Грех

Ночь опустилась на город. Улицы опустели, холод прохаживался вдоль окон домов, осматривая свои владения. Все затихло. Предвещая неминуемый конец. И только в одинокой кухне горел свет в столь поздний час. В комнате кипела жизнь, она билась словно витиеватый узор, проглядывалась в плясании свечи. Она отбрасывала свой свет на облезшие стены, позволяя теням играть на них меняя причудливые формы. Среди этого буйства жизни был человек. Он носился из одного угла комнаты в другой. Все в его движениях говорила о его нервозности и возбуждении. На полу, капая воском на половицы, были расставлены свечи, их объединяли начерченные мелом линии, неизвестные знаки выделялись на темном дереве. Свет луны освещал эту картину, тени деревьев тянули свои ветви словно руки, обрамляя узор на полу. Нервно зачесав волосы назад, человек остановил снование из стороны в сторону, все было готово. Он взял с подоконника толстую книгу в старинном кожанном переплете. Там на открытой странице были символы, вероятно написанные на латыни, и он прочистив горло стал неуверенно шептать их вслух, будто боясь прорезать тишину ночи и тревожить покой всего живого, он тем не менее дочитал их до конца. Комнату стало затягивать дымом, он стал застилать ему глаза, силился обвить талию, ухватиться за лодыжки и пригвоздить к месту. Он был вездесущ, спустя пару секунд человек уже не мог различить очертания кухни, не видел ничего кроме клубов зловещего бесформенного тумана и только два мерцающих огонька, сформировавшиеся в хищном оскале, он ассоциировал с глазами. - Ты звал меня. - не вопрос а лишь констатация факта, оба хоть и не встречались раннее знали цель аудиенции и были готовы разыграть партию, прежде чем случится необратимое. - Я решился. Я хочу заключить сделку, - он сказал это уже громче, увереннее, будто желая убедить в этом самого себя. Тьма заинтересовано пригляделась к оппоненту, на пару мгновений замолкла, прийдя в движение. Казалось она пронизывала все его существо, сканируя тело и перебирая мысли будто файлы картотеки, забралась в само сознание и теперь резанировало внутри его черепной коробки. Было непривычно, но присутствие в его существе чего-то потустороннего его не особенно испугало. - И чего ты хочешь? - тьма звучала спокойно, будто ведя разговор со старым знакомым. - Хочу обрести дар, быть способным изображать саму жизнь. Чтобы каждое нарисованное мною полотно открывало в себе все тайны мироздания, чтобы глядя на мои творения люди взывали к совести, находили отголосок в своей душе. Хочу чтобы меня признали как единственного способного провести человечество к божественному, я буду вестником и проводником. - Значит слава? - тень пренебрежительно ответила на пылкий монолог собеседника. - Нет. Талант. Казалось бы тьма хмыкнула на это, и притаилась, не спеша продолжать странную беседу. Она была одновременно в каждом уголке кухни, в его теле, в самом сердце, казалось она бродит даже снаружи вдоль пустых улиц и кружит где-то под звёздами. Эта ночь принадлежала ей и теперь уже человек чувствовал себя гостем в своей собственной квартире. - Назови свою цену, - он звучал строго, пряча за строгостью страх и трепет, что всё ещё можно было распознать в его голосе. - Душа, - просто ответила тень. - Я согласен. - Ты знаешь что делать. Каждое слово сопровождалось стуком часов. Стрелка часов пробила полночь, луна заливала холодным светом полы. Опустившись на пол, он положил перед собой раскрытую книгу, перелестнул несколько страниц, где на каждой пестрили размашистым почерком имена. Не редко имена сопровождались бурыми кляксами, он любезно игнорировал их. Свободной рукой он потянулся за кухонным ножом, лезвие полоснуло ладонь ударив красной вспышкой перед глазами. Вскоре взгляд его сфокусировался, он поднял перо, лежащее готовым возле него, окунул в импровизированную чернильницу и стал выводить дружащей рукой свое имя. Точка была поставлена, контракт был скреплен. Человек поднялся на ноги, пошатываясь от того как понемногу он терял кровь. Она алой струйкой спускалась по его запястью и падала на паркет. Его придется отмыть, но это неважно, ничего сейчас не может быть важнее его договоренности. Тень стала расти в размерах, угрожающе нависая над своим спутником, она буйным потоком прошла сквозь сердце человека, влилась в лёгкие, черными огоньками на миг вспыхнула в глазах. Внезапно тьмы стало в его существе так много, что он понемногу стал уплывать в нее сознанием, позволил подхватить его, укутать в свои объятья, забрать в свое владение. Все вокруг него померкло. На утро он очнулся от тупой боли в позвоночнике. Все его тело ныло от того, что он провел ночь на промерзлом полу. Приподнявшись на локтях, он почувствовал, как боль молнией прошлась вдоль кисти к ладони, где была ещё свежая рана. Он вскрикнул от боли, кое как поднялся, навалившись всем телом на столешницу, чтобы удержать свой вес. Он достал бинты из кухонного ящика и наспех перевязал рану, останавливая кровь. В голове его всё ещё было туманно от того сколько крови он успел потерять за ночь из-за такой мелочи, но он провалился в сон так быстро, что не успел прибрать после ритуала. Ах да, ритуал. Он оглядел пол, к нему пригвоздились догоревшие остатки воска. Ему придется все отскребсти и привести в божеский вид, ещё не дай бог кто нибудь пройдет мимо его окон, заглянет и увидит пентаграмму. Он взял тряпку, смочил ее водой и присел на колени чтобы оттереть хотя бы ее, остальное потом. Он вплыл в спальню, наспех сменил рубашку на свежую и, накинув пальто, поспешил выйти на свет, обновленный, он чувствовал очищение, с этого дня все будет иначе. Под рукой у него был складной мольберт, чемоданчик с красками и кистями, все это ему не надоедало носить с собой, даже если спустя множество часов он возвращался домой ни с чем. А случалось это часто, в последние месяцы особенно часто. На улице кипела жизнь, триумф вторил и его настроению, триумф природы. Все цвело вокруг, все просыпалось от жестоких холодов, и вишни и яблони, все было в цвету, улицы заполонил медовый аромат, он пьянил и дурманил голову художника. Блаженная улыбка отразилась на его лице. Солнце играло в каплях оттаявших льдов, снега превратились в ручьи вдоль которых бежала детвора, пуская бумажные кораблики и смеясь во весь голос. Он стал шагать вдоль улицы, вбирая в себя эту жизнь, эту вездесущую энергию нового начала. Он шел неспеша прогуливаясь, пока женский крик не пронзил этот апрельский день. Он озадаченно посмотрел в сторону источника звука и пошел следом. Там на земле лежало бездыханное тело мужчины, медленно, но уверенно под его тяжёлым телом мокрый снег окрашивался в бордовый. Глаза его в немом ужасе смотрели на тянущиеся облака. Над ним возвышался свирепый противник, но не виновник трагедии, виновница замерла поодаль, прикрыв рот руками, приглушая крик, который норовил вырваться наружу, глаза ее раскрылись в неописуемом животном страхе, слезы ручьями обрамляли ее бледные щеки, от которых, кажется, отлил весь румянец. Мужчина повернулся в ее сторону, чуть удобнее перехватив окровавленный топор, в глазах его плясало безумие, не осталось ничего человеческого, только непроглядный морок. Девушка неуверенно попятилась, пошатываясь и мотая головой, прежде чем вскрикнуть от всепоглощающей боли, которая тянулась из ее грудной клетки, куда был всажен топор. Вскоре и ее лицо приняло маску застывшего ужаса, глядя куда то вверх в плывущие весенние облака. Ресницы ее замерзали на ветру от ещё не высохших слез. Мужчина покачнулся, теряя остатки жизненных сил, закрыл глаза рукой и позволил рыданиям вырваться из горла. Художник видел все, не смел отвести взгляда, не подумал вмешаться. Он впитывал чужое горе, будто критик пробовал его на вкус и остался удовлетворен, он достал складной мольберт, закрепил полотно и приступил к работе. Казалось с каждым грубым мазком кисти судьба в его руках разворачивалась в уникальный узор, будто клубок нитей кто-то взял и старательно распутал все узлы, и алая кровь на снегу, и ужас застывший в глазах и убитый горем исполнитель, всех троих объединяла судьба, все трое замерли будто бы в середине сцены, словно актеры сыграли свою постановку, словно несказанные ими реплики повисли в воздухе. Ещё никогда он не был настолько преисполнен жизнью, несколько часов он провел вот так, ветви деревьев отлично скрыли его от посторонних глаз, пока он писал свой протокол. Его работа была закончена. Жизнь кипела последующие дни, он застал то как загорелся особняк, как девушка в одной ночной рубашке вышла на балкон третьего этажа, как встала нагими ногами на край ограждения, балансируя, будто соловей на жердочке. Она смотрела вниз с сожалением в глазах, ее сорочка развивалась от вечернего ветра, пока языки пламени едва ощутимо пытались погладить ее плечи. А затем она шагнула. Но тот момент триумфа, тот апогей жизни навсегда останется запечатленным на полотне художника. Сломленный чужим горем, он плелся домой темными улицами. Сколько смертей он уже видел на этой неделе, сколько криков, стонов содрогали его слух, казалось бы он не в силах от них спрятаться. Это был круговорот, который он был не в силах остановить, он уносил его, путая мысли, смешивая сон с явью. Крики слышались ему постоянно, даже когда он до боли жал на голову с обеих сторон, закрывая уши. Он начинал чувствовать раздражение, ссутулившись он плелся в свою квартиру, удирая, будто преступник с места преступления и убегая подальше от рыданий матери погибшей. В его ногах как на зло путался черный кот, он давно его заметил. Он появлялся каждый раз, когда неудача поджидала его за углом. Он спокойно себе сидел в сторонке, будто бы глядел на художника, анализировал его действия, подозревал его. Но в чем? Он был невиновен! - Ааа, это ты! Дьявольское отродье, это твоих рук дело! - он со злобой пнул животное. То ощетинилось и отбежало на безопасное расстояние. Сапфировые глаза продолжили следить за движениями человека, его дыхание сбилось и, будто опасаясь что животное ответит на его попытку насилия, он удрал прочь. Он бежал, не совсем разбирая дороги, а затем в его голову закралась неуверенная идея. Он свернул в сторону городской церкви. Все это уже начинало походить на какую-то чертовщину, он представлял себе это совсем иначе. Не поздно ли покаяться? Тяжёлая дверь под его напором скрипнула, впуская его в помещение с высокими потолками. Он боязливо ступил внутрь, отмечая как подошвы его туфель понемногу стали нагреваться. Все же он прошел дальше. Церковь была пуста, он заметил будку с двумя шторками. Одна приглашающе ожидала его, открывая вид на лавку внутри, где можно было найти пристанище от всего горя, что окружало его. Он прошел внутрь, задернув за собой штору. - Святой отец, позволь мне покаяться, ибо я согрешил. - Слушаю тебя, сын мой. - Если... Была совершена сделка... С дьяволом, возможно ли отменить ее, и простить такой грех, святой отец? На том конце замолчали, затем резко скрипнула лавка и через мгновение шторка открылась перед его лицом. Над ним возвышался разъяренный священник. - Ах ты нечистая сила! Убирайся вон, окаянный! - он грубо схватил художника за шиворот, толкая того вон из будки. Не удержав равновесие, тот упал, ударившись коленями о каменный пол. По инерции удержав верхнюю часть тела, тем что он оперся ладонями в землю, тот резко отпрянул, когда плиты обожгли ему руки. Поднявшись, он на заплетающихся ногах выбежал из храма, попадая в приятную прохладу апрельского дня. Убедившись что за ним не идут следом, он разрешил себе перевести дух на лавке в саду. Устроившись под лучами ещё слабого солнца, он и не заметил, как сзади на него надвигался гость, словно коршун он плавно летел к объекту своей заинтересованности. - Слава Иисусу Христу. - Во веки слава, - оторопело проговорил в ответ художник, боязно уставившись на молодого пастора. Одежда на нем была скромнее, чёрное длинное одеяние скрывало его фигуру и даже носки обуви, только обрамляло острые юношеские плечи. Светловолосый парень снисходительно глядел на потрепаного мужчину. Лицо того осунулось, мешки тяжелели под его глазами, разглядев в них боль, парень только сочувственно улыбнулся, выжидающе глядя на провинившегося. - Я краем уха расслышал о вашей проблеме, - будет правильнее сказать подслушал, ведь любопытство двигало юным пастором, когда он, ещё издалека завидев прихожанина, притаился у одного из витражей, сопровождая взглядом происходящее внутри. Ни один мускул его лица не дрогнул, когда развернулась неприятная перепалка между грешником и святым отцом. - Я знаю как излечить ваш недуг. В глазах художника вспыхнула надежда. - Я был в полной безысходности, я был готов свести дни с концами, может быть, лучше я бы так и сделал... - он перестал играть, перестал прятаться за стеной мужественности и невозмутимости, он устал, силы оставили его. Парень присел на лавку, опустив руку на плечо собеседника в сочувственном жесте. - Каждый имеет право на очищение, любой человек когда то делает шаг в неверную сторону. Наша задача - наставить его на путь истинный. Художник поднял глаза на пастора, плечи его осунулись, а лицо будто бы деформировалось от постоянной гримасы сожаления. - Я знаю ритуал, он очистит вас от скверны, освободит от проклятия. - Я готов, готов покаяться за совершенный грех, видит бог я не хотел такой участи. - Да будет твой голос услышан, брат мой, да будешь ты принят в объятья, которые тебя же и породили, наделили кровью и плотью. Они назначили время и место. Он прийдёт сегодня ночью, когда тьма заботливо укроет его от посторонних глаз. В своей комнате при монастыре его будет ждать молодой пастор. Сегодня ночью будет проведен обряд, разрушающий оковы старого. И жизнь вернётся в свое русло, и скверна покинет его тело, и покинет разум горожан. Он, как нулевой пациент, излечится и подарит исцеление другим мученикам. Да будет так. В полночь он стоял у двери в храм, тихо ему отворил новый знакомый, впустил внутрь, укрыв от внешнего мира раззинувшего на него свою кровожадную пасть. Черная тень следовала за ними, пряталась под покровом ночи, лишь два сапфира бегали из стороны в сторону, наблюдая за действием, которое развернулось в крохотной спальне пастора. На жёсткую кровать тот заботливо уложил взбаламученого художника, накрепко связал его запястья, пригвоздил плечи к кровати и обездвижил своего пациента. Медленно, почти грациозно он прошел к письменному столу, взял с него святое писание и убаюкивающим тоном стал читать молитву, отпевая чужие грехи. Художник прикрыл глаза, впервые за долгое время его сознание опустело, он не слышал криков, чужих голосов, не слышал даже своего, все заполнил только речитатив пастора. Комната оставалась во тьме, и только свет полной луны заливал ее, отражая тень пастора. Книга осталась покинута на том же месте, где ее взяли в руки, заученные на память строки лились из уст юноши произвольно, сопровождая его бесшумную поступь в угол комнаты, где его дожидалось его орудие - кол, наточенный на одном конце. Он удобнее перехватил его обеими руками, слова продолжали литься монотонно из его уст: что-то про детей что ходят под одним богом, творцом своим, про небесное царство и мироздание, и муки совести, и прощение, всегда в конечном итоге прощение. Кол был занесён, выражение его лица осталось несчитываемым, глаза полуприкрытыми в безоговорочной уверенности. Кол врезался в сердце, заставляя мужчину разомкнуть веки и ухватить ртом воздух. Лёгкие свело спазмом, из раны сочилась в разные стороны черная вязкая жидкость, будто цветок распустился в грудной клетке и пускал свои ростки во все стороны, куда только дотянется. Внезапно что-то подкатило к горлу пастору, что-то бурлило внутри и он, силясь не захлебнуться, позволил жидкости вытечь наружу, заходясь и сотресаясь в жутком кашле, легки сжимало и разжимало в какой-то неясной агонии и вскоре боли стало так много и жидкость перекрыла ему доступ к кислороду, ноги его подкосились и мир перед глазами поплыл, превращаясь в одно темное пятно. - Как это понимать?? Это какая-то страшная ошибка, меня здесь быть не должно. Немедленно верните мой дух обратно! Голос на грани отчаяния отразился эхом от стен мрачной залы. Художник стоял рядом, понурив голову и упёршись взглядом в пол из грубого черно-небесного камня. Он хранил молчание. Туман, обступающий новоприбывших, постепенно таял. Сначала в мгле показались сияющие небесные очи, белые ресницы едва прикрывали взор, смягчая его. Затем показалось лицо, плывущая ткань одеяния, высокое стройное тело, будто сваяное из мрамора, ни единого изъяна, ни единого родимого пятна не оскверняло молочную кожу. Пшеничные волосы струились по плечам, обрамляли изящную шею и острые черты лица. Тонкие не потрескавшиеся губы не дрогнули, а взгляд переместился на прибывших, не выражая ни единой эмоции. - Ты сам свою смерть накликал, так отчаянно за ней гнался и каждый раз промахивался пока не упал на ее след. Голос существа лился словно мед. Именно существа, ангельского, того, по чьему подобию создали самих людей. У него не было пола, не было в нем мужской грубости или женской соблазнительности, но что-то в его чертах, в этой нетронутости самой жизнью было нескончаемо притягательным, и художник, поднявший взгляд, не мог его больше отвести. Невольно раззинув рот, он глядел, боясь моргнуть и развеять видение. Рука его неуверенно потянулась к подбородку, прижавшись в невереньи к заросшей щетине. - Это сюр. Я выполнял свой долг с тех пор, как мне исполнилось 14, я был верен церкви. Вы должны быть мне благодарны! Не можете уследить за духами, позволяете им осквернять людские души! Не моя вина, что вы не ведёте учёта своих подчинённых! - Учёт? - существо это позабавило и губы его растянулись в насмешливой улыбке, - Я был свидетелем зарождения вселенной, миллиарды, триллионы звёзд родились у меня на глазах. Я видел как росло человечество, как из каменного века выросло в княжества и империи. На моей памяти случилось столько событий, что твое сознание едва ли способно хотя бы представить себе длинну моего существования. Ничего на земле не происходит без моего взора. Я лишь исполнил желание человека. - При чем здесь я? Как проклятие грешника могло перекинуться на пастора, я чист! Так и будешь молчать? Я спас тебя, вылечил от скверны, скажи что-то в мою защиту! - Кошка... Ч-черная... - он трясущейся рукой указал на животное, оказавшееся подле ног хозяина, - Она беду накликала... - Погляди на него, прокаженный ещё и суеверный, - священник скривился в отвращении. Существо рассмеялось, глядя на то, как кошка в ответ на обвинения выгнула спину, зашипев на обвинителя. Изумрудные глаза светились почти также как и глаза существа. - Смерть ты сам за собой вел, мой фамильяр всего лишь держал тебя в поле зрения, а вот ты ответил моему компаньону грубостью, не плохо было бы попросить прощения. Кошка в ответ на это вальяжно обошла ноги хозяина, скрытые в белоснежном одеянии, огладив их изящным хвостом, но, оценив состояние художника, не стала дожидаться дальнейшего развития событий и шмыгнула в темноту. - Да черт с ней с кошкой! Ответь ему! Скажи что я тебя спас! Художник продолжил оставаться безмолвным, находясь в благоговейном страхе. - А стоит ли ему оказывать тебе подобную милость? - существо безучастно склонило голову набок, - Ты, стало быть, просил стать проводником между миром людским и небесным. Несчастье отныне следовало бы за тобой по пятам, стало бы твоим верным спутником. Оно словно клинический безучастный исполнитель на твоих глазах делало бы надрез на людских душах. Ты бы преисполнился мастерства изображать чужие мучения настолько, что каждая церковь, каждый храм был бы исписан твоей рукой. Каждый прихожанин был бы не в силах отвести свои глаза, увиденное пробуждало бы в их душах то самое чистое и некогда запятнанное, нечто исконно человеческое. Каждого, кто стал бы тебе слишком близок, ждала горькая участь, безответная влюбленность, не рождённые потомки. Каждая безответно утонувшая в твоих речах непременно бы сводила концы с жизнью. Но не смешная ли это цена за открытие глаз человечеству? Жалеешь ли ты, что ушел раньше, не дождавшись исполнения договора? Художник постарался собрать мысли, что крутились в его голове водоворотом, воедино. Губы его сомкнулись в тонкую линию, брови насупились, а глаза позволили себе не наблюдать, а быть видимым. - Нет. - голос его едва слышно дрогнул, хоть он и воинственно глядел на существо, распрямив спину. На пару мгновений воцарилась тишина, художнику казалось она тянулась вечность. Кровь, которая давно остыла в его жилах, сейчас будто набатом била пульсом в его ушах, оглушая его. Набат увеличивался, нарастал и художник задышал чаще. Существо снисходительно склонило голову набок в излюбленном жесте. - Ложь, - голос будто бы раздался отовсюду, это был не крик, не приговор - шепот открывающий явь. Ноги художника подкосились и он, ослабев, упал на землю, горько всхлипнув и до боли зарывшись руками в косматые волосы. Слезы не катились уже по его щекам, но в своем истерическом припадке он все равно содрогался в тихих рыданиях. Священник отшатнулся от прокаженного. - Я спас людей от уготованной участи, я очистил землю от твоей скверны! - Таков уговор, и он был обязан исполниться. Разорвав его, третье лицо накликает смерть и на самого себя. Удивительно, что только сейчас тебя постигла эта участь! Ещё не достигнув совершеннолетия, ты возлег на себя долг очистителя, и каждый раз под твоими руками проливалась невинная кровь. Женщины сами подводили к тебе своих детей и просили очистить их от бесовщины, отчаянные сами ложились под нож и ты великодушно каждый раз исполнял их наивные надежды. Измазанного чужой кровью тебя благодарили и кликали спасителем, да вот только моего влияния в этих невинных не было. И есть ли грехом любовь, жажда свободы, сомнения? Забавно как вы вообще сыскали встречи друг с другом, которой не должно было случиться. Кто бы мог предвидеть, что человек, заключивший сделку с дьяволом, додумается добровольно оказаться на пороге церкви. Но тебя, в отличии от него, подталкивала твоя гордыня и жажда. Ты сам же напоролся на них, когда преследовал что-то фатальное для твоей жизни. - Это же маразм! По какому такому право спаситель обязан расплачиваться за долг прокаженного?? - В этом вся суть чистого помысла. Освободив заблудшую душу от греха, человек осознанно берет его и на свою душу. Поэтому не каждый берется за это и однажды связавшие сердце с грехом так и остаются нести свою ношу в одиночестве. Тебя подвела твоя собственная глупость. - Я отказываюсь от условий ритуала! Они не имеют никакого смысла! Я прошу, нет, я требую чтобы вы пересмотрели устав и-! Последующие протесты растворились в крике как только под ногами его разверзся каменный пол, позволяя священнику провалиться в огненную гиену. Художник, продолжающий сидеть на земле, не веря собственным словам и помыслам, разбитый он попытался собраться и подняться с земли. На негнущийся ногах он выпрямился, слегка пошатывающийся, и поднял глаза на своего судью. Казалось бы существо потеряло интерес к беседе как только объект его забавы покинул зал и без последующих наставлений лишь величественно махнуло рукой в сторону. - У тебя ещё будет достаточно времени чтобы искупить вину, - голос звучал уже без колкости, он нежно успокаивал разум художника, словно молочная река, прошел в само сознание сквозь висок и вместе с собой забрал все отчаяние, позволяя тому выровнять дыхание. Существо осталось безучастно наблюдать, провожая, пока художник, сдавшись и приняв свой исход, сломленный виной, зашагал вдоль темного каменного коридора. В нем гулял сквозняк, будто прыгая с одной каменной стены на следующую. И казалось бы не было ему конца.