Разница в сантиметрах

Самым верным признаком того, что в их комнате наступило утро, был не будильник, а глубокий, протяжный стон, который раздавался из-под одеяла на нижней кровати. — У-ю-юх… — это был Сонхва. Его одеяло образовало холмик, который начал двигаться, и из-под него показалась макушка — мягкие и пушистые каштановые волосы, взъерошенные после сна. С недовольным вздохом он медленно вынырнул из-под одеяла, и на свет появилось его лицо с припухшими веками. Сонхва моргнул, щурясь от солнечного света, проникавшего через жалюзи, и потёр пальцами глаза. Он был похож на сонного кролика, только что вылезшего из своей норки. — Опять… — прошептал он, пытаясь сесть, и сразу же стукнулся головой о перекладину верхней кровати. — Ай!.. Вот же… Каждое утро происходило одно и то же. Верхняя кровать принадлежала Юнхо, но, ворочаясь во сне, Сонхва постоянно забывал о её существовании. Он отполз к краю кровати, свесил ноги и сел, зябко обхватив босые ступни. Его пижама — просторная футболка и мягкие шорты — висела на нём, подчёркивая хрупкость плеч и тонкую талию. «Женственное тело», — как-то сказал один из его одногруппников, и тогда Сонхва залился румянцем. Он ненавидел это определение, но отрицать было бесполезно: узкие запястья, плавные изгибы бёдер, отсутствие рельефной мускулатуры — он был полной противоположностью эталону мужской красоты. Его размышления прервал шорох, а затем громкий, довольный вздох сверху. — М-ммм… — пробормотал спросонья Юнхо. Сонхва фыркнул. Он услышал, как громко заскрипели пружины кровати под тяжестью массивного тела. Над краем верхнего яруса появилась рука — длинная, с чётко выраженными сухожилиями и широкой ладонью. Затем вторая рука, и, наконец, над бортиком медленно появилась голова Чон Юнхо. Его утро начиналось не со стонов, а с улыбки. Широкой и такой солнечной, что в комнате, казалось, становилось светлее. Тёмные, слегка вьющиеся волосы были небрежно растрепаны, но при этом в них угадывался некий художественный беспорядок. У него были высокие скулы, прямой нос и губы с естественным приподнятым уголком — красота, которая не требовала усилий, а просто существовала как данность, как восход солнца. А его глаза, тёплые и карие, сейчас смотрели на Сонхва с мягкой, немного мутной от сна нежностью золотистого ретривера, только что нашедшего свой любимый мячик. — Доброе утро, Сонхва-я, — произнес Юнхо низким, бархатистым голосом, еще не до конца пробудившись ото сна. — Доброе утро… — пробормотал Сонхва, отворачиваясь, чтобы скрыть своё внезапное смущение. Он ненавидел, как его сердце трепетало от этого простого взгляда. Раздался тихий звук удара. Юнхо спрыгнул с верхней кровати, приземлившись на ковёр с грацией кошки, несмотря на свой высокий рост. Он потянулся, закинув руки за голову, и его футболка задралась, обнажив подтянутый живот и узкие бедра. В его теле не было перекачанных мышц, его сила заключалась в длинных, жилистых мышцах и в свободной, изящной пластике. — О, ты уже на ногах, — произнёс Юнхо, опуская руки. — Опять ударился? — Нет, — солгал Сонхва, потирая затылок. — Лжец! У тебя на лбу красная полоса от перекладины, её видно. — Юнхо сделал шаг к нему, и Сонхва инстинктивно отпрянул назад. Разница в росте между сидящим и стоящим человеком, которая составляла всего лишь двенадцать сантиметров, казалась особенно унизительной. Юнхо наклонился к нему, и их лица оказались опасно близко. — Позволь мне взглянуть. — Не надо! — Сонхва отстранился, чувствуя, как по щекам разливается жар. — Это пройдёт само собой. Лучше подумай о завтраке, у нас через час пара. — Ах, да! — Юнхо с энтузиазмом выпрямился, и его лицо вновь засияло. — Вчера я купил новые фисташковые круассаны! И банановое молоко для тебя. Он развернулся и, шагая широко, направился к их общему мини-холодильнику. Сонхва с облегчением выдохнул. Его сердце всё ещё бешено колотилось. Иногда он думал, что жизнь с Юнхо похожа на сосуществование с природным источником: ярким и тёплым, но совершенно неконтролируемым и порой ослепляющим. — Вот, держи, — Юнхо протянул Сонхва холодную упаковку бананового молока и бумажный пакет с ароматным круассаном. Он уже откусил от своего огромный кусок. — М-м, вкусно! Сонхва-я, а у тебя на ухо волосы прилипли. — Прежде чем Сонхва успел что-то ответить, длинные пальцы Юнхо осторожно отодвинули прядь с его щеки, зацепив за ухо. Прикосновение было быстрым и лёгким, но от него по коже Сонхва пробежали мурашки. — С-сам делай что надо! — выпалил Сонхва, резко отпрянув и схватив круассан, словно это было его единственное спасение. — Иди причёсывайся, ты выглядишь как гнездо сороки. Юнхо лишь рассмеялся в ответ. Его смех был таким звонким и беззаботным, что у Сонхва от него закружилась голова. — Да, а ты как крольчонок после дождя. Такой милый и взъерошенный. — Я не милый! — воскликнул Сонхва, но его протест был заглушен хрустом круассана и новым смехом Юнхо. Они завтракали, как обычно: Юнхо рассказывал о вчерашней футбольной тренировке, размахивая руками, а Сонхва, ковыряя в тарелке, тихо поддакивал. Он украдкой наблюдал за другом, замечая, как двигаются мышцы на его шее, когда он пьёт, и как свет играет на ресницах. Это было его тайное увлечение — наблюдать за Юнхо, которое он считал постыдным. — Ладно, я в душ! — сказал Юнхо, скомкав обёртку от конфеты и метко отправив её в урну с дальнего расстояния. — Не засыпай снова! Одним быстрым движением он снял футболку и бросил её на кровать, после чего скрылся в тесной душевой кабине. Сонхва замер, держа в руке половину круассана. Его взгляд был прикован к оставленной футболке, а в ушах всё ещё раздавался шум льющейся воды. Он вздохнул, отложил еду и, обхватив лицо руками, опустил голову на ладони. Двенадцать сантиметров, которые иногда кажутся непреодолимой пропагтью. Пропастью, заглянуть за край которой он даже не осмеливается. Шум воды, льющейся за тонкой пластиковой дверью душа, казался Сонхва оглушительным. Он слышал не просто плеск воды, а биение собственного сердца, которое словно безумная, трепетная птица, металось в груди. Сонхва быстро собрал свои вещи — аккуратно сложенные джинсы, просторный свитер, бельё — и, бросив последний взгляд на дверь душа, за стеклом которой мелькнула высокая смуглая тень, поспешил выйти из комнаты. Он решил переодеться в пустом конце коридора, у окна, где его никто не мог увидеть. Это был его маленький, глупый ритуал — избегать ситуаций, когда они оба были раздеты в одном помещении. Когда он вернулся, распространяя аромат своего мягкого геля с запахом хлопка, Юнхо уже был полностью готов к выходу. Он стоял перед зеркалом, прикреплённым к шкафу, и одной рукой взъерошивал почти сухие волосы, стараясь создать эффект творческого беспорядка. На нём были простые чёрные брюки и свободная белая рубашка, рукава которой были закатаны по локоть, открывая стройные, но не перекачанные предплечья. Он умело управлялся с галстуком, завязывая узел Виндзор быстрыми и уверенными движениями длинных пальцев. — О, ты вернулся! — с улыбкой сказал он Сонхва, глядя в зеркало. — Я уж думал, ты отправился на пары без меня. Неужели ты снова стеснялся переодеваться здесь? Ты ведёшь себя как настоящая девчонка! В его голосе не было ни капли насмешки, только лёгкая констатация факта, и от этого Сонхва стало грустно. — Просто там светлее, — тихо сказал он, пряча лицо за дверцей шкафа и делая вид, что тщательно выбирает между двумя одинаковыми свитерами. — Хм? Ну ладно, — пожал плечами Юнхо, закончив с галстуком и повернувшись к нему. — Итак, что ты выбираешь? Может быть, тот серый вязаный свитер? Он тебе очень идёт, делает тебя таким… ну, пушистым, как кролик. — Я не хочу выглядеть как крольчонок, — возразил Сонхва, но его рука всё же потянулась к указанному свитеру. Он был мягким и уютным, и Сонхва осознал, что Юнхо прав — свитер идеально сидел на нём. — А ты и не выглядишь, ты просто… милый, — произнёс Юнхо, подойдя ближе и взяв со спинки стула тёмно-синий шарф. — Вот, возьми это и надень. На улице сильный ветер. Прошлой осенью ты потом две недели шмыгал носом, потому что тебя продуло. Он аккуратно обернул шарф вокруг шеи Сонхва, его пальцы легко справились с тканью. Он стоял так близко, что Сонхва мог разглядеть каждую ресницу на его опущенных веках, почувствовать тепло, исходящее от его тела, и аромат его одеколона — свежий, с нотками бергамота и кедра. — Я… я могу сам, — выдохнул Сонхва, и его голос прозвучал слабее, чем он ожидал. — Знаю, — просто ответил Юнхо, закончив завязывать шарф свободным, но аккуратным узлом. Он похлопал Сонхва по плечу, и это широкое прикосновение ладони сквозь тонкую ткань свитера обожгло, словно доброе намеренное увечье. — Но я быстрее. Всё, идём, а то опоздаем на «Экономику предприятия» к старому Паку. Он меня терпеть не может. Одной рукой он подхватил свой вместительный рюкзак, а другой, как обычно, осторожно провёл по голове Сонхва, слегка взъерошив его волосы. — Юнхо! — воскликнул Сонхва, вырываясь из объятий, его щёки покраснели от смущения. — Перестань меня трогать! — Не могу удержаться, — рассмеялся Юнхо, открывая дверь. — Идём, кролик! Дорога до учебного корпуса была для Сонхва ежедневным испытанием на прочность. Юнхо шагал широкими, размашистыми шагами, и Сонхва приходилось поспевать за ним, чтобы не отставать. Однако хуже всего было не это, а внимание, которое они привлекали. Девушки и даже некоторые парни оборачивались, провожая Юнхо восхищёнными или заинтересованными взглядами. Но затем их глаза неизбежно останавливались на Сонхва, и в них читалось лёгкое недоумение: «А это что за малыш с ним? Младший брат?» — Привет, Чон Юнхо! — раздался голос сбоку. К ним подошли два парня из футбольной команды. — Представляешь, вчера после тренировки... Они оживлённо обсуждали какой-то гол, и Сонхва автоматически отступил на полшага назад, став почти незаметным. Он засунул руки в карманы пальто и сжал кулаки. Он уже привык к этому. Он должен был привыкнуть. — Итак, ты сегодня вечером свободен? — уточнил один из ребят, Киджон. — Да, — с улыбкой ответил Юнхо. — У меня нет никаких планов. Разве что накормить этого зайца ужином, — он с добротой ткнул большим пальцем в сторону Сонхва. Киджон бросил на Сонхва беглый, безразличный взгляд. «Зайца». Да. — Тогда приходи к нам в общежитие. У нас будет турнир по FIFA, и мы угостим тебя пивом. — Хорошо, договорились, — кивнул Юнхо, и ребята ушли. Они продолжали идти в тишине. В Сонхва нарастало ощущение чего-то горького и колючего, словно в нём поднималась волна негодования. — Ты не собираешься идти? — спросил он сам себя, не поднимая глаз от земли. — Куда? А, на FIFA? Наверное, пойду. А что? — Ничего. Просто. Юнхо замедлил шаг и посмотрел на него с искренним удивлением. — Ты что, обиделся? Мы же просто поиграем пару часов. Ты можешь присоединиться, если хочешь. «Присоединиться». К компании, где он будет чувствовать себя неловко, где над его неумением играть будут добродушно подшучивать. Все будут обращать внимание на Юнхо, а он снова станет тем самым «кроликом», «зайцем», «малышом». — Не хочу, — коротко ответил Сонхва. — Как знаешь, — сказал Юнхо, пожав плечами. Это безразличие, которое отразилось на его лице, было для Сонхва куда более болезненным, чем любая насмешка. Он снова заговорил о чём-то постороннем, но Сонхва уже не слушал. Лекция прошла как в тумане. Сонхва сидел у окна, а Юнхо расположился через проход, вальяжно развалившись на стуле и что-то быстро печатая в ноутбуке своим размашистым и небрежным почерком. Иногда он передавал Сонхва записки с забавными шутками или рисунками, изображающими преподавателя в смешном виде. Однако сегодня Сонхва лишь молча комкал эти записки и прятал в карман. Когда прозвенел звонок, Юнхо потянулся, и его рука едва не коснулась девушки, сидящей впереди. Она сразу же покраснела. — Уф, как же скучно. Пойдём в столовую? Я ужасно проголодался. — Он обернулся к Сонхва, и его улыбка внезапно исчезла, сменившись лёгкой озадаченностью. — Эй, Сонхва, с тобой всё в порядке? Ты какой-то бледный. Он наклонился, стараясь поймать взгляд Сонхва. Но Сонхва отвернулся. — Всё хорошо, просто болит голова. Пожалуй, я пропущу обед и отправлюсь в библиотеку. — Что? Но ты же почти ничего не ел утром! — возмутился Юнхо, нахмурившись. Его обычно безмятежный лоб пересекла вертикальная складка. — Я куплю тебе булочку, и ты сможешь съесть её в читалке. — Не стоит, — произнес Сонхва более резко, чем намеревался, вставая. — Лучше позаботься о своем вечере. Он заметил, как в глазах Юнхо отразилось искреннее недоумение, почти растерянность. Этот взгляд, который Сонхва обычно находил очаровательным, теперь вызывал у него лишь раздражение. — Ты… ты точно обиделся, — тихо произнёс Юнхо. — Нет, просто голова болит. Увидимся вечером. И Сонхва, не глядя на него, быстро направился к выходу из аудитории, оставив высокую фигуру Юнхо стоять среди расходящихся студентов. Он ощущал на своей спине тяжёлый и вопросительный взгляд. Впервые за долгое время Сонхва сделал шаг, чтобы создать между ними дистанцию. И этот шаг отозвался в его душе леденящей, пугающей пустотой. Но и странным, горьким удовлетворением. Возможно, так и должно быть. Возможно, пришло время перестать быть лишь тенью этого сияющего солнца, даже если эта тень — самое тёплое место, которое он знал. Университетская библиотека была огромна и занимала несколько этажей. Сонхва выбрал самый дальний и тихий уголок на третьем этаже, где царил полумрак и пахло старыми книгами и пылью. Он устроился в глубоком кресле у окна, за которым уныло плыли осенние тучи. Перед ним лежал учебник по макроэкономике, но он не мог сосредоточиться. Слова расплывались перед глазами, а в ушах всё ещё звучал его собственный голос, резкий и несвойственный ему: «Позаботься лучше о своём вечере». «Что же я наделал? — спрашивал он себя, сжимая пальцами виски. — Он всего лишь хотел поиграть в FIFA. Он всегда такой. Он ни в чём не виноват». Однако тут же появлялась другая, тёмная мысль: «Я виноват. Виноват в том, что он такой… такой Юнхо. В том, что все обращают на него внимание. В том, что рядом с ним я просто удобная подставка для его ладони. Малыш. Кролик». Он вздохнул, и звук получился прерывистым и жалобным. В такие моменты он ненавидел себя за свою слабость и глупую, одностороннюю привязанность, которая словно засела в нём с того самого дня, когда он, будучи первокурсником, заблудился в коридорах. Тогда этот гигант с широкой улыбкой на лице показал ему дорогу, а потом нёс его чемодан до самой комнаты, болтая без умолку. Внезапно тишину нарушил громкий грохот, словно с верхней полки упала целая стопка книг. Сонхва вздрогнул и обернулся. В пяти метрах от него из-за стеллажа появился молодой человек. Он не был таким высоким, как Юнхо, но всё же выше Сонхва. Подтянутый, в модном спортивном костюме, с ярко-рыжими волосами, которые, казалось, были явно ненатуральными и торчали в разные стороны, он с явным азартом искал что-то на полках, бормоча себе под нос. — Где же ты, негодяй… А, вот ты где! Парень с радостью вытащил увесистый том, но не рассчитал свои силы. Книга выскользнула из его рук, описала в воздухе дугу и с глухим стуком приземлилась на пустой соседний стол, едва не задев чашку Сонхва с холодным чаем. — Ой! — воскликнул рыжий, схватившись за голову. Он тут же бросился к столу Сонхва. — Прости, прости! Я не хотел! Ты не пострадал? Он говорил быстро, отрывисто, и его лицо, усыпанное веснушками, выражало сильное беспокойство. Его большие карие глаза были невероятно подвижны. — Я… со мной всё в порядке, — пробормотал Сонхва, отодвигая свою чашку. — Ничего не пролилось. — Фух, слава Богу! — парень выдохнул с заметным облегчением и сразу же протянул руку для приветствия. — Меня зовут Чон Уён, я учусь на втором курсе факультета медиа-коммуникаций. А ты, должно быть, Пак Сонхва с экономического, да? Тот самый, кто всегда ходит с этим красавчиком Чон Юнхо? Сонхва почувствовал, как его щеки заливаются румянцем. Даже в этом укромном уголке библиотеки его знали как спутника Юнхо. Он нехотя пожал протянутую руку. Ладонь Уёна была тёплой, а его рукопожатие — крепким и энергичным. — Да... это я. — Здорово! — Уён, не дожидаясь приглашения, сел в кресло напротив, небрежно бросив свою увесистую книгу на стол. — Я несколько раз видел тебя и всегда удивлялся, какие у вас разные характеры. Как Инь и Ян. Или как панда и… э-э… кажется, кролик? Ты действительно похож на кролика, это комплимент! Сонхва просто уставился на него. Этот человек излучал столько энергии, что она, казалось, физически нарушала тишину библиотеки, словно звуковая волна. — Ты… очень прямолинейный, — выдавил он наконец. — Да, все мне так говорят! — Уён широко улыбнулся, и его лицо сразу стало таким беззаботным. — А что скрывать? Я вот искал книгу для проекта по визуальным коммуникациям. Скукотища смертная, но нужно. А ты что тут в одиночестве? Обычно вы с твоим ретривером не разлей вода. Поссорились? Вопрос был задан с такой непосредственностью и искренним любопытством, что Сонхва на мгновение растерялся. Он не привык, чтобы кто-то, кроме Юнхо, проявлял такой живой интерес к его делам. — Нет… не то чтобы… — Он смутился, водя пальцем по обложке учебника. — Просто… захотелось побыть одному. — Всё понятно! — Уён с серьёзным видом кивнул, словно Сонхва изрёк истинную мудрость. — Иногда от людей, которые постоянно в движении и полны энергии, как твой друг, можно устать. Иногда нужно и самому побыть в тишине, чтобы подзарядиться. Сонхва снова посмотрел на него с удивлением. Уён, казалось, читал его мысли. — Что-то вроде того, — тихо согласился он. — Я всё понимаю! — подмигнул Уён. — У меня был похожий друг: душа компании, всеобщий любимец. Но я осознал, что после общения с ним мне нужно два дня тишины, чтобы прийти в себя. Это нормально. Вы просто разные. Он говорил это без малейшего осуждения, словно речь шла о погоде. И в этой простоте, которая исходила от него, было что-то освобождающее. — Тебе не кажется, что это довольно необычно? — внезапно спросил Сонхва. — То, что мы вообще дружим? Уён рассмеялся, но негромко, словно помня о том, где находится. — Послушай, дружба не определяется «похожестью». Она основана на гармонии и балансе. Я уверен, что он заряжает тебя своей энергией, а ты, вероятно, успокаиваешь его своей… спокойной аурой, словно кролик. Можно сказать, что ты его заземляешь, но в хорошем смысле. «Заземляешь». Никто никогда не говорил о нём в таком тоне. Не как о «бремени», «малыше» или «странном придатке», а как о неотъемлемой части равновесия. — Спасибо, — произнёс Сонхва, не ожидав от себя таких слов. — За… за такую поддержку. — Не за что! — Уён махнул рукой. — Слушай, а хочешь, мы выйдем отсюда? Я умираю от голода, а в столовой сейчас должны быть пельмени по-корейски. Это моя слабость. Составишь мне компанию? Одинокому кролику вредно сидеть в темноте, ещё и в депрессию впадёшь. Сонхва сомневался. Перспектива вновь оказаться в шумной столовой, где он мог встретить Юнхо, вызывала у него беспокойство. Однако, с другой стороны... Уён настойчиво приглашал его. Не Юнхо и его спутника, а именно его, Сонхва. И делал он это так естественно, как будто это было самым обычным делом в мире. — Я… — он начал. — Отлично, договорились! — перебил Уён, вероятно, посчитав, что колебания — это знак согласия. Он быстро встал, взял свою книгу и начал ходить между стеллажами, ожидая, что Сонхва последует за ним. — Только давай быстрее, а то всё разберут! Кстати, я знаю отличный способ незаметно взять двойную порцию соуса... Сонхва машинально собрал свои вещи и последовал за этим внезапным рыжеволосым ураганом. Он чувствовал себя очень странно. Ссора с Юнхо, если это можно было назвать ссорой, все еще не давала ему покоя, и тяжесть от неё лежала в его желудке холодным камнем. Но поверх этого начинало зарождаться новое, странное чувство — лёгкое, почти щекотливое любопытство. Кто этот Чон Уён? Почему он так легко смог нарушить его одиночество? И что будет, когда об этом узнает Юнхо? Спускаясь по лестнице вслед за неутомимым Уёном, Сонхва впервые за долгое время ощутил, что он — не просто тень. Он был отдельным человеком, с которым только что заговорил и почти подружился кто-то новый. Это осознание одновременно пугало и невероятно захватывало его. Он улыбнулся про себя, крепче сжав в руках свою сумку. Когда они вышли из библиотеки, осенний ветер тут же набросился на Сонхва, словно холодные пальцы. Он сильнее укутался в шарф, который... который повязал ему Юнхо. Сонхва поморщился, но не стал его развязывать. Уён шёл рядом, увлечённо рассказывая о корейских пельменях. Его голос звучал так страстно, словно он читал поэму. — ... и самое главное, понимаешь, не сам пельмень, а соус к нему! В столовой, конечно, не шедевр кулинарии, но если правильно попросить тётку за вторым раздаточным окном, она сделает тот самый соус — с перцем и кунжутом. Ой, Сан-а! Уён внезапно остановился, и на его лице, обычно таком подвижном и экспрессивном, засияла тёплая, совсем не беззаботная улыбка. Сонхва посмотрел вперёд и увидел юношу, который стоял под голым деревом у тропинки. Сонхва был знаком с Чхве Саном. Они посещали один и тот же факультатив по истории искусств, и Сан всегда сидел на последнем ряду. Это был худощавый молодой человек с бледной, почти фарфоровой кожей, чёрными волосами, прямыми как смоль, и острыми чертами лица. Но больше всего запомнился его взгляд — отстранённый и тяжёлый, словно он оценивал людей и предметы без особого интереса. В студенческом фольклоре о нём ходили легенды: якобы он видел призраков, или был гением киберпанка, или просто мизантропом. Сонхва всегда немного побаивался его и старался держаться подальше. Однако в этот раз всё было иначе. Услышав голос Уёна, Сан медленно повернул голову. И его лицо словно озарилось изнутри. Суровые и острые черты смягчились, а тёмные глаза, обычно напоминавшие два кусочка чёрного льда, словно оттаяли и засветились тёплым, почти нежным светом. На тонких губах появилась улыбка — маленькая, застенчивая, но невероятно искренняя. Он был похож на ночной цветок, внезапно раскрывшийся под лучами единственного солнца. — Уёни, — произнес Сан тихим, низким голосом, который совсем не испугал. — Ты так громко разговариваешь, что слышно за полкорпуса. — Да, это моя суперсила! — без тени смущения воскликнул Уён, подбегая к нему. Казалось, он совсем не боялся ни холодного взгляда Сана, которого сейчас не было видно, ни его репутации. — Почему ты стоишь здесь? Замерзаешь же, ты всегда одеваешься не по погоде. — И, почти не раздумывая, Уён снял свой яркий кислотно-зелёный шарф и обмотал его вокруг шеи Сана поверх его собственного, тёмного. Его движения были быстрыми и практичными, но в них сквозила такая привычная нежность, что у Сонхва перехватило дыхание. Сан не стал возражать, когда его укутали, лишь слегка нахмурив брови, но это была скорее формальная реакция. — Мне не холодно, — сказал он. — Неправда. У тебя уши покраснели. Я же тебя знаю, — заметил Уён, похлопав его по плечу, и тут же обернулся к Сонхва, который стоял рядом, чувствуя себя посторонним наблюдателем на этой личной сцене. — О, Сан, это Сонхва! Пак Сонхва с экономического факультета. Тот самый. Сонхва, это Чхве Сан, мой… Ну, самый лучший человек. С факультета информатики. Сан обратил свой взгляд на Сонхва. Лед в его глазах снова появился, но не был таким острым, как обычно. Скорее, он был нейтральным и оценивающим. — Мы знакомы, — кивнул Сан. — Я изучал историю искусств. — Ах, точно! — Уён посмотрел на Сонхва с новым интересом. — Значит, ты изучаешь не только экономику? Это замечательно. Мой друг Сан тоже эстет, хоть и выглядит как хакер из плохого триллера. Сан тихо вздохнул, словно это была его обычная реакция на выходки Уёна. — Идёте есть? — спросил он, игнорируя комментарий. — Да! На пельмени! Ты идёшь с нами? — Уён сразу же вцепился в рукав Сана, словно боялся, что тот исчезнет. Сан перевёл взгляд с Сонхва на радостное лицо Уёна и, наконец, коротко кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Отлично! Тогда вперёд, вчетвером! — весело воскликнул Уён, уже шагая вперёд и увлекая за собой немного сопротивляющегося Сана. — В-вчетвером? — неуверенно переспросил Сонхва, поспешая за ними. — Ну да! Мы с Саном, ты и твой ретривер! — Уён указал пальцем вперёд. Сонхва ощутил, как кровь отливает от его лица. В этот момент из главного входа в столовую появилась высокая, хорошо знакомая фигура. Чон Юнхо. Он стоял, засунув руки в карманы джинсов, и, нахмурившись, смотрел вдаль. Рядом с ним собрались те самые футболисты, но, казалось, он их не слышал. Его взгляд был... потерянным. Сонхва редко видел его таким. Юнхо внезапно повернул голову, и его рассеянный взгляд, блуждая по сторонам, остановился на чём-то определённом. Он увидел Сонхва и его спутников. Обычно тёплые и добрые глаза Юнхо расширились, а затем сузились. Он выпрямился во весь свой внушительный рост, и его лицо стало непроницаемым. Медленно, но уверенно он направился к ним, обходя группу футболистов, которые перестали болтать и с любопытством наблюдали за происходящим. — О-о-о, — произнес Уён, наблюдая за приближением Юнхо с интересом ученого, изучающего редкий вид. — А вот и главный герой. Кажется, он не в духе. Сан, сохраняя молчание, отступил на полшага назад, вновь приняв свою обычную отстранённую позу. Однако его глаза внимательно следили за Сонхва. Юнхо подошёл и остановился так близко, что Сонхва снова пришлось поднять голову, чтобы встретить его взгляд. В воздухе повисло напряжённое молчание. — Сонхва, — произнёс Юнхо. Его голос был тихим, но в нём не было привычной бархатистости. Он звучал ровно, почти монотонно. — Ты сказал, что у тебя болит голова и ты в библиотеке. — Я... я был там, — с трудом выдавил Сонхва. — А теперь уже нет, — констатировал Юнхо. Его взгляд скользнул по Уёну, задержался на его руке, всё ещё державшей рукав Сана, и вернулся к Сонхва. — Ты познакомился с новыми... друзьями? Вопрос прозвучал довольно странно. Он не был задан в форме «кто это?», а с едва заметной, но явственной ноткой, которая отличалась от обычного любопытства. — Э-это Чон Уён, а это Чхве Сан, — быстро представил Сонхва, ощущая, как под взглядом Юнхо по его спине пробегает холодок. — Мы... мы случайно встретились. — Очень приятно! — громко и без тени смущения воскликнул Уён, отпуская Сана и протягивая руку Юнхо. — Вы, должно быть, и есть тот самый легендарный золотистый ретривер? Я много о вас слышал! Юнхо медленно, словно нехотя, пожал протянутую руку. Его ладонь накрыла руку Уёна, и на мгновение между ними возникло странное напряжение — не враждебное, но наполненное соревновательным духом. — Чон Юнхо, — произнёс он, слегка поклонившись. Затем он кивнул Сану, который в ответ лишь слегка склонил голову, и его лицо снова стало невозмутимым. — Мы как раз собирались на пельмени, — не обращая внимания на напряжённую обстановку, продолжал Уён. — Присоединяйся! Чем больше народу, тем веселее. А то твой кролик совсем загрустил, оставшись один. Когда Уён произнёс слово «кролик», оно затронуло какую-то струну в душе Юнхо. Его брови слегка приподнялись. — Он не любит, когда его так называют, — неожиданно резко сказал Юнхо, и в его голосе впервые появилась знакомая Сонхва защитная нотка. Та самая, с которой он когда-то оборачивался на глупые комментарии однокурсников. Уён приподнял брови, явно заинтересованный. — Ой, извини! Я не знал. Он просто очень похож на тебя. В хорошем смысле. Ладно, Сонхва-я, прости. Сонхва хранил молчание. Он был в смятении. С одной стороны, ему было приятно и в то же время странно слышать, как Юнхо его защищает… в присутствии кого-то другого. С другой стороны, вся эта ситуация казалась ему невыносимой. Юнхо посмотрел на Сонхва, и в его взгляде читался немой вопрос, в котором смешались обида и недоумение. «Почему ты с ними? Почему не со мной?» — казалось, спрашивали его глаза. — Я... пожалуй, всё же пойду, — тихо произнёс Сонхва, глядя в сторону. — Голова действительно раскалывается. Приятно было познакомиться, Уён-сси, Сан-сси. Он кивнул новым знакомым и, не глядя на Юнхо, быстро зашагал обратно к общежитию. Он ощущал на своей спине три пары глаз: изучающий и заинтересованный взгляд Уёна; холодный и аналитический — Сана; и самый тяжёлый, полный ранящего недоумения — взгляд Юнхо. За спиной он услышал голос Уёна, уже слегка приглушённый расстоянием: «Интересная динамика... Пойдём, Сан, я накормлю тебя. А то ты опять про обед забудешь...» В ответ раздался тихий, едва различимый голос Сана: — Не стоило этого делать. — Но почему? Ведь это было так интересно! Сонхва ускорил шаг. В его голове смешались образы: улыбающегося Сана, неудержимого Уёна и лица Юнхо, на котором он впервые заметил что-то похожее на... ревность? Нет, не может быть. Скорее всего, это была просто досада от того, что привычный порядок вещей был нарушен. От того, что его «кролик» внезапно выпрыгнул из клетки и умчался в неизвестном направлении вместе с каким-то рыжим котом. В душе Сонхва, несмотря на головную боль и чувство вины, словно тлел маленький и неукротимый уголёк чего-то нового. Это была независимость, и она пугала, но одновременно манила. Когда Сонхва вернулся в комнату в общежитии, она встретила его пустотой и тишиной. Эта тишина отличалась от той, что царила в библиотеке: она была гулкой, знакомой, но сегодня она была отягощена ожиданием. Он бросил пальто на свой стул, и его взгляд упал на вещи Юнхо, разбросанные в обычной для него небрежности: футболка на спинке стула, пара наушников на столе, конспект с размашистыми каракулями. Каждая деталь напоминала о его присутствии, о его привычном и подавляющем пространстве. Сонхва, вздохнув, подошёл к шкафу и медленно снял свитер, а затем шарф — тот самый шарф. Он сжал мягкую ткань в руках, а потом поднёс к лицу. Запах бергамота и кедра, смешанный с чем-то неуловимо своим, родным, ударил в нос, и в горле возникло внезапное, острое сжатие. Он бросил шарф на кровать, как будто тот обжёг его пальцы. «Что я творю?» — в отчаянии подумал он. Его поведение было похоже на капризность ребёнка. Юнхо не сделал ничего плохого. Он просто был собой — солнечным, общительным и немного бесцеремонным Чон Юнхо, который три года назад взял его под своё крыло и с тех пор не отпускал. И в этом была проблема — он не отпускал. Он приручил Сонхва, и теперь тот чувствовал себя его ручным кроликом, который боится выпрыгнуть из клетки, даже если дверца приоткрыта. Он сел на свою кровать, обхватив голову руками. Перед его глазами мелькали то улыбающийся Сан, преображённый одним лишь появлением Уёна, то растерянное лицо Юнхо в столовой. Этот контраст был мучительным. Уён и Сан — они были парой. Странной, полной контрастов, но всё же парой. Они нашли друг в друге что-то, что делало их цельными. А что было у него с Юнхо? Удобство? Привычка? Односторонняя связь... Его размышления были прерваны резким и громким стуком в дверь. Это был не лёгкий и ритмичный стук, который издавал Юнхо, когда был занят, а тяжёлый и настойчивый. — Сонхва! Открой, я знаю, что ты здесь! Голос Юнхо. Но не такой, как обычно, не тот бархатный баритон, а низкий, напряжённый, с металлическими нотками. Сердце Сонхва дрогнуло, и он замер, затаив дыхание. — Пак Сонхва, я сказал, открой! Или мне ломать дверь? Его тон не оставлял сомнений в серьёзности его намерений. Сонхва медленно встал, ноги его были словно ватные. Он подошёл к двери и, преодолев сопротивление, распахнул её. Юнхо заполнил собой весь дверной проём. Он был без куртки, в одной рубашке, которая, казалось, вздулась на его груди от быстрой ходьбы или чего-то ещё. Его волосы были ещё более растрёпаны, словно он постоянно проводил по ним рукой. А его глаза… Они горели. Не тем тёплым, добрым светом, а каким-то внутренним огнём, смесью гнева, растерянности и чего-то ещё, что Сонхва не мог определить. — Ты, — произнёс Юнхо, переступая порог и заставляя Сонхва невольно отступить. Он с такой силой захлопнул дверь, что стены задрожали. — Не хочешь объяснить, что это было? — Что? — слабо спросил Сонхва. — Всё! — воскликнул Юнхо, его движения были резкими и неожиданными. — Ты покидаешь лекцию, ссылаясь на головную боль, а через час я вижу тебя в компании рыжего, словно фейерверк, и мрачного, как готический принц! Ты собираешься есть пельмени с ними, не так ли? Со мной ты не хочешь, а с ними — пожалуйста! — Они… они просто пригласили, — защищался Сонхва, отступая к своему столу, пока Юнхо наступал на него. — А ты был со своими друзьями… — Какая разница, с кем я был? — почти прорычал Юнхо, и Сонхва вздрогнул. Он никогда не слышал, чтобы Юнхо повышал на него голос. — Ты всегда мог подойти! Ты всегда мог сказать! Вместо этого ты обиженно делаешь вид и бежишь заводить новых друзей! — Я не специально! Мы просто случайно встретились в библиотеке! — Голос Сонхва задрожал, и в нём послышались слёзы, которых он так боялся. — Почему я не могу общаться с другими людьми? Почему всё всегда должно быть только с тобой? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неловкий. Юнхо замер, словно его гнев столкнулся с невидимой преградой. Он посмотрел на Сонхва, на его покрасневшие глаза и сжатые в кулаки пальцы, и что-то в его взгляде изменилось. — Потому что… — начал он, и его голос снова стал тише, но не более мягким. — Потому что мы лучшие друзья. И… и соседи по комнате. Мы всегда всё делаем вместе. — «Всегда всё» — это ты делаешь, что хочешь, а я тебя сопровождаю! — выпалил Сонхва, и слова, которые копились в нём годами, наконец вырвались наружу. — Ты идёшь на футбол — я сижу на трибуне. Ты отправляешься с одногруппниками в бар — я иду с тобой, потому что ты меня позвал. Ты решаешь посмотреть фильм — мы смотрим то, что хочешь ты. А когда я хочу чего-то… Когда я просто хочу побыть один, ты смотришь на меня так, будто я совершил преступление! Как будто сломал твою любимую игрушку! По мере того как Юнхо слушал, его лицо менялось. Гнев сменился шоком, а затем медленно нарастало леденящее осознание. — Ты… ты чувствовал себя так всё это время? — прошептал он. — Как игрушка? Сонхва промолчал. Он отвернулся, чтобы скрыть предательскую дрожь подбородка. — Сонхва, — Юнхо сделал шаг вперёд, но уже не так решительно. — Послушай… Я никогда… Я же не заставляю тебя ничего делать. Ты всегда мог сказать «нет». — Сказать «нет» тебе? — Сонхва с горечью усмехнулся, не поднимая глаз. — Ты даже не заметишь, если я скажу «нет». Ты просто улыбнешься, скажешь «ладно, кролик» и пойдешь дальше заниматься своими делами. А я... Я останусь здесь, ждать, когда ты вернешься и снова начнешь вертеть миром вокруг себя, как планета вокруг солнца. А я — просто астероид на твоей орбите. Не планета, не спутник... Просто мусор, который кружит рядом, потому что его туда затянуло. В комнате воцарилась напряжённая тишина. Слова Сонхва, произнесённые тихо, но от этого звучавшие ещё более резко, словно лезвия, повисли в воздухе. Юнхо стоял неподвижно, словно пораженный чем-то. Его тело, обычно такое расслабленное и открытое, сейчас будто сжалось. Он опустил голову, и темные пряди волос упали ему на лоб, скрывая глаза. — Я… я не знал, — наконец произнёс он, и его голос звучал хрипло и надломленно. — Я думал, что тебе тоже хорошо. Что ты… что ты рад быть со мной. Сонхва сжал зубы. Да, он был рад. В этом и заключался весь ужас. Он был счастлив находиться рядом, быть нужным, быть тем, к кому Юнхо поворачивался с улыбкой. Однако эта радость давно превратилась в зависимость, в боль, в постоянное сравнение и чувство собственной неполноценности. — Я был рад, — тихо произнёс он. — Но я устал, Юнхо. Устал быть тенью. Устал от того, что все сначала замечают тебя, а потом, возможно, меня. Устал от того, что даже моё собственное отражение в твоих глазах кажется милым и беззащитным, как у зверька. Юнхо поднял голову, и его глаза, яркие и влажные, встретились с взглядом Сонхва. Никогда прежде Сонхва не видел, чтобы Юнхо плакал, даже близко к этому. — Как ты хочешь, чтобы я тебя воспринимал? — спросил он, и в его голосе звучала искренняя, словно детская растерянность. Этот вопрос поставил Сонхва в тупик. Как он хочет? Он и сам не знал ответа на этот вопрос. Он просто хотел… быть собой. Не «кроликом при Юнхо», а Пак Сонхва. Но кто он такой, если смотреть на него не через призму их дружбы? — Я не знаю, — честно признался он, присаживаясь на край кровати. — Наверное, сначала мне нужно самому во всём разобраться. Юнхо медленно кивнул, словно принимая горькое лекарство. Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь смахнуть невидимую пыль или, возможно, скрыть навернувшиеся слёзы. — Значит, ты хочешь… пространства? — он произнёс это слово с такой болью, будто оно было отравлено. Сонхва пристально взглянул на него — на своего лучшего друга, на человека, который стал для него целым миром. Возможно, случайно, этот мир превратился в золотую клетку. — Я не знаю, чего хочу, — повторил он. — Но, кажется… да. Мне нужно немного пространства. Чтобы побыть одному, подышать свежим воздухом и понять, кто я, когда ты не рядом. Юнхо снова кивнул и сделал шаг назад, к двери. В его движениях чувствовалась необычная осторожность, словно он боялся разрушить что-то хрупкое. — Хорошо, — тихо произнёс он. — Я… пожалуй, пойду к ребятам. На матч по FIFA. Он повернулся к двери, взялся за ручку, но не спешил открывать её. — Сонхва, — произнес он. — Да? — спросил Сонхва. — Я никогда не думал о тебе как об игрушке или мусоре. С этими словами он вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Сонхва остался один в тишине, которая теперь казалась ему оглушительной. Он упал на спину на кровать и уставился в потолок. На душе было пусто и холодно, как в вымершем доме. Он только что выгнал из своей жизни солнце и теперь боялся, что никогда больше не согреется. Но где-то глубоко внутри, под слоем страха и боли, шевелилось крошечное, упрямое чувство — облегчение. Как будто он наконец-то выдохнул воздух, который задерживал годами. ㅡㅡㅡ В комнате царили густые, почти осязаемые сумерки. Сонхва лежал на спине, не шевелясь и глядя в потолок. За окном краски сменялись с багрово-оранжевых на глубокий индиго. Тишина была настолько гнетущей, что в ушах начинал звенеть. Он привык к фоновому шуму Юнхо: к его дыханию, скрипу кровати, клацанью клавиатуры и бормотанию. Теперь же ничего этого не было. Вокруг царила лишь пустота. Он встал и автоматически включил настольную лампу. Тёплый жёлтый свет осветил лишь небольшой участок его стола, подчеркнув темноту в остальной части комнаты. Второй стул у другого стола был пуст — стул Юнхо. На лице Сонхва неожиданно появилась горячая слеза. Затем ещё одна. Он не всхлипывал и не рыдал — слёзы текли беззвучно, оставляя мокрые солёные дорожки на висках и в волосах. Он не пытался их смахнуть. Пусть текут. Возможно, они смоют из него эту ноющую, тупую боль под рёбрами, это чувство, будто он совершил что-то непоправимое, отрезал себе часть тела. Он протянул руку к телефону, который лежал у него в ногах на кровати. Экран осветил его заплаканное лицо в темноте. Ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Юнхо не писал и не звонил. Сонхва открыл их с Юнхо чат. Последнее сообщение было от него самого, утром: «Не забудь ключ». Юнхо ответил смайликом с подмигивающим котом. На этом всё. Сонхва закрыл чат, словно обжёгся. Он бесцельно листал ленту социальных сетей, но изображения и тексты не вызывали у него интереса. Внезапно его пальцы сами набрали в поиске «Чон Уён». Аккаунт был найден почти сразу — яркий, с броской аватаркой, на которой Чон Уён корчил рожицу на фоне граффити. Сонхва немного поколебался, но всё же нажал на кнопку «Написать сообщение». Он и сам не понимал, зачем это сделал. Возможно, просто чтобы... чтобы поговорить с кем-то из нового, современного мира. Мира, который находился за пределами этой комнаты и её тягостной тишины. Сонхва (21:47): Здравствуйте. Это Пак Сонхва. Из библиотеки. Ответ последовал незамедлительно, словно Уён только и ждал его. Уён-ураган (21:47): О, привет, кролик! Наконец-то ты вернулся! А почему ты так официально здороваешься? Мы же теперь почти друзья по несчастью, которых твой ретривер напугал до полусмерти! 😄 Сонхва (21:48): Прошу прощения за сегодняшний день. За неловкость. Уён-ураган (21:48): Не стоит! Это было самое интересное событие за весь день. Мы с Саном потом целый час обсуждали эту тему. Кстати, он сказал, что у тебя «уязвимая, но интересная энергетика». Это высшая похвала от него, между прочим. Сонхва (21:49): Правда? Уён-ураган (21:49): Конечно! Сан не любит говорить лишнее. Ну, как у тебя дела? Ретривер уже вернулся? Спокойно спит на своей кровати? Сонхва замер, его пальцы неподвижно застыли над экраном. На глаза снова навернулись слёзы, и он смахнул их тыльной стороной ладони. Сонхва (21:50): Нет, его нет. Уён-ураган(21:50):... Уён-ураган(21:51): О, так значит, всё же состоялся Большой Разговор™? Сонхва(21:51): Можно сказать и так. Уён-ураган(21:52): И теперь ты сидишь один в темноте и плачешь в подушку, не так ли? Прямота Уёна снова застала Сонхва врасплох. Казалось, этот человек способен читать мысли на расстоянии. Сонхва (21:52): Я не плачу. Уён-ураган (21:53): Ну хоть какой-то прогресс! Слушай, хочешь, я буду твоим ночным дежурным психологом? Услуга бесплатная. Но предупреждаю, методы у меня не совсем обычные. Сонхва (21:54): Зачем тебе это? Уён-ураган (21:54): Потому что мне скучно! Сан уснул, как сурок. А мне не хочется спать. И потому что ты мне интересен. И потому что я вижу, что ты на грани. Итак, вот первое задание от доктора Уёна: опиши свою комнату. Прямо сейчас. В деталях. Сонхва с недоумением посмотрел на экран, затем обвёл взглядом комнату, погружённую в темноту. Это было странное, почти сюрреалистичное задание. Но он начал печатать. Сонхва (21:56): В комнате темно. Горит лишь моя настольная лампа, отбрасывая круг света на конспекты и чашку. Другая половина комнаты погружена в тень. На стуле у соседнего стола висит его футболка — чёрная, с номером 10. Верхняя кровать пуста, одеяло скомкано. Из окна виднеется фонарь во дворе и ветви дерева, которые мерно покачиваются на ветру. Тишина. Такая глубокая и умиротворённая. Уён-ураган (21:57): Удивительно поэтично и одновременно депрессивно. Словно начало indie-драмы. Что ж, задание второе: встань, подойди к окну и опиши, что ты видишь под фонарём. Не само дерево, а именно его силуэт под светом. Сонхва, немного поколебавшись, встал с кровати и подошёл к окну. Он прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь справиться с волнением. Сонхва (21:59): На улице стоит пустая скамейка. Кажется, на ней лежит пакет. А на асфальте мелом нарисован стёртый детский рисунок — котик, кажется. Уён-ураган (22:00): Прекрасно! Видишь, мир не ограничивается твоей тёмной комнатой и забытой футболкой. Там есть и скамейки, и пакеты (возможно, с сокровищами!), и нарисованные котики. Задание третье: найди в своей комнате три предмета, которые принадлежат только тебе. Не Юнхо. Только тебе. Сонхва обернулся, его взгляд скользнул по полкам. Он взял телефон и начал ходить по комнате, освещая полки фонариком. Сонхва (22:03): У меня есть маленькая керамическая фигурка кролика, которую мне подарила сестра. Ещё у меня есть толстая книга по истории средневековой архитектуры, это мой элективный предмет. И... набор цветных ручек-кисточек для скетчей. Уён-ураган (22:04): Ух ты! Ты рисуешь? Это так здорово! И архитектура! Я всегда думал, что ты скрываешь в себе таланты, которые только и ждут, чтобы их обнаружили! Покажи мне какой-нибудь свой скетч! Сонхва ощутил на своих губах лёгкую улыбку — первую за сегодня. Он сел за стол и открыл тетрадь с плотными листами. В ней были наброски зданий из учебника, а в углу — едва заметный рисунок. Это была спина высокого человека, сидящего на подоконнике, освещённая закатом. Сонхва никогда раньше не осмеливался рисовать лицо. Он сфотографировал страницу с архитектурными эскизами, выбрав ту, на которой не было этого рисунка, и отправил фото. Уён-ураган (22:07): Великолепно! Это же собор в Шартре? Я видел его в какой-то игре! Как замечательно передано ощущение масштаба! Итак, слушай внимательно. Ты не просто «кролик при Юнхо». Ты — Пак Сонхва, любитель архитектуры, скрытый художник, владелец керамического кролика и цветных ручек. И ты только что сделал первый шаг к тому, чтобы выйти из тени. Даже если этот шаг — всего лишь разговор в чате с каким-то рыжим и слегка не в себе. Когда Сонхва читал эти строки, в его сердце разливалось тепло. Небольшая часть его души, которая казалась замёрзшей, постепенно оттаивала. Сонхва (22:09): Спасибо, Уён. Правда. Уён-ураган (22:10): Не за что! Мне самому интересно. Ну что, как ощущения? Всё ещё хочется плакать? Сонхва (22:11): Уже нет. Просто... пусто. И страшно. Уён-ураган (22:12): Это нормально. Пустота — это чистый лист. Страшно — потому что непривычно. Но это лучше, чем быть несчастным в привычной, удобной клетке. Поверь мне. Я знаю. Воцарилась тишина. Сонхва пристально вглядывался в эти слова. «Я знаю». Сонхва (22:14): А у вас с Саном всегда так? Вы такие разные. Уён-ураган (22:15): Да. Я как пожар в цирке, а он — как тишина в библиотеке редких книг. Но мы нашли баланс. Он не пытается меня подавить, а я не сжигаю его дотла. Я помогаю ему выйти в мир, а он останавливает меня, когда я уже готов с разбегу влететь в закрытую стеклянную дверь. Это работает. Но чтобы это работало, нужно видеть в другом человеке личность, а не продолжение себя или свою игрушку. Кажется, твой ретривер только сейчас начал это осознавать. Сонхва (22:17): Думаешь? Уён-ураган(22:18): Я знаю. По тому, как он смотрел на тебя. Это был не просто взгляд на вещь. Это был взгляд человека, который вдруг осознал, что его солнце может взойти и без него. И ему это не понравилось. В хорошем смысле. Разговор продолжался ещё несколько часов. Они говорили обо всём и ни о чём одновременно. О музыке, о глупых преподавателях, о том, какой соус к пельменям всё же самый лучший. Уён делился забавными историями из своей жизни, а Сонхва, постепенно присоединяясь к беседе, тоже начал делиться своими. Он даже отправил тот самый рисунок, который был в уголке страницы. Уён заметил: «Чувствуется, что рисунок сделан с душой. И со спины он тоже ничего так)». Когда за окном начало светать, а глаза стали слипаться, Уён завершил последнее дело. Уён-ураган (03:21): Ладно, дорогой, мне пора спать. Иначе Сан утром будет ворчать, что я «нарушаю циркадные ритмы». Запомни: ты сегодня молодец. Всё будет хорошо. Если тебе будет совсем плохо, пиши мне. Я же ночная сова. Спокойной ночи, Пак Сонхва. Сонхва (03:22): Спокойной ночи, Чон Уён. Спасибо тебе. Он выключил телефон и отложил его на стол. В комнате всё ещё было тихо и пусто, но теперь эта пустота не давила на него. Она стала просто пространством для новых возможностей. Его глаза закрылись сами собой. Перед сном его последней мыслью было не «где Юнхо?», а «может быть, завтра я дорисую тот скетч. И попробую тот соус, о котором говорил Уён». Дверь в комнату так и не открылась. Юнхо не вернулся. Но впервые за много лет Сонхва заснул один, не чувствуя себя покинутым. Он ощущал себя... самим собой. И в этом было больше надежды, чем он мог себе представить. ㅡㅡㅡ Сонхва проснулся от знакомого, но сегодня необычного звука — в замке щёлкнул ключ, и дверь тихо открылась. Лёгкий серый рассвет уже наполнял комнату, делая её безжизненно плоской. Сонхва притворился спящим, прикрыв глаза и затаив дыхание. Сквозь ресницы он увидел, как в проёме появилась высокая, слегка сгорбленная фигура. Юнхо вошёл в комнату на цыпочках, что выглядело немного забавно, учитывая его внушительные размеры. Он был одет в ту же одежду, что и накануне, рубашка была помята, а волосы, и без того растрёпанные, казались ещё более беспорядочными. Под глазами залегли тёмные тени, почти синие. Юнхо выглядел измотанным и… потерянным. Его взгляд сразу же устремился к нижней кровати. Увидев, что Сонхва, кажется, спит, Юнхо осторожно и беззвучно выдохнул. Он не стал раздеваться и включать свет. Просто сел на свой стул у стола, спиной к Сонхва. Несколько минут он сидел неподвижно, уставившись в стену, а затем медленно опустил голову на сложенные на столе руки. Его широкие плечи напряглись, а затем едва заметно дёрнулись. Сонхва понял, что Юнхо плачет. Тихо, почти беззвучно, но плачет. Этот огромный, солнечный человек, который казался неспособным на грусть, сейчас сидел, сломленный, всего в шести шагах от него. В груди Сонхва образовался ледяной ком боли. Он хотел встать, подойти к нему и что-то сказать, но его тело будто онемело. Воспоминания о вчерашнем разговоре, о его собственных горьких словах, нахлынули на него, словно волна. И эта безмолвная сцена была прямым и невыносимым следствием этих слов. Вероятно, Юнхо провёл так около десяти минут. Затем он резко встал, схватил спортивную сумку и чистую одежду и на цыпочках вышел из комнаты, направляясь, по-видимому, в душевую. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Только тогда Сонхва смог выдохнуть. Он сел на кровать, обхватив колени руками. Его сердце колотилось, словно бешеное. Он причинил боль. Намеренно. И видеть эту боль было в тысячу раз хуже, чем он мог себе представить. Он неторопливо оделся, тщательно выбирая одежду, словно это могло что-то изменить. Наконец, остановился на тёмно-зелёном свитере и чёрных джинсах. Юнхо ещё не вернулся, поэтому Сонхва вышел из комнаты и направился в столовую, хотя и не испытывал никакого желания есть. Он завтракал в полном одиночестве, сидя за маленьким столиком у окна и с тоской ковыряясь в рисовой каше. Внезапно за его спиной раздался знакомый шум — мимо проходила группа футболистов во главе с Киджоном. Они не обратили на него внимания, так как были увлечены своим разговором. — Поверь мне, он был не в себе, — говорил Киджон. — Вчера он пришёл и сел в угол, почти не пил пиво. Сказал, что поссорился с кем-то. Я спросил, с кем именно, и он, посмотрев на меня, ответил: «С Сонхва». Мы все были в недоумении. С этим своим малышом? Да они же не разлей вода! — Возможно, малыш и вырос, — с лёгкой усмешкой произнёс кто-то. — Не такой уж он и большой, — возразил другой. — Но Юнхо действительно был расстроен. Это редкое зрелище. Их голоса стихли вдали. Сонхва почувствовал, как горит лицо. «Малыш», «С этим своим». Он отодвинул тарелку, не в силах проглотить ни кусочка. Он решил прийти на утреннюю лекцию пораньше, чтобы занять место подальше. Однако, войдя в аудиторию, он обнаружил, что его обычное место у окна уже занято. На нём сидел Юнхо, погружённый в свой конспект и, казалось, не замечающий ничего вокруг. Рядом с ним было свободное место, которое раньше автоматически занимал Сонхва. Сонхва остановился у входа. Юнхо поднял голову, и их взгляды встретились на мгновение. В глазах Юнхо не было ни улыбки, ни обиды — только усталость и какая-то осторожность, словно он боялся сделать лишнее движение. Он молча кивнул, а затем снова погрузился в изучение конспекта. Сонхва почувствовал острую боль в груди. Она была сильнее, чем крик, сильнее, чем гнев. Он словно наткнулся на невидимую стену, прозрачную, но невероятно прочную. Отвернувшись, он сел на другом конце аудитории, ближе к выходу. Лекция, казалось, тянулась бесконечно. Профессор что-то бормотал о кривых спроса, но Сонхва не мог сосредоточиться на теме, постоянно замечая краем глаза Юнхо. Тот ни разу не обернулся, не попытался поймать его взгляд и не передал записку. Он просто сидел, ссутулившись, и изредка делал пометки в тетради. В этот момент он казался… меньше. Как будто его яркая аура исчезла, и без неё он был просто очень высоким и очень уставшим молодым человеком. Когда прозвенел звонок, Юнхо первым собрал свои вещи и, не оглядываясь, покинул класс. Сонхва заметил, как его высокая фигура стремительно исчезла в толпе в коридоре. Оставшись один, он почувствовал полное опустошение. В кармане зазвучала вибрация телефона. Уён-ураган (11:05): Привет, кролик! Как ты после ночи в одиночной камере? Мы с Саном сидим в кафе на первом этаже библиотеки. Чизкейк и кофе ждут, когда мы разделим их на троих. Пожалуйста, спаси нас от этой ситуации! Сонхва посмотрел на сообщение, затем на пустой коридор, по которому ушёл Юнхо. Он колебался всего секунду. Сонхва (11:06): Иду. Кафе было небольшим, но уютным. В воздухе витали ароматы кофе и свежей выпечки. Уён сидел за столиком у окна, оживлённо жестикулируя, и рассказывал что-то Сану. Тот, потягивая чай, слушал его с привычным слегка страдальческим выражением лица. Увидев Сонхва, Уён радостно замахал ему рукой. — Сонхва! Вот и наш затворник! Проходи, присаживайся. Я уже заказал тебе капучино, если ты не возражаешь. Сан сказал, что у тебя «вид человека, которому не хватает кофеина и сахара». Сан кивнул, его тёмные глаза внимательно осмотрели лицо Сонхва. — Он прав, — тихо произнёс Сан. — Ты выглядишь хуже, чем вчера. — Спасибо за комплимент, — произнес Сонхва, снимая куртку и садясь на стул. — Не за что! — Уён с радостью похлопал его по плечу. — Ну, что скажешь? Как настроение? Ретривер всё ещё на поводке или уже свободно бегает? Сонхва опустил глаза на стол. — Мы… мы не разговаривали. Он пришёл под утро, выглядел ужасно. И на лекции мы сидели… в разных концах зала. Уён присвистнул. — Это довольно жёстко, но, в целом, логично. Ты попросил дать тебе пространство, и он его предоставляет. С непривычки это может показаться игнорированием, но я думаю, что он просто не знает, как теперь себя вести. — Он плакал, — тихо произнёс Сонхва, не поднимая глаз. — Сегодня утром. Я сделал вид, что сплю, но всё равно увидел. Наступила небольшая пауза. Даже Уён на мгновение замолчал. — Ого, — наконец произнёс он, уже без привычной иронии в голосе. — Значит, наконец-то дошло. По-настоящему. Сан отпил чаю и поставил чашку на стол с тихим стуком. — Это хорошо, — произнёс он неожиданно. Все посмотрели на него. — Если бы ему было всё равно, он бы не плакал. Он бы просто злился или делал вид, что ничего не произошло. Боль — это признак того, что твои слова достигли цели. Он наконец увидел в тебе не просто игрушку, а человека, который может уйти. Сонхва смотрел на Сана, на его спокойное, бледное лицо. Его слова, произнесенные тихим, ровным голосом, звучали как странное утешение. — Но что мне теперь делать? — спросил Сонхва, и в его голосе звучала безысходность. — Жить, — пожал плечами Уён, возвращаясь к своему обычному энергичному тону. — Ходить на пары. Есть чизкейк. Рисовать свои готические соборы. Общаться с новыми интересными людьми, — он подмигнул. — Дайте ему время, чтобы всё обдумать. И себе тоже. В этот момент официант принёс три чашки кофе и огромный кусок чизкейка. Уён быстро разделил его на три части и протянул самую большую Сонхва. — Правило доктора Уёна: в состоянии кризиса сначала сахар, потом анализ. Сонхва взял вилку и откусил первый кусочек. Сладкий, сливочный вкус буквально растворился во рту. Это было… восхитительно. Так просто. Не нужно было следить за реакцией Юнхо, подстраиваться под его настроение. Он мог просто наслаждаться чизкейком, слушая, как Уён рассказывает анекдот про своего преподавателя, а Сан время от времени вставляет едкие, но меткие комментарии. Он ощущал себя странно: с одной стороны, его терзали боль и чувство вины из-за Юнхо, а с другой — он был согрет этим неожиданным, непринуждённым общением. Он поймал себя на том, что улыбается в ответ на шутку Уёна. И это была его собственная улыбка, не просто рефлекс на улыбку Юнхо — она принадлежала только ему. Возможно, это был его первый робкий и одновременно радостный шаг в пугающую неизвестность. Он отправлялся туда, где не было предначертанной роли «лучшего друга Чон Юнхо». Теперь ему предстояло самому определить, кем он станет в жизни — Пак Сонхва. ㅡㅡㅡ Уён с увлечением размахивал вилкой, рассказывая, как его преподаватель по видеомонтажу пытался поймать идеальный кадр, словно бульдозер — бабочку. В этот момент к их столику подошла пара. Первый мужчина был высоким и стройным, с идеальной осанкой. Его черты лица были утончёнными, почти женственными, но в них не было мягкости — лишь чёткость линий и холодная, оценивающая красота. Его волосы были иссиня-чёрными и гладко зачёсаны назад. Он был одет в идеально сидящее тёмно-серое пальто, поверх которого был надет тонкий свитер. Его взгляд, пронзительный и внимательный, скользил по каждому из них, словно сканируя, и остановился на Уёне. В уголках его губ промелькнуло что-то отдалённо напоминающее улыбку. — Уёни, — произнес он с тихим, бархатистым голосом, который, тем не менее, обладал какой-то необъяснимой силой. — Я искал тебя. — Ёсан-и! — воскликнул Уён, когда увидел его, его глаза буквально светились от радости, но в его позе Сонхва заметил лёгкое, едва уловимое напряжение. — Привет! Что ты здесь делаешь? — Я проходил мимо и заметил твой рыжий чуб через стекло, — ответил Кан Ёсан. Его взгляд скользнул по Сану, и он едва заметно кивнул: «Сан». Сан ответил тем же, не произнеся ни слова. Затем Ёсан с искренним интересом посмотрел на Сонхва: — А это кто? — О, это Сонхва! Пак Сонхва! — с радостью воскликнул Уён, хлопая Сонхва по спине. — Сонхва, позволь представить тебе Кан Ёсана. Он, можно сказать, моя совесть. Или, если хотите, надзиратель. Всё зависит от того, с какой стороны посмотреть. Ёсан вновь посмотрел на Сонхва, и этот взгляд был настолько проницательным и анализирующим, что Сонхва захотелось отвернуться. — Приятно познакомиться, — произнес Ёсан, и его голос слегка смягчился. — Уён имеет привычку находить… интересных людей. И она редко ошибается. За спиной Ёсана произошло движение, и оттуда вышел ещё один парень. Он был гораздо ниже, даже ниже Сонхва, и имел компактное телосложение. Однако в его присутствии ощущалась такая спокойная и непоколебимая сила, что он казался центром тяжести всей группы. У него были тёмные, коротко стриженные волосы, решительный подбородок и тёплые карие глаза, которые смотрели на мир с лёгкой, добродушной усталостью. Он носил простую тёмную худи и джинсы, которые сидели на нём так, словно это была его униформа. — А это Хонджун, — сказал Ёсан, не оборачиваясь. Однако его плечи слегка расслабились, словно он почувствовал приближение этого человека. — Моё… всё. Ким Хонджун приветливо кивнул всем, и его улыбка была искренней и гораздо более тёплой, чем у Ёсана. — Здравствуйте, — произнес он низким, приятным голосом, в котором не чувствовалось никакого напряжения. — Простите за беспокойство. Ёсан очень не любит, когда Уён встречается с незнакомцами без его ведома. Он довольно параноидальный человек. Ёсан бросил на него быстрый, колючий взгляд, но в его глазах промелькнула та самая искорка, которая быстро погасла. — Это не паранойя, это просто разумная осторожность. В прошлый раз он «случайно» познакомился с парнем, который продавал «уникальные кристаллы энергии». Уёну чуть не сняли все деньги с карты. — Но кристалл был таким красивым! — возразил Уён. — Он был сделан из окрашенного стекла, — спокойно заметил Сан, не поднимая взгляда от своего чая. Все рассмеялись, кроме Ёсана, который лишь слегка поджал губы. Хонджун пододвинул свободный стул от соседнего столика и сел рядом с Ёсаном. Их плечи почти соприкасались. Сонхва заметил, как Ёсан, почти незаметно для окружающих, наклонился к нему чуть ближе. — Вы… все знакомы друг с другом? — осторожно поинтересовался Сонхва, слегка озадаченный тем, как неожиданно увеличилась компания. — В некотором роде, — сказал Хонджун, жестом подзывая официанта, чтобы заказать эспрессо. — Ёсан и Уён дружат с детства, и это, как говорится, вечная история о том, как противоположности притягиваются. Я тоже волей-неволей оказался втянут в их отношения. А с Саном мы познакомились на факультете информатики. Он у нас настоящий гений, который любит проводить время в одиночестве. Сан усмехнулся, но не стал возражать. — Значит, ты студент? — спросил Сонхва, глядя на Хонджун. Тот выглядел совсем юным, даже моложе его. — Да, я учусь на втором курсе юридического факультета. А что, не похож? — Хонджун с лёгкой улыбкой на губах и с игривым блеском в глазах, словно бы поддразнивая, произнёс эти слова. — Все так говорят: «Ты слишком… добродушный для юриста». — Он просто притворяется, — произнёс Ёсан, отпив из чашки, которую ему молча предложил Хонджун. — За этой улыбкой скрывается острый ум, способный разбить на части аргументы любого оппонента. Я видел это. — Не стоит, — Хонджун слегка толкнул его плечом, и это движение было настолько естественным и интимным, что Сонхва снова почувствовал себя неловко. Он подумал о Юнхо и их привычных, но таких разных прикосновениях. — Сколько тебе… лет? — спросил Сонхва, не в силах сдержаться. Хонджун действительно выглядел очень молодо. — Мне исполнилось двадцать всего пару недель назад, — ответил Хонджун. — А что? — Ничего особенного… Просто мне 21 год, и через пару месяцев исполнится 22, — произнес Сонхва. Внезапно Уён разразился смехом. — О боже! Значит, ты у нас самый старший! Ну, из присутствующих. Поздравляю, ты теперь наш «хён»! А ну-ка, давайте быстренько. Возраста! — Вот так, — заключил Уён, довольный своим решением. — Значит, Сонхва-хён и Хонджун-хён — это старшие, а все остальные — младшие. О, особенно приятно будет командовать Ёсаном! Ёсан лишь слегка приподнял свою безупречную бровь. — Мечтай, — произнёс он без каких-либо эмоций. — Как же здорово! — Уён с радостью повернулся к Сонхва. — Теперь ты наш старший! Ты должен взять на себя ответственность и присматривать за нами, за этой шумной компанией. Сонхва ощутил, как его охватывает странное, немного смущающее тепло. «Старший» — никто и никогда так его не называл. Рядом с Юнхо он всегда был «младшим», «малышом», тем, о ком заботятся. А здесь… Его возраст, который всегда был лишь цифрой, внезапно обрёл для него новый, неожиданный статус. — Я… Я не уверен, что смогу быть хорошим опекуном, — пробормотал он, явно смутившись. — Не стоит беспокоиться, — сказал Хонджун. — Главная задача старшего — вовремя остановить Уёна, когда он предлагает что-то совсем уж невероятное. А ещё нужно угощать младших вкусной едой по праздникам. Всему остальному ты научишься со временем. — Хонджун прав, — неожиданно произнёс Сан. Его тёмные глаза вновь обратились к Сонхва, но на этот раз в них читалось не просто любопытство, а одобрение. — Ты держишься после вчерашнего. Это хороший знак. Ёсан, наблюдавший за этой сценой с присущей ему проницательностью, наконец спросил: — А что произошло вчера? Уён с искренней интонацией, в ярких красках и с драматическими паузами поведал историю о «кролике» и «золотистом ретривере», а также о внезапном разрыве между ними. Ёсан слушал, не перебивая, лишь изредка переводя взгляд на Сонхва. — Понятно, — произнес он, когда Уён закончил свой рассказ. — Значит, ты пытаешься выйти из тени. Это непростой путь, особенно когда тень была такой… большой и яркой. — Он ненадолго замолчал. — Когда-то и Хонджун пытался стать просто «парнем при Ёсане». Но я объяснил ему, что он либо будет сам по себе, рядом со мной, либо вообще не будет существовать. Хонджун тихо рассмеялся. — Кажется, ты объяснил мне это, когда чуть не запустил мой ужин в дверь моего же общежития. — Эффективно, — заметил Сан. Сонхва наблюдал за ними — за Ёсаном, который был похож на «добермана в болоньей шкуре», и за Хонджуном, невысоким «юристом с добрыми глазами». Между ними была та же разница в стиле, что и между ним и Юнхо, но… более гармоничная. Ёсан не подавлял Хонджуна, а тот не терялся на его фоне. Они были двумя разными силами, которые нашли баланс. — Спасибо, — повторил Сонхва, и на этот раз его голос звучал более уверенно. — За… за понимание. И за объяснения. — Не волнуйтесь, — Уён снова похлопал его по спине. — Теперь вы наш старший брат, и это семейное дело. Ой, смотрите, кто к нам пришёл! Все обратили внимание на вход в кафе. В дверях, только что вошедший, стоял Чон Юнхо. В руках он держал поднос с двумя чашками кофе, видимо, собираясь куда-то пойти с кем-то ещё. Его взгляд, скользнув по залу, остановился на их столике. На Сонхва, который сидел в центре этой неожиданно большой, смеющейся компании. На Уёна, чья рука всё ещё лежала на плече Сонхва. Лицо Юнхо стало непроницаемым, лишь небольшая мышца на его челюсти дрогнула. На мгновение он застыл, а затем, резко развернувшись, покинул кафе, даже не подойдя к стойке. За столом воцарилась напряжённая и гнетущая тишина. Уён медленно убрал руку. — Ой, — воскликнул он. — Кажется, наш ретривер обнаружил, что его любимый кролик нашел целую стаю. Тишина после ухода Юнхо была гулкой и тяжёлой. Сонхва смотрел на пустой дверной проём, и его дыхание стало прерывистым. Вид Юнхо, такого холодного, такого… чужого, и этот мгновенный, полный боли разворот — всё это обрушилось на него лавиной. Он пытался сглотнуть ком в горле, но не смог. Сперва просто задрожала нижняя губа. Потом подбородок. А затем горячие, бесшумные слёзы хлынули из глаз, заливая щёки и капая на недоеденный чизкейк. — О, чёрт, — тихо выругался Уён. Он привык ко многим реакциям, но на такую тихую, отчаянную истерику он был не готов. Он метнул взгляд на Сану — тот лишь слегка приподнял брови, выражая «не моя специализация». Ёсан смотрел на Сонхва с аналитической отстранённостью, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Однако подходить явно не собирался. Все взгляды невольно упали на Хонджуна. Тот замер. На его обычно спокойном и добродушном лице отразилась настоящая паника. Он был тем, кто умел успокаивать Ёсана в его редкие, но яростные вспышки, мог погасить назревающий конфликт одной фразой. Но это была другая задача. Эмоциональная. А Хонджун, несмотря на свою внутреннюю силу, всегда был немного неловок в вопросах физического утешения, особенно с малознакомыми людьми, да ещё и со старшими по возрасту. Для него возраст означал уважение и дистанцию. — Я… — начал он, но Уён уже пихнул его под столом ногой, а Сан просто кивнул в сторону Сонхва, как будто говоря: «Твоя очередь». Хонджун внутренне сжался, но встал. Подошёл к Сонхва и осторожно, словно к раненому животному, присел рядом на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Э-э, Сонхва-хён, — начал он, и его голос прозвучал неестественно высоко. Он не знал, куда девать руки. Взяться за плечо? Похлопать по спине? Его собственное отвращение к внезапным прикосновениям парализовало его. — Ну, не надо так… всё же… не так всё плохо. Сонхва только сильнее затрясся, уткнувшись лицом в ладони. Его плечи мелко вздрагивали. — Он… он ненавидит меня теперь, — выдохнул он сквозь слёзы, голос сдавленный, полный самоуничижения. — Да не ненавидит он тебя, — попытался возразить Хонджун, но звучало это неубедительно даже для него самого. Он отчаянно искал правильные слова. — Он… он просто в шоке. Ему нужно время. Ёсан, помоги же! Ёсан вздохнул, будто его отвлекали от важного дела. — Хонджун прав. Ненависть — это слишком энергозатратно для такого примитивного существа, как ваш ретривер. Скорее, это животный ужас от потери контроля над частью своей территории. И ревность. Примитивная, но сильная. — Ёсан-и! — взвизгнул Уён. — Ты ему не помогаешь! — Я анализирую. Анализ успокаивает, — невозмутимо парировал Ёсан. Сан наконец отложил свою чашку. — Он вернётся, — сказал он просто. — Когда переварит. Но сейчас ты причиняешь себе боль без необходимости. Дыши. Четыре секунды вдох, семь — задержка, восемь — выдох. Сонхва попытался следовать указаниям, но дыхание срывалось на икоте. Хонджун, видя полный провал своих вербальных попыток, с отчаяния сделал то, что ему всегда казалось неловким. Он очень осторожно, кончиками пальцев, дотронулся до локтя Сонхва. Не обнял, не похлопал, а просто прикоснулся, устанавливая лёгкий, тактильный контакт. — Вот так, — сказал он, и его голос наконец приобрёл немного твёрдости. — Дыши. Ты сейчас не один. Мы тут. Все эти… эмоциональные качки — они проходят. Главное — не принимать решений сейчас. Сонхва через силу вдохнул, выдохнул. Слёзы текли реже. Он смотрел на Хонджуна, на его искренне озабоченное лицо, и почувствовал острый приступ благодарности. Этот невысокий парень, который сам был не в своей тарелке, всё же пытался помочь. — Извини, — прошептал Сонхва, вытирая лицо рукавом. — Я не хотел… — Ничего, — Хонджун с облегчением убрал руку и встал, отходя на шаг. — Всё в порядке. Просто… не зацикливайся на нём. Сосредоточься на чём-то другом. Хочешь, мы пойдём в кино? Ёсан вечно ворчит, что я смотрю только серьёзные драмы, а ты, наверное, как старший, должен выбрать что-то правильное. Предложение было таким неожиданным и детским, что Сонхва невольно фыркнул сквозь слёзы. — Я… я не знаю. — Отлично, значит, пойдём! — решил Уён, хватая ситуацию под контроль. — Сан, ты с нами? — Нет, — Сан поднялся. — У меня лекция. И вы слишком шумные. Но… Сонхва-хён. — Он снова посмотрел на него своим пронизывающим взглядом. — Ты сильнее, чем кажешься. Помни это. ㅡㅡㅡ Тем временем, в другом конце кампуса, в игровой комнате общежития, царила гнетущая атмосфера. Юнхо сидел, раскинувшись на диване, и смотрел в одну точку, сжимая в руке недопитый энергетик. Рядом с ним, на краю того же дивана, сидел молодой человек с мягкими, немного грустными чертами лица и тёплыми глазами — Сон Минги. Он рассеянно гладил по голове парня, который устроился у его ног на пуфе, положив голову ему на колени. Это был Чонхо — младший брат Юнхо. Он выглядел хрупким и усталым, но его глаза, когда он поднимал их на брата, были полны беспокойства. — Хён, — тихо сказал Чонхо. — Ты уже час молчишь. Скажи хоть что-нибудь. — Что сказать? — голос Юнхо прозвучал глухо, отстранённо. — Что мой лучший друг, которого я… которого я считал частью себя, внезапно решил, что я — тюремщик? Что он теперь тусуется с какой-то шумной бандой незнакомцев, которые готовы тут же обнять его и назвать «хёном»? — Он с силой сжал банку, и алюминий захрустел. — Юнхо-я, — осторожно начал Минги. Его голос был мягким, успокаивающим. Они выросли в одном районе, и Минги видел Юнхо в разных состояниях, но таким… сломленным — редко. — Ты же сам говорил, что Сонхва иногда слишком закрытый. Может, он просто… наконец-то открылся. Но не тебе и тебе от этого больно. — Он плакал, — внезапно выдавил Юнхо, глядя в пол. — Сегодня утром. Я его довёл до слёз. Я никогда… я никогда не хотел, чтобы он плакал из-за меня. Чонхо потянулся и положил свою руку поверх руки брата. — Хён, ты не монстр. Вы просто… говорили на разных языках. Ты — на языке действий, заботы. А он, может, всё это время пытался сказать тебе что-то словами, а ты не слышал. — А что я должен был услышать? — Юнхо посмотрел на брата, и в его глазах была искренняя, щенячья растерянность. — Он всегда был рядом. Улыбался. Я думал, ему хорошо! — Возможно, ему и было хорошо, — сказал Минги. — Но «хорошо» — это не всегда «достаточно». Человеку нужно чувствовать себя личностью, а не приложением. Даже к самому солнечному и любимому человеку. — И что мне теперь делать? — спросил Юнхо, и в его голосе впервые за весь день прозвучала беспомощная мольба. — Подойти и извиниться? Но за что? За то, что заботился о нём? За то, что любил его, как умел? — Не извиняться, — покачал головой Чонхо. — Сначала — понять. Понять, кем он хочет быть. И дать ему пространство, чтобы он мог это показать. Даже если это больно. Даже если это пространство он заполнит кем-то ещё. — Чонхо взглянул на Минги, и в его глазах промелькнула тень старой боли. Он знал, о чём говорил. Юнхо закрыл глаза и откинул голову на спинку дивана. — А если он привыкнет быть без меня? Если он поймёт, что ему лучше без меня? Минги мягко вздохнул. — Тогда, возможно, ваша дружба была не тем, чем ты думал. Но я в это не верю. Я видел, как вы смотрите друг на друга. Это не взгляд просто друзей. Это что-то… большее. И с большим всегда сложнее, но оно того стоит. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была не такой гнетущей. Юнхо впитывал их слова, медленно, с трудом. Он был человеком действия, а не рефлексии. И сейчас от него требовалось то, что давалось сложнее всего — бездействие и терпение. — Ладно, — наконец выдохнул он. — Ладно. Я подожду. Но, черт возьми… — он снова сжал кулаки, — видеть, как этот рыжий урод трогает его… — Хён, — строго сказал Чонхо, но в его голосе слышалась улыбка. — Не начинай. Иначе тебе придётся разбираться ещё и со мной и Минги-хёном. Юнхо посмотрел на них — на своего тихого и мудрого друга, а также на своего младшего брата, который, хоть и был хрупким, но невероятно стойким. Они были его опорой, его якорем. И даже сейчас, когда его мир рушился, они помогали ему держаться на плаву. «Хорошо, Сонхва-я, — подумал он, глядя в потолок. — Давай поиграем по твоим правилам. Скажи мне, кто ты. Но только… не исчезай совсем». В это время в кинотеатре Сонхва, зажатый между взволнованным Уёном и невозмутимым Хонджуном, смотрел на экран, но не видел его. Его мысли были заняты воспоминаниями о каменном лице Юнхо в дверях кафе. Он размышлял о том, что, возможно, впервые в жизни сделал что-то, что заставило этого солнечного гиганта по-настоящему увидеть его. И это «что-то» одновременно было самым страшным и самым освобождающим поступком в его жизни. ㅡㅡㅡ Прошло несколько дней. Неделя? Сонхва почти не следил за временем. Он жил в каком-то подвешенном состоянии: пары, кафе с Уёном и Хонджуном (Ёсан появлялся редко, но всегда как тень), наброски в тетради, которые стали смелее, тихие вечера в библиотеке, где Сан иногда просто сидел рядом, не мешая. И пустая комната. Юнхо почти не ночевал дома. Когда они сталкивались — утром или поздно вечером — это было похоже на встречу двух вежливых, но абсолютно чужих людей. Краткий кивок. «Привет». «Привет». И всё. Это было хуже, чем ссора. Это был вакуум. Однажды под вечер Сонхва вернулся с лекции позже обычного. В комнате было темно, но на верхней кровати горел свет настольной лампы, отбрасывая на потолок знакомый узор теней. Сердце Сонхва ёкнуло. Он осторожно закрыл дверь. Юнхо сидел на своей кровати, свесив длинные ноги. Он не читал, не смотрел в телефон. Просто сидел, уставившись в пространство перед собой. На нём были простые спортивные штаны и футболка. Он выглядел... опустошённым. — Привет, — тихо сказал Сонхва, снимая куртку. Юнхо вздрогнул, будто разбуженный. Он медленно повернул голову. Его глаза в полутьме казались огромными и очень тёмными. — Привет. Сонхва кивнул и потянулся к выключателю, чтобы включить верхний свет. — Не надо, — быстро сказал Юнхо. — Оставь так. Сонхва замер, рука в воздухе. Он оставил свет выключенным. В комнате царил мягкий полумрак, разбавленный только желтым пятном лампы Юнхо. Сонхва сел на свою кровать, спиной к Юнхо. Он слышал его дыхание — ровное, но слишком громкое в тишине. — Как дела? — спросил Юнхо после паузы. Голос его был хриплым, как будто он давно не говорил. — Нормально. А у тебя? — Тоже. Ещё одна пауза, густая и неловкая. — Сонхва, — наконец произнёс Юнхо. Он сказал это не громко, но слово прозвучало как удар колокола в тишине. — Я... я думал. Сонхва не оборачивался. Он сжал пальцы в коленях. — О чём? — Обо всём. О том, что ты сказал. О том... как я тебя вижу. Видел. Юнхо замолчал, собираясь с мыслями. Сонхва слышал, как он глубоко вдыхает. — Ты был прав. Я обращался с тобой... как с чем-то хрупким и... моим. Я думал, если я буду оберегать тебя, носить твой рюкзак, завязывать шарф, защищать от чужих взглядов... то ты будешь счастлив. Потому что я был счастлив, когда ты был рядом. Это был эгоизм. Простой и глупый. Сонхва почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Он не ожидал такой... рефлексии. Юнхо всегда жил чувствами, а не их анализом. — Это не было... совсем эгоизмом, — тихо возразил Сонхва, всё ещё глядя на стену перед собой. — Ты заботился. — Но это была забота, которая тебя душила! — голос Юнхо дрогнул. Он спрыгнул с кровати, и пружины громко заскрипели. Он сделал несколько шагов по комнате, его высокая фигура металась в полутьме. — Я не видел тебя! Я видел милого кролика, который нуждается в защите! Я не видел человека, который любит архитектуру и рисует... — он запнулся, — и который может постоять за себя. Или, по крайней мере, хочет попробовать. Сонхва обернулся. Юнхо стоял посреди комнаты, его лицо было искажено мукой. — А как же я должен был увидеть? — продолжал он, почти не обращаясь к Сонхва, скорее к самому себе. — Ты никогда не спорил. Никогда не говорил «нет» по-настоящему. Ты просто... отступал. И улыбался этой своей грустной улыбкой. И я думал — ну вот, он стесняется, он такой, с ним всё в порядке. — Потому что я боялся! — вырвалось у Сонхва. Он встал, и его голос впервые зазвучал громко, срываясь на крик. Слёзы, которые копились всё это время, хлынули наружу. — Я боялся, что если я скажу «нет», если я буду собой — не милым, не удобным, не твоим теневым кроликом — ты развернёшься и уйдёшь! Что я тебе стану неинтересен! Что твоё солнце перестанет светить на меня! И что я останусь один, потому что без тебя я... я никто! Он выкрикнул последние слова, и его тело содрогнулось от рыданий. Он стоял, сжав кулаки, плечи тряслись, а по лицу ручьями текли слёзы. Вся боль, весь страх, вся годами копившаяся неуверенность вырвались наружу в этом тихом, отчаянном вопле. Юнхо застыл, смотря на него широко раскрытыми глазами. Он видел Сонхва плачущим от боли или обиды, но никогда — так. С таким надрывом, с такой накопленной яростью от собственной слабости. — Сонхва... — прошептал он, и в его голосе была такая боль, что она прозвучала почти физически. — Нет! — Сонхва отчаянно тряхнул головой, отступая назад, к стене. — Ты хотел увидеть? Вот он я! Не милый! Не пушистый! Я — истеричный, слабый, ревнивый, завистливый урод, который годами жил в твоей тени и ненавидел себя за то, что любит её! Доволен? Теперь ты видишь настоящего меня! Он почти кричал, его слова были скомканы рыданиями, нос заложило. Он был беспомощным, размазанным пятном эмоций, и ему было безумно стыдно, но он уже не мог остановиться. Юнхо не думал. Его тело среагировало раньше разума. Он закрыл за три шага расстояние между ними. Его большие руки поднялись, нежно, но твёрдо обхватили лицо Сонхва, заставляя того поднять голову. Пальцы стёрли слёзы с его щёк, но они тут же навернулись снова. — Перестань, — сказал Юнхо, и его голос был низким, густым, полным невысказанных эмоций. — Просто перестань. И он наклонился. Поцелуй был не таким, каким Сонхва представлял его в своих самых смелых и самых постыдных фантазиях. Он не был нежным или страстным. Он был... необходимым. Отчаянной попыткой заткнуть эту боль, остановить эти слова, которые резали его, Юнхо, по живому. Его губы прижались к губам Сонхва — тёплые, чуть шершавые, влажные от его же слёз. В нём не было страсти, но была безумная, всепоглощающая нежность и жалость к этому дрожащему, сломленному существу в его руках. Сонхва замер. Его рыдания прекратились, захлебнувшись от неожиданности. Его мир сузился до точки соприкосновения губ, до запаха Юнхо, до тепла его ладоней на щеках. Всё внутри него оборвалось и замерло. Юнхо оторвался первым, всего на сантиметр, не отпуская его лица. Его дыхание было неровным. — Вот кто ты, — прошептал он, глядя прямо в его глаза, наполненные слезами и шоком. — Тот, кого я... кого я не могу отпустить. Даже когда ты кричишь. Даже когда ты ненавидишь себя. Даже когда ты находишь других. Ты не тень. Ты — мой лучший друг. И, кажется, не только. Он снова прикоснулся губами к его губам, на этот раз мягче, почти несмело, как будто проверяя разрешение. А потом обнял его — крепко, по-настоящему, прижав к себе так, что Сонхва почувствовал, как бьётся его сердце — часто, глухо, будто молоток в его широкой груди. Сонхва не сопротивлялся. Его руки бессильно упали вдоль тела, а потом медленно, неуверенно поднялись и уцепились за спину Юнхо, в материал его футболки. Они стояли так в полутьме комнаты, в луже света от лампы, обнявшись, пока слёзы Сонхва не перестали течь, а дыхание не выровнялось. Никто из них не знал, что будет дальше. Никто не знал, как жить после таких слов и после такого поцелуя. Но в этой тишине, нарушаемой только их дыханием, было что-то новое. Хрупкое, страшное, но настоящее. Не тень и солнце. Два человека, наконец-то увидевших друг друга сквозь пелену привычки и страха. И это видение было одновременно болезненным и самым прекрасным, что с ними случалось. Они не знали, сколько времени простояли так, в центре комнаты, в сцепленном объятии, которое было одновременно якорем и штормом. Сонхва уткнулся лбом в ключицу Юнхо, чувствуя, как его собственное сердце постепенно успокаивается, подстраиваясь под более медленный, но всё ещё учащённый ритм сердца друга. Друг? Что они теперь? Воздух был густым от невысказанных слов и влажных следов слёз. Первым заговорил Юнхо, его голос прозвучал прямо над ухом Сонхва, низкий и вибрирующий: — Мне... мне нужно сесть. Ноги подкашиваются. Он не отпускал, а просто медленно опустился на край нижней кровати, утягивая за собой Сонхва, который, не сопротивляясь, оказался у него на коленях — лёгкий, привычный вес. Юнхо не отпускал руки с его спины, а Сонхва всё так же вцеплялся в его футболку, как утопающий в соломинку. — Я... я не знаю, что сейчас происходит, — выдавил Сонхва, его голос был хриплым от крика и слёз. — Я тоже, — честно признался Юнхо. Он осторожно откинулся назад, опершись спиной о стену, и Сонхва автоматически прижался к нему всем телом, ища тепла и привычного уюта, которого так отчаянно не хватало все эти дни. — Я только знаю, что не могу... я не могу видеть, как ты так страдаешь. И что я — причина. — Ты не причина, — прошептал Сонхва, закрывая глаза. — Я сам... я сам всё запутал. Своими чувствами. Юнхо замолчал на долгие секунды. Его пальцы начали медленно, почти неосознанно, водить вверх-вниз по позвоночнику Сонхва через тонкую ткань свитера. — Какими... чувствами? Сонхва почувствовал, как по его спине пробегает холодок стыда и страха. Он сказал слишком много. Но отступать было поздно. — Ты же... ты же догадывался, — тихо сказал он, не открывая глаз. — Все догадывались. Только ты, кажется, не видел. Или делал вид. Пальцы Юнхо на секунду замерли, потом снова задвигались, теперь более уверенно. — Я... я не делал вид. Я просто... не думал об этом. Ты был Сонхва. Мой Сонхва. Это было как аксиома. Солнце встаёт на востоке, трава зелёная, Сонхва — мой. Остальное... не имело значения. — А сейчас имеет? — Сонхва осмелился поднять взгляд. Их лица были так близко. Губы Юнхо, только что целовавшие его, были слегка приоткрыты. Его глаза, обычно такие ясные, сейчас были тёмными, полными смущения и какого-то нового, незнакомого Сонхва осознания. — Сейчас... — Юнхо замялся, его взгляд скользнул по лицу Сонхва, по заплаканным щекам, опухшим векам, дрожащим губам. — Сейчас я понимаю, что «мой» — это может означать очень... очень многое. И это меня пугает. — Меня тоже, — быстро выдохнул Сонхва. — Я не хочу всё испортить. Я не хочу терять тебя. Но и не могу больше притворяться, что я просто твой друг. Юнхо медленно кивнул. Он казался невероятно сосредоточенным, как будто решал сложнейшую математическую задачу. — Значит... нам нужно... научиться заново. Всему. Я должен научиться видеть тебя не как что-то хрупкое, что нужно охранять. А ты... ты должен научиться показывать мне себя настоящего. Даже если этот настоящий будет злиться, кричать или... или ревновать меня к кому-то. При слове «ревновать» губы Сонхва дрогнули. — Ты видел меня с Уёном. — Да, — голос Юнхо стал глухим. — И мне хотелось... не знаю, что. Вырвать у него руку, которую он положил тебе на плечо. — Он просто пытался поддержать. Он... он хороший друг. — Я знаю! — Юнхо вздохнул, и его объятие на миг стало крепче. — Рационально я это понимаю. Но здесь, — он ткнул себя в грудь кулаком свободной руки, — здесь было просто белое пятно ярости. Я никогда так себя не чувствовал. Даже когда Минги начал встречаться с моим братом. Это было... другое. Они сидели в тишине, слушая биение двух сердец, которые, казалось, искали новый общий ритм. — Что нам делать? — наконец спросил Сонхва. — Не знаю, — снова честно признался Юнхо. — Может... начать с малого? Не убегать друг от друга. Говорить. Даже если это будет неудобно. И... — он запнулся, — может, иногда... если захочешь... можно будет... вот так? Он неопределённо повёл головой в пространство между ними. Сонхва почувствовал, как по его щекам разливается жар. — «Вот так» — это как? Как... как сейчас? Или как... тогда? — И так, и так, — прошептал Юнхо, и его глаза снова потускнели. Он медленно наклонился, давая Сонхва время отстраниться. Но Сонхва не отстранился. Второй поцелуй был совсем другим. Мягким, вопрошающим, почти невесомым. Это был не поцелуй отчаяния, а поцелуй исследования. Юнхо как будто впервые ощущал форму его губ, вкус соли от слёз. Сонхва ответил робко, неуверенно, его пальцы впились в плечи Юнхо. Когда они снова разошлись, оба дышали чуть чаще. — Так... это нормально? — спросил Юнхо, и в его голосе слышалась детская неуверенность, которая растрогала Сонхва до глубины души. — Да, — прошептал Сонхва. — Это... более чем нормально. Они просидели так ещё добрый час, разговаривая отрывисто, с паузами, касаясь самых болезненных тем: о неуверенности Сонхва, о слепой опеке Юнхо, о страхе потерять друг друга. Никто не давал обещаний. Они просто... договаривались попробовать. ㅡㅡㅡ На следующий день, когда Сонхва пришёл в кафе на встречу с Уёном и Хонджуном, он был другим. Не радикально, но в его осанке, в способе смотреть в глаза чувствовалась капля новой твёрдости. — О, а вот и наш хён! — как всегда, громко приветствовал Уён, но тут же прищурился. — Хм, что-то изменилось. У тебя вид... человека, который хорошо выспался. Или которого хорошо поцеловали. Сонхва закашлялся, садясь и пряча покрасневшее лицо в меню. Хонджун, сидевший рядом с невозмутимым Ёсаном, тихо фыркнул. — Уён-а, не надо его смущать, — сказал Хонджун, но сам с интересом посмотрел на Сонхва. — Хотя, действительно, выглядишь... спокойнее. — У нас был разговор, — коротко сказал Сонхва, откладывая меню. — С Юнхо. Долгий разговор. — И? — Уён почти висел над столом от любопытства. Ёсан отхлёбывал свой чёрный кофе, но его острый взгляд тоже был прикован к Сонхва. — И... мы решили попробовать. Всё заново, но уже... честно. — Включая поцелуи? — безжалостно допытывался Уён. — Уён-и! — Сонхва снова покраснел, но на его губах дрогнула улыбка. Он кивнул, почти незаметно. Уён откинулся на спинку стула с торжествующим видом. — Я же говорил! Классика! Кризис, разборки, страстные признания! Я рад за вас! Ну, почти. Теперь с тобой будет меньше времени, ты будешь пропадать в сладких объятиях своего гиганта. — Он не гигант, — автоматически огрызнулся Сонхва, и тут же поймал себя на том, что защищает Юнхо по привычке. Но теперь это было не из чувства долга, а из чего-то более тёплого и личного. — Поздравляю, — неожиданно сказал Ёсан, ставя чашку. — Самый трудный шаг — признать проблему. Вы оба его сделали. Теперь главное — не скатиться в старые паттерны. Тебе, — он указал пальцем на Сонхва, — нужно будет постоянно напоминать себе, что ты имеешь право на своё мнение. А твоему ретриверу — что забота не должна быть удушающей. Хонджун, напомни мне купить им в подарок колокольчик и табличку «Не кормить». Все рассмеялись, даже Сонхва. В этот момент его телефон завибрировал. Юнхо (14:22): Привет. Ты в кафе с ними? Сонхва(14:22): Да. А ты? Юнхо(14:23): С Минги и Чонхо. Скучаю. Могу я прийти? Только если ты не против. Сонхва посмотрел на сообщение, и его сердце сделало маленький, радостный прыжок. Раньше Юнхо просто пришёл бы, без спроса. Теперь он спрашивал. Сонхва (14:23): Конечно. Только Уён будет тебя дразнить. Юнхо(14:24): Переживу. Минуту. Через пять минут дверь кафе открылась, впуская осенний ветерок и Чон Юнхо. Он выглядел менее потерянным, чем в последние дни. Его взгляд сразу нашёл Сонхва, и в уголках его глаз появились лучики знакомой, тёплой улыбки. Он подошёл к их столику. — Всем привет, — сказал он, немного скованно. Его взгляд скользнул по Уёну, но без вчерашней ярости, скорее с лёгким вызовом. — О, а вот и наш кавалер! — воскликнул Уён. — Присоединяйся, места хватит. Только руки прочь от нашего хёна, пока мы тут. Юнхо сел рядом с Сонхва, на свободный стул, который Хонджун тут же пододвинул. Их колени соприкоснулись под столом. Юнхо осторожно, почти незаметно, накрыл ладонью руку Сонхва. Тот не отдернул её, ноборот, развернул ладонь и переплел пальцы с пальцами Юнхо. Это было маленькое движение. Но для них обоих оно значило больше, чем любые слова. Это был новый язык. Язык равных. Язык, который им только предстояло выучить. Но первый, самый трудный урок, казалось, был позади. А впереди, за окном кафе, рассеивались осенние тучи, и на мокрый асфальт падал первый, робкий луч солнца.