сожаления старого человека о том, как сильно ты повзрослела, — с невеселым смешком признается он. — Но ты все равно любишь меня? — вдруг вырывается у нее. — Merde, конечно! — Люсьен обхватывает рукой ее плечи, и Маэль охотно придвигается ближе, в надежное тепло его объятий. — В конце концов, ты все та же Маэль. Она вздыхает, закрывая глаза. (Как бы ей хотелось, чтобы он был прав).

Версо

Маэль могла бы отрисовать Люмьер заново. Пожалуй, у нее ушло бы на это немало времени и сил — но все же это было бы быстрее и легче, чем восстанавливать город руками. Но Люнэ сказала, что они отстроят Люмьер все вместе, что так будет правильно. Маэль доверяет ей в этом, как и во многом другом. Версо находит себе убежище в пустующей квартире полуразрушенного дома на окраине. Внутри нет ничего, кроме пары ветхих перевернутых стульев и остова разломанного дивана. Убежище от меня, думает Маэль с горькой иронией. Она решается прийти к нему лишь спустя несколько дней после разговора у гавани, и, постучав, покорно ждет, готовясь смириться с его решением, если он не захочет ее видеть. Меньше всего на свете она ожидает, что, когда дверь откроется, на пороге будет стоять ее сестра. Полузабытое чувство беспомощности накрывает ее с головой. Но спустя один взмах ресниц мгновение кошмара проходит, и Маэль понимает — на самом деле это не Клеа. Нарисованная версия ее сестры смотрит на Маэль с холодным любопытством. Прежде Маэль думала, что maman могла изобразить Клеа немного иной — может быть, мягче, или добрее. Глупая мысль — для их родителей Клеа всегда была безупречна. — Ты сестра моей копии, — произносит Клеа; это не вопрос. Как же это похоже на нее — всегда считать себя главной. Маэль хочется поспорить с ней, сказать, что это не так, что она не только Алисия, но даже эта Клеа подавляет ее, заставляет чувствовать себя маленькой, виноватой. К ним выходит Версо, и Клеа отвлекается от Маэль, чтобы убрать растрепанную седую прядь с его лица. Выскользнув из-под тяжести ее взгляда, Маэль отстраненно удивляется тому, что даже в линии ее плеч она может прочитать, как Клеа смягчается при виде любимого брата. — Не стой на пороге, — бросает Клеа, не оборачиваясь к ней. Вздрогнув, Маэль делает шаг вперед, на мгновение встречаясь взглядом с Версо, и от его невысказанного обвинения голос замирает у Маэль в горле. Она отчаянно качает головой: это не я. Маэль не знает, верит ли ей Версо, но он с облегчением прикрывает глаза на мгновение и берет Клеа за руку. Наверное, Маэль стоило подумать об этом раньше: отрисовать Клеа заново, вернуть ей жизнь, которую отняла у нее ссора maman и papa. Сейчас, когда Версо не сводит взгляда с Клеа, словно она в любое мгновение может рассыпаться лепестками, он больше не кажется настолько презирающим саму идею жить, как прежде. Наверное, Маэль — ужасная сестра. — Я не знала… — начинает она, но у нее не хватает мужества закончить. Немногие вещи могли бы заставить Клеа исчезнуть из жизни Версо, и какая-то часть Маэль не хочет знать, что с ней случилось. (Она похожа на сестру Алисии, очень, но в ней чувствуется какая-то надломленность; уязвимость, которую настоящая Клеа укрыла бы холодной яростью и не позволила никому увидеть.) — Как бы неприятно не было это признавать, — говорит Клеа, и ради Версо она старается звучать беспечно, но Маэль слышит в ее голосе боль, — есть вещи, с которыми мы ничего не можем сделать. Клеа никогда не бежала от правды и никого не пыталась от нее защитить. Маэль уверена: за то время, что Клеа и Версо провели вместе, они поделились всеми своими секретами, какими бы ужасными они ни были. Ей не привыкать к ощущению, что она чужая в своей семье, но за последние годы (когда ее любили) она успела забыть, какое это одинокое чувство. — Это сделала настоящая Клеа? — спрашивает Маэль, обнимая себя руками. Клеа обжигает ее взглядом. — Твоей сестре, — говорит она, на целое мгновения выглядя так, словно сейчас заплачет, — нужен был инструмент, чтобы создавать чудовищ для твоего отца. — Я должен был… — мучительно выговаривает Версо. Ярость Клеа немедленно утихает, и она кладет ладонь ему на губы. — Сделать кофе этим утром, — говорит она. — Тебе ничего нельзя доверить. Звук, который он издает — не вполне смешок, и ресницы у него мокрые, но Маэль нынче не удалось бы добиться от Версо и этого. — Прости, — говорит он, когда Клеа убирает руку. Он выше ее на голову, но он все еще ее любимый младший брат. Должно быть, это роль, к которой он счастлив был вернуться. — Мне жаль, — тихо говорит Маэль, опуская взгляд. — Мне… правда очень жаль. — Ее брат мертв, — холодно произносит Клеа. — Я все еще счастливей, чем она. Она ничего не говорит про сестру. К этому Маэль тоже не привыкать, но по крайней мере здесь у нее есть голос, и она спрашивает: — Мы можем поговорить? Обо всем, что случилось. И о том, что будет теперь.

Клеа

— Если ты не хочешь меня видеть, я уйду, — говорит Версо, едва Гюстав открывает дверь. — Что? — удивленно спрашивает Гюстав, немедленно хватая Версо за локоть. — Нет. Я хочу. Пожалуйста, заходи. Здравствуйте, mademoiselle. Он улыбается Клеа, и она кивает ему в ответ. Версо смотрит на его руку на своем локте с недоверчивостью уличного кота, но позволяет затянуть себя в мастерскую без возражений. Маэль ждала их раньше, но утро все равно было хорошим: они с Гюставом выпили кофе с круассанами из магазинчика напротив, и потом она трогала работающие приборы и спрашивала, когда Гюстав наконец позовет кого-нибудь на свидание, чтобы его подразнить. Маэль любит эту квартиру, половина которой отдана под нужды инженерного гения Гюстава. Когда-то ей казалось, что здесь раскрываются тайны вселенной. Теперь она знает, что их вселенная — картина, стоящая посреди гостиной, но если верить тому, что дом — это место, где тебе всегда рады, то ее дом — здесь. Гюстав спрашивает, чем он может помочь, и Клеа немедленно берет его в оборот. Деятельная, как и женщина, с которой ее нарисовали, она немедленно хочет разобраться, какие возможности открывает то, что ее хрома должна резонировать с хромой невронов. Для этого ей, конечно, сперва приходится рассказать, почему это так; Версо сжимает ее ладонь, напряженно глядя на Гюстава. — О, — выдыхает Гюстав с искренней печалью. — Мне очень жаль. Он мягко, почти виновато улыбается Клеа, и даже она не может не ответить ему улыбкой. Гюстав немедленно начинает рассуждать о своем люминальном преобразователе; о том, что тела невронов сделаны не из хромы, как это все имеет смысл, и как это может помочь им в их задаче. Версо смотрит на него так, словно не в силах поверить в его существование, но отчаянно этого хочет. До сего дня он избегал Гюстава, и тот расстроенно спрашивал Маэль, как он может доказать Версо, что не держит на него зла. Маэль сказала ему, что Версо, должно быть, пока не готов это принять. Похоже, он готов принять это теперь, когда говорит с ноткой самодовольства, видя удивленное уважение на лице Клеа: — Я же говорил, что он хорош. — О, прошу тебя! — восклицает Гюстав. — И это говорит человек, который создал Купол. — Прекратите флиртовать, вы двое, — фыркает Клеа. Гюстав и Версо краснеют одинаково горячо. — Я вовсе не… — бормочет Гюстав. — Мы не!.. — решительно отрицает Версо. Маэль хихикает, и Гюстав смотрит на нее с наигранным возмущением. — О, но среди нас же есть mademoiselle Художница, — говорит он, словно действительно мог забыть об этом, и Маэль благодарна ему. — Вероятно, она сможет помочь нам разобраться? — Mademoiselle Художнице стоит поберечь силы, — говорит Версо. — Учитывая, что каждый раз, когда она применяет их, приближает ее к смерти. Гюстав, секунду назад такой увлеченный и смущенный, стремительно бледнеет. — Что? — спрашивает он беспомощно. — Что… что ты сказал? — Merde, — хрипло выдыхает Версо, бросая на Маэль быстрый взгляд. Конечно, он думал, что Гюстав знает. — Все не так плохо, — быстро говорит Маэль, стремительно подходя ближе, чтобы коснуться руки Гюстава повыше протеза. — Все не так плохо, Гюстав! У меня есть годы, много лет, прежде чем… — Все не так плохо, — быстро говорит Маэль. — Все не так плохо, Гюстав! У меня есть годы, много лет, прежде чем… — Прежде чем ты умрешь? — с ужасом спрашивает Гюстав. — Маэль! — Все умирают! — отчаянно возражает Маэль. У Гюстава сереют губы. Версо решительно берет его за плечи и разворачивает к себе. — Все не так плохо, как она и сказала, — с легкостью врет он. — Гюстав. — Она умирает! — возражает Гюстав, почти задыхаясь. — Как это может быть не так плохо?! — Она упрямый ребенок, — мягко говорит Версо. — И ты сможешь вложить ей в голову немного ума. Ничего ужасного не происходит прямо сейчас. Дыши. Пожалуйста, дыши. Гюстав пытается сделать прерывистый вдох. Версо просит его постараться еще раз, и вторая попытка удается Гюставу лучше. На третьей он подается вперед и утыкается лбом Версо в плечо. На секунду тот замирает, словно не знает, что ему делать, и на лице его появляется загнанное выражение. Потом он обнимает Гюстава с робостью влюбленного и шумно выдыхает, когда Гюстав не делает попытки отстраниться. — Я поговорю с ней, — вдруг произносит Клеа. — Ты тут справишься, Версо? — Да, — говорит Версо с новообретенной уверенностью. — Я справлюсь. Клеа приоткрывает дверь, и Маэль заставляет себя оторвать взгляд от Гюстава (как бы ей хотелось кинуться к нему, обнять его, пообещать никогда больше не расстраивать) и Версо, осторожно похлопывающего его по спине. — Я вернусь, — тихо обещает она и выходит за порог. — Идем со мной, — говорит Клеа, и Маэль без лишних вопросов следует за ней по узким улочкам, мимо спешащих людей, сквозь шум и запахи города. Клеа приводит ее в разрушенную часть Люмьера, где от некоторых домов остались лишь стены — и то не все. Маэль сразу замечает большую покрытую позолотой дверь. Она не возвращалась в особняк с тех пор, как papa покинул картину. (Его стены несут в себе не так уж мало хороших воспоминаний, но все их перечеркивают дни, которые последовали за смертью Версо: медленно заживающие, сочащиеся гноем ожоги на ее лице и лопнувших губах, сукровица в ее слезах, равнодушное молчание Клеа, отчаянье papa, ненависть maman.) — Я не уйду, — говорит Маэль, переступая порог, и вдруг чувствует себя на грани слез. — Там для меня ничего нет, я не уйду отсюда. Эта Клеа не может ее заставить, но пусть у нее нет силы управлять хромой, у нее все тот же острый ум, и злой язык, и способность добиваться того, чего она хочет, и Маэль не уверена в своей способности устоять перед ними. — Я знаю, — говорит Клеа, проходя мимо нее в гостинную. Дверь беззвучно закрывается за ними. Маэль выдыхает. Паника отступает, оставляя после себя только легкую нервную дрожь. — Ты не будешь пытаться уговорить меня уйти? — неуверенно спрашивает Маэль. — Нет, — отвечает Клеа, изучая картину на стене, изображающую одного из аксонов. — Напротив. Маэль кажется, с ее плеч свалилась гора размером с гигантского неврона. — Я счастлива здесь, — говорит она, проходя в глубину гостинной. — И, к тому же, если я уйду, papa немедленно уничтожит Холст, я не могу позволить этому случиться. — Об этом можешь не волноваться, — говорит Клеа, все еще не отводя взгляда от картины. — Ренуар больше не представляет угрозы. Маэль непонимающе смотрит на ее прямую спину. — Что? Почему ты так говоришь? — Пока ты была здесь, за пределами рамы произошли изменения, — Клеа поворачивается к ней — все с той же нервной надломленностью, которую заметила в ней Маэль вчера, но со спокойным взглядом. — Твоя мать развязала войну, которую не смогла выиграть, и теперь ей пришел конец. — Я не понимаю, — шепчет Маэль, и это правда. Клеа пожимает плечами. — Война Художников и Писателей закончилась, пока твоя семья была слишком занята тем, что происходило здесь. — Откуда ты… — Маэль качает головой. — Ты не можешь этого знать, ты… Клеа улыбается, и Маэль замолкает. — Я нахожу в этом личное удовлетворение, — безжалостно произносит Клеа. — Вы столько лет мучили нас, следуя своим прихотям, приятно знать, что вы тоже можете быть беспомощными. — Ты говоришь это, чтобы я ушла? — хрипло спрашивает Маэль, пытаясь ухватиться за единственную мысль, которая имеет для нее смысл. — Я сказала тебе, что это не так, — раздраженно возражает Клеа. — Ты останешься здесь, маленькая Художница. Картина будет в безопасности. Сделка, которая устраивает всех. — Хватит! — требует Маэль, вытягивая руку — здесь, в Холсте, она почти всесильна, и она никому не позволит забыть об этом. — Может быть, я не так искусна, как maman или Клеа, но я точно сильнее тебя. Клеа смотрит на нее с насмешкой. — Писатели не могут создавать себе тела в картинах, — говорит она. — Они не умеют использовать хрому. Но у них есть другие таланты. — Ты не Клеа, — шепчет Маэль; ее рука дрожит. — Конечно, я Клеа, — возражает она. — Просто не только. Ты должна знать, на что это похоже — иметь две памяти одновременно. Непросто, но в моем случае это лишь временное соседство. Ждать больше нельзя. Ждать больше нечего. Маэль собирает хрому вокруг пальцев. — Младшая из рода Дессандр замерла посреди нарисованной копии своего особняка, — произносит Клеа; слова отражаются от стен, проступают на обоях, и Маэль чувствует, как все ее тело немеет. — Она воображала себя способной исправить чужие ошибки, и как же она ошибалась. Она могла лишь искупить грехи своей семьи перед всеми, кому они навредили. Клеа в последний раз касается рамы картины, изображающей ее аксона. — Когда Клеа шагнет за порог, все двери особняка закроются навсегда, и никакая сила не сможет пробиться через них. И пока Алисия остается внутри, мир будет жить, Люмьер будет жить, наконец-то свободный, — говорит она и спокойно смотрит вновь онемевшей Маэль в глаза. — И те, кого она любит, примут это, и будут жить, наконец-то свободные от нее.