что болит, что любовь шире волги

Высокая тень настигает его в дальнем коридоре, возле самых дверей его комнат. Василий замирает, ощущая на себе тяжёлый ищущий взгляд. Он поводит плечами, стремясь сбросить охватившую его неуютную тревогу. Не оборачиваясь, он толкает дверь и проходит внутрь. Хочется захлопнуть её за собой, но он и так уже прогневал Верховного. Шаги за ним почти не слышны, но тихо скрипит половица у порога и шуршит чуть покосившаяся рама, когда массивная дверь встаёт в неё, и щёлкает замок. Из узкого окна по полу бежит дорожка жёлтого света — вдоль ближней стены крепости горят костры, тревожа ночной мрак. Но, отогнанная от центра комнаты, тьма клубится по промёрзшим углам, играясь с боковым зрением. Василий нащупывает в кармане металлическую зажигалку и тянется к свечам. — Не зажигай, — низко раздаётся над плечом. Вася тяжело сглатывает сквозь тянущую боль в шее. — Дай хоть камин разжечь, — просит он. — Холодно. Я не был здесь прошлой ночью, комната остыла. За спиной слышится шумный вздох и мягкий смешок. — Ты что же, ещё чувствуешь холод? — На плечо опускается ладонь и мягко сжимает. Вася не удерживает себя и отшатывается, разворачиваясь к Борису лицом и отступая к стене. Верховный молчит и только склоняет голову набок, рассматривая Василия, и в аскетичности комнаты никуда от его обжигающего внимания не деться. Как давно Вася не ощущал на себе его взгляда. Как давно не видел его глаз — с того дня, когда шлем упал с головы и кудри рассыпались по плечам, а красное вдруг стало синим. Как долго он его искал, как долго ждал этого дня, и ему бы ликовать вместе с другими братьями: Верховный вернулся. Но Боря — нет. «Надеялся, что я вовсе никогда не вернусь?» Василий снова отворачивается, словно прячась, уповая на то, что Верховный не прочтёт мыслей на его лице, если его лица не увидит, и опускается перед камином. Дровница полупуста, на ночь едва хватит. Это странная жизнь. Вася то привыкает к ней, когда он тут, то отвыкает снова, когда возвращается в привычный мир, в съёмную квартиру на Чёрной речке. Дрова слегка чадят, но пламя разгорается быстро. Вася протягивает к нему замёрзшие руки. Ему теперь часто холодно, иногда ночами он просыпается, судорожно втягивая воздух, пытаясь выплюнуть из лёгких ледяную воду Невы. Он вспоминает нож в животе и сравнивает его с ощущением железной хватки на шее. Он рассеянно кладёт свою согретую огнём ладонь на и без того горящее горло и потирает, глубоко теряясь в своих мыслях, забывая о… — Василий. Он вздрагивает всем телом, отнимает ладонь от шеи и поднимается. — Прости, — произносит он, разворачиваясь к Борису. — Если пришёл наказать ещё, я весь твой. Верховный подходит ближе. — Я знаю, — спокойно говорит он. У него слегка влажные, и оттого вьющиеся сильнее, волосы и свежая одежда, отстранённо замечает Вася. Сейчас, когда он так близко, он наконец-то снова чувствует густой запах кипариса и отсыревшей еловой древесины, всегда неизменно сопровождавший Бориса. Вася глубоко втягивает воздух. Он вглядывается в Око, но в глаза Борису не смотрит. Прохладная ладонь ложится на его впалую щёку. — Отводишь глаза, да, Вася? Знает кошка, чьё мясо съела? — Виновен, Верховный, — он размыкает сухие губы и механически произносит заготовленные слова. — Я виновен перед тобой и перед братьями. Я искал тебя так долго и так тщетно, что обезумел от нетерпения и позволил себе обойти твой приказ. Поверил, что чем скорее пойдёт процесс, тем быстрее мы найдём тебя. Пальцы невесомо скользят от скулы к подбородку и слегка приподнимают. — В чём грех твой? Вася снова сглатывает через боль, всё так же глядя на Око. — Гордыня, Верховный. Моя гордыня — мой грех. — Посмотри мне в глаза. Он подчиняется и медленно переводит взгляд ото лба Бориса к его глазам. Они темны, он не видит в них родной синевы. В них пляшут рыжие блики огня. — Что же ты, Вася, — голос Бориса низок, в нём нет прямой угрозы, но холод от него всё равно ползёт по загривку вниз. — Говоришь, что так искал меня, так что же не встречаешь, как раньше? Где же радость твоя? Василий морщится, силой усмирённая ярость змеями ползает под кожей и рвётся по горлу ко рту. Он держит себя, но выпрямляется и смотрит с вызовом. — Определись, Верховный, чего ты хочешь: смерти моей или радости? Если смерти, то заверши начатое. Если радости, то дай отдохнуть. Богатый на впечатления день был сегодня. Не могу выдать нужную эмоцию, извини. На лице Бориса мелькает растерянность. Вася стряхивает с себя его руку и идёт в смежную комнату, служащую подобием уборной. Собственная одежда внезапно липнет к телу, ворот душит. Он судорожно стаскивает с себя слои вышитой ткани, нетерпеливо рвёт ремни и сбрасывает всё прямо на пол, оставшись в одних штанах. Жар камина сюда не доходит, воздух холодит его спину и плечи, но облегчает боль там, где на бледной коже расцветают синяки. Здесь окошко ещё меньше, свет костров сюда почти не добирается, а ночь сегодня безлунная. Вася зажигает свечу и избегает смотреть на себя в большое овальное зеркало, висящее на дальней стене. В неровном жёлтом свете он видит пар от своего дыхания. Талая вода в кувшинах ледяная, но выйти подогреть в камине означает снова столкнуться с Борисом. Вася надеется, что он ушёл, но ещё не готов проверять. Так что он выливает воду в небольшой медный таз, набирает полные пригоршни и умывает лицо. Вода течёт по запястьям и изуродованной шее, и холод немедленно пробирает до костей. Руки начинают мелко дрожать, но он упрямо мочит в тазу полотенце и обтирается так усердно, словно пытается содрать кожу. Хочется в нормальный душ, но этот мир не развился до великого чуда отопления и канализации. Господь велел довольствоваться малым. «Домашняя» одежда такая же холодная, как и всё здесь. Вася запускает трясущиеся пальцы в волосы и крепко зажмуривается, чтобы ненароком не заглянуть в зеркало. Он так устал. В голове роятся мысли, но ни за одну нет сил зацепиться. Перед внутренним взором мелькают синие глаза. «Надеялся, что я вовсе никогда не вернусь?» Когда от холода совсем сводит мышцы, Вася больше не может прятаться в гробовой тишине этой комнаты. Он перекидывает через плечо футболку, останавливается перед неплотно прикрытой дверью и возносит Господу короткую молитву, прося, чтобы Борис уже ушёл. Что ж. Господь всегда имел тенденцию пропускать его просьбы мимо ушей. Борис сидит на его постели и задумчиво смотрит на пляшущий в камине огонь. Его волосы перекинуты через одно плечо, пальцами левой руки он перебирает бусины деревянных чёток. Вася останавливается в паре метров от него. Боря фокусирует взгляд и медленно обводит глазами фигуру Василия. В какой-то момент они задерживаются на чём-то и расширяются. — Подойди, — напряжённо зовёт он. Окутанный теплом комнаты и разморенный, не находящий в себе силы на упрямство, Вася повинуется. И только когда он встаёт между расставленных ног Бориса, то внезапно понимает, что привлекло его внимание. Верховный кладёт раскрытую ладонь ему на живот, чуть ниже розовеющего продолговатого шрама. Он долго смотрит на этот шрам, не роняя ни слова, а затем поднимает голову. И внезапно Вася видит Борю. — Что это? — с затаённым страхом требует тот. — Подарок, — щерится Василий. — Вася… — Судьба моя щедра на подарки. Один от одного, другой от кого-то ещё. От тебя вот сегодня получил, — горько бросает он. Ладонь перемещается с живота на поясницу, Борис резким движением притягивает его к себе и прижимается головой к его груди. Вася не двигается, только дышит медленнее. Густые локоны прямо под его лицом — наклонись да коснись губами. Когда-то давно он так делал. Сейчас он продолжает молча смотреть перед собой. Борис, не меняя позы, запрокидывает голову, скользя мягкой бородой по его груди. Василий чувствует на себе его прожигающий взгляд. — Посмотри на меня. Василий послушно опускает глаза и слегка склоняет голову к правому плечу, чтобы получить более удобный угол обзора. — Ты обижен на меня, Василий? В его голосе как будто недоумение, удивление. Васе хочется оскалиться и вгрызться в глотку человеку перед ним. Шрам на животе неприятно тянет. Где-то глубже в груди — тоже. Он плавно качает головой из стороны в сторону. — Я не смею, Верховный, — в его интонацию всё-таки прорывается ядовитая насмешка, и Вася снова морщится. Борис тонко улыбается. — Нахальничаешь, как прежде. А в глаза всё-таки не смотришь. — Неудобно на тебя смотреть сверху вниз, не осмеливаюсь, — бросает Вася всё с той же язвительностью. — Ну, будь по-твоему. С этими словами он отстраняется и рукой, обёрнутой вокруг пояса Василия, тянет его на себя. Дыхание сбивается от неожиданности, Вася упирается ладонями Борису в плечи, пытаясь удержать равновесие и вырваться, неловко делает шаг назад, но всё-таки оказывается у него на коленях. С негромким стуком на пол падают чётки. Левой рукой Борис твёрдо хватает его за подбородок, вынуждая смотреть прямо. Лицо его теперь на одном уровне с Васиным, и глаз ему отвести некуда. — Я могу заставить тебя рассказать мне всё, — Борис на мгновение бросает многозначительный взгляд на его лоб. — Но я не делал этого никогда, и теперь даю тебе волю поделиться только той частью правды, которую ты готов раскрыть. Но я требую ответа, откуда шрам? Говори со мной. — Какая твоя забота? Это не касается братства, — Василий резко мотает головой в попытке вырваться. Борис сводит брови, а под ними в глазах мелькают красные блики — или Васе только чудится?.. — Никому не дозволю тебя ранить! Едкая улыбка расцветает на Васином лице: — Ну, тебя опередили, дозволения не спрося. — Василий! — Не скажу, — обрубает тот. — Заставишь — заставь; кто ж тебе указ? Мою голову ты клеймил, ты и волен с ней делать всё, что захочешь: хоть забраться в неё, хоть оторвать. — Я не стану извиняться, что наказал тебя, — Борис слегка повышает голос. — Ты не думаешь об Оке, как должно, в тебе гнева больше, чем праведности, ты скор на месть. Ты ведёшь людей в этот мир, потому что так повелел я, а сам бы ты вёл их просто на смерть, потому что ты не любишь людей, делаешь это не из сострадания к ним. — Ты таким меня принял. — Да, и ты нам ценен таким, но потому я и давал наставления — чтобы ты не своевольничал, чтобы над тобой всегда стояло моё слово. Но ты заносчив и нетерпелив! Потому и погиб Гордей. Ты заслужил наказания, и сам это знаешь. Вася испепеляюще смотрит исподлобья, но возразить ему нечего. Борис отпускает его подбородок и ведёт тыльной стороной ладони вдоль по челюсти вверх, к волосам. Пальцы вплетаются в отросшие пряди и мягко царапают кожу. Вася, сам, видимо, того не сознавая, льнёт к прикосновению. — Но я извиняюсь за слова, — произносит Борис тише, почти шёпотом. — Я знаю, что ты искал меня. И сердце твоё я знаю. За то, что я тебе бросил сегодня при всех, прости меня. Сказал — и сам не верю, что ты мог быть рад, если б я не вернулся. Скорбный излом бровей искажает знак Ока. Вася слушает покаянную речь и не может больше бороться против ласковых рук, поглаживающих его волосы и поясницу. Гнев, весь вечер метавшийся по кровотоку, медленно утихает, расползается под кожей привычной тонкой плёнкой, почти не тревожащей разум. Что-то снова мелькает в Бориных глазах, какая-то неясная тоска и тревога. — Вася, — он обнимает обеими ладонями его лицо и всматривается как-то отчаянно и жадно. — Мне столько раз показывали твой образ. Я смотрел на тебя как живого и думал каждый раз, ты это или морок, притворяющийся тобой? И каждый раз это был морок. Его голос обрывается. — Я и теперь ещё боюсь, что ты только в моей голове, — едва слышно признаётся он. — И что же, даже в твоей голове я не праведник? — подначивает Василий, но уже без прежнего яда. Его оцепенелые руки на плечах Бориса расслабляются, пальцы пробираются под ворот тонкой кофты и раз, другой мягко сминают основание шеи. Смех Бориса не громче выдоха. — В моей голове ты только таков, каким Господь тебя ко мне послал. Ярко взвивается огонь в камине, видно, попалась смола, и в этой короткой вспышке света глаза его огромны и ясны. — Упрекаешь меня, Вася, что я имею власть над твоей головой, но разве не ты пробрался в мою первым? Разве не твой облик возвращал меня каждый раз, когда я поддавался и начинал верить в ту реальность, которую мне внушали? Василий хмурится, слушая безудержно льющиеся, исполненные горечи слова. О, с каким бы наслаждением он уничтожил каждого в том проклятом месте. Он бы при жизни устроил им такие муки, что ад показался бы мирным краем. — Мне иногда казалось, что я забывал себя, забывал братьев. Не мог забыть о нашем предназначении, но вот что с ним делать — вспомнить не мог, — Взгляд Бориса на мгновение становится стеклянным, но затем он смаргивает наваждение и снова смотрит Васе в глаза. — Я так боялся думать о тебе, потому что они могли обратить эти мысли против меня, но забыть тебя я боялся больше. Мой разум рвался вернуться к братству, но моя душа — к одному тебе. Его лицо совсем близко, Вася видит морщинки, разбегающиеся от уголков его глаз. Когда-то Боря так солнечно улыбался, лукаво смотрел из-под ресниц и говорил ему, что никогда не встречал таких священников. Всё было словно сотни лет назад, словно в другой, давней жизни. И времени больше нет, нет холода и нет костров. Вася целует его. Борис с готовностью подаётся к нему, а затем замирает, едва касаясь. Первые движения мучительно мягки, медленны. Воздух словно сгущается, Васе кружит голову тяжёлый кипарисовый аромат. Всё кажется больным сладким сном, он так давно не чувствовал ни этого запаха, ни этой близости, он помнит, как умирал и думал, захлёбываясь холодной грязной водой, что и на Страшном суде не вымолит себе возможности хоть раз ещё увидеть Бориса. А теперь он здесь, в его объятиях, и даже почти принять смерть от его рук было совсем не горько, и, видно, всё же милостив к нему Господь, раз до своей награды он всё-таки дожил. Он дрожаще выдыхает в приоткрытые ему навстречу губы и цепляет зубами нижнюю. Боря обхватывает его обеими руками и прижимает ещё ближе и больше не сдерживает жадный поцелуй. Они целуются исступлённо, влажно. Сталкиваются горячие языки, смешивается дыхание, и нетерпеливые руки внезапно везде: оглаживают острые лопатки, ведут вдоль ряда позвонков, сжимают бёдра. Борис низко стонет, когда Вася сгребает его кудри в кулаке и тянет, они на миг застывают, соприкасаясь распахнутыми губами и глядя друг другу в глаза. Жар, не имеющий ничего общего с ярким пламенем в камине, поднявшим температуру в комнате, растекается по всему телу. Прядь волос цепляется за ряд пуговичек, когда Вася нетерпеливо стаскивает его кофту. Они выпутывают её вместе, Боря не даёт раздражённо оторвать пуговицу и посмеивается ему в губы, когда Вася наконец отбрасывает одежду куда-то через плечо. Под ключицами Бори россыпь родинок. Вася ведёт по ним кончиками пальцев и пытается подсчитать. Он уже не вспомнит, сколько их было раньше, он не уверен, что вообще считал когда-то, но ему всё равно кажется, что стало больше. Его рука скользит дальше, откидывает тяжёлые локоны, ложится на изгиб плеча. Борис буравит его пристальным взглядом. Вася очень отчётливо ощущает его руки на своём поясе, пальцы, впивающиеся в рёбра. Он отрывается от разлёта ключиц и смотрит в глаза. Глаза его синие, но в них пламя. — Ты грех мой, — шепчет ему Борис. — Господь учит умеренности, а я тобою никак не напьюсь. Он склоняется к шее, исполосованной оставленными им же багровыми отметинами, и с нажимом ведёт по ним языком, жадно целует, кусает. — Больно, — шипит Вася, дёргаясь. — Должно быть больно, — строго отрезает Боря, на миг отрываясь от влажной кожи. — Чтобы помнил. Но прикосновения губ, вопреки словам, становятся легче, трепетнее. Он ещё раз скользит языком вдоль напряжённых мышц, словно зализывая нанесённые раны. Вася откидывает голову назад, где её подхватывает подставленная ладонь. Боря что-то шепчет между касаниями, но бешеный стук в висках мешает Васе разобрать слова. Комната кружится, он наблюдает за ней из-под полуприкрытых век, когда Боря падает назад на постель, а Вася — на него, укладываясь лицом прямо в мягкие кудри. Они ненадолго остаются в этой позе, Боря гладит его по спине, перебирает волосы. Вася размеренно дышит его землистым запахом. Затем Боря приподнимается и переворачивает их обоих, укладывает его на постель, осторожно подкладывает руку под шею. Его волосы рассыпаются, шёлковой вуалью укрывая их обоих. Вася упирается ему в грудь, не отталкивая, но не давая обрушиться на себя. Боря вопросительно смотрит на него. — Один раз я не был мороком. Внутренние уголки бровей Бориса изгибаются вверх, в глазах что-то меняется, вспыхивает, меркнет и вспыхивает вновь. — Тогда на заводе, когда я сорвал шлем с твоей головы. Я… — Вася осекается и скользит левой ладонью от груди Бори к его щеке. — Я почти вернул тебя. Ты меня почти узнал. Если бы только я успел сделать что-то верное, прежде чем ты снова попал под их контроль и вышвырнул меня в окно, — с безрадостным смешком заканчивает он. Лицо напротив почему-то выражает восторг. Боря несколько раз порывается что-то сказать, но поджимает губы, будто не находит слов. Наконец он накрывает его правую руку своей и вжимает в свою грудь поверх сердца, зашедшегося в яростном ритме. — Ты был так близок, — с каким-то благоговением наконец шепчет он. — Ты был совсем рядом, если бы я только поверил… — он не заканчивает мысль. Василий прикрывает глаза, когда мягкие губы надолго прижимаются ко знаку на лбу. Он сцепляет руки в замок на спине Бори, вынуждая его полностью опуститься сверху. Тёплая тяжесть его тела усмиряет разум, растревоженный последними месяцами его жизни (посмертия). Лёгкие сдавливает и дерёт горло, голову туманит от холодного сырого запаха. Вася распахивает рот, шумно глотая воздух. Боря пытается отстраниться и что-то сказать, но Вася сам подаётся вверх и втягивает его в лихорадочный поцелуй. Ему нечем дышать, это ощущается почти как неотвратимая хватка на шее, и почему-то не хочется, чтобы это прекращалось Но Боря прикусывает и оттягивает его нижнюю губу, а затем обхватывает его за пояс, вынуждая слегка прогнуться, и скользит по его телу вниз, оставляя дорожки то нежных, то жалящих поцелуев. Тяжесть с грудной клетки пропадает, Вася медленно выдыхает и позволяет рукам безвольно раскинуться по сторонам. Ему вдруг становится безотчётно весело: Борис бывал бережен с ним и раньше, но сегодня эти ласки так очевидно — извинения. Ему бы раствориться в них. Он до скрипа зубов хочет в нормальный мир, пусть тот хоть тысячу раз рухнет. Вася хочет в цивилизацию, в квартиру, в душ, хочет заказать доставку и включить бессмысленный боевик, сидеть на коленях Бори, целовать его до искр под веками и не думать, что завтра рейд, что конец света, что им что-то надо, надо, надо. Хочет, чтобы Боря взял его и неторопливо, со вкусом трахал, выбивая из него хриплые стоны, как умеет, как у них было. Давно и не так уж долго, но было же. Он закрывает лицо изгибом локтя, выгибаясь навстречу горячим губам. Когда влажный язык проходится вдоль продольного шрама, Вася вздрагивает и напрягается, поджимая мышцы живота. Замечая его реакцию, Боря останавливается, но не отстраняется. Касание губ невесомое, как лепесток, упавший на поверхность воды. — Болит? — спрашивает он, обдавая тёплым дыханием кожу. — Почти нет, — честно говорит Василий. — Иногда тянет. От холодов в основном. Борис приподнимается и ведёт большим пальцем по самому краю шрама. — Не скажешь откуда? — пробует он ещё раз. Вася отнимает руку от лица и мотает головой. Борис смиренно вздыхает: — Ну ладно. Господь с тобой. Удивиться тому, как быстро Боря сдался, Василий не успевает, потому что следующее, что тот делает — это сползает с края постели на пол, подтягивает Васю к себе за бёдра и накрывает ладонью его полутвёрдый член. — Борь, — задушенно вырывается у Васи, он привстаёт на локтях. Борис испытывающе смотрит в ответ. Он заправляет волосы за ухо, в полумраке скулы кажутся темнее от разлившегося румянец. Боря неспешно поглаживает его, подцепляет пальцами резинку штанов. — Ты грех мой, — повторяет он, задумчиво выговаривая слова. — Вот так год тебя не видишь, думать о тебе боишься, злишься на тебя, наказываешь, а потом всё равно обнаруживаешь себя на коленях перед тобой, — он смеётся своим мыслям и опускает голову. Вася выгибается в пояснице, когда Борис потирается об него щекой через тонкую ткань, но зрительный контакт не разрывает. — Как посмотришь волком из-под своих бровей, так, знаешь, всё благоразумие покидает меня, остаётся только желание прижать тебя хоть к постели, хоть к стене, хоть к алтарю, и не отпускать больше. Вася издаёт сдавленный стон, его грудь тяжело вздымается. — Вернись со мной в Питер, — вырывается у него. — На одну ночь вернись. Боря ослепительно улыбается, целует его в низ живота, а потом Вася снова откидывается на покрывало, комкая его в руках, когда горячие губы обхватывают член. Он знает, что не продержится долго. Слишком оголены нервы, слишком противоречивы эмоции, слишком давно у него не было близости. Слишком болит при каждом движении шея, слишком настойчивы ласкающие его руки, слишком шумно, мокро, жадно Борис сосёт. Лижет до самого основания и снова вверх, толкается головкой себе в щёку, пропускает член в тугое горло – конечно, ему-то не больно глотать, и он глотает, заставляя Васю прикусить собственное запястье в попытке задушить рвущиеся стоны. Одна ладонь скользит по судорожно сведённому животу, ложится на талию. От болезненной хватки останутся следы, но разве это первое клеймо, которым Борис отметил его? Разве Василий откажется от нового? На глазах выступают слёзы и катятся из-под плотно сомкнутых век. Василий запускает руку в Борины волосы, чуть надавливая на затылок, и одновременно подаётся бёдрами вверх — и Борис с упоением принимает его глубже. Когда весь жар, бушующий под кожей, закручивается спиралью внизу живота и взрывается, Вася распахивает пересохшие губы в беззвучном вскрике. Боря не отстраняется, он только сильнее втягивает щёки, плотнее обхватывая его и глотая всё до капли. Паутина густого тумана опутывает сознание, и сквозь неё Вася слышит чужой короткий стон и чувствует тяжесть головы, опустившейся ему на бедро. Вася открывает глаза, но потолок плывёт, и потяжелевшие веки смыкаются снова. Тело кажется бескостным, бесплотным, чужим. Он, наверное, всё-таки отключается на какое-то время, потому что когда он приходит в ясное сознание в следующий раз, то обнаруживает себя лежащим не поперёк постели, а как положено, с покрывалом, накинутым на спину, и головой на широком плече. Камин начал гаснуть, отсюда Васе видны слабо тлеющие дрова, которые ещё отдают тепло, но уже не разгоняют мрак. Грудь Бориса мерно вздымается, в тишине ночи Вася слушает его ровное дыхание. Он кладёт ладонь ему на грудь там, где уверенно бьётся сердце. Собственное сжимается от охватившего на мгновение холода и страха. Боря шумно вздыхает и ворочается во сне, сползает вниз по подушке и в конце концов сам оказывается головой на плече Васи, зарываясь лицом ему в шею, и тяжело падает на живот его рука. Вася прижимается щекой к его волосам и закрывает глаза.