Simplicity

Трамвай неделикатно затрясся, задребезжал и резко остановился. Поворот к Французскому кварталу. Аластор поморщился, прикрыл рукой глаза от бившего по заляпанным окнам белого солнца. Отвратный намечается денек. Пережить да забыть. В голове шумело и трещало — один в один как «Дженерал Электрик» во время воскресной проповеди. Давало знать о себе похмелье. Он быстро прошелся языком по вспухшей губе. Недовольный, надавил посильнее, чтобы та пекуче заныла, треснула коркой. Оглянулся по сторонам. Маленькая оплошность, допущенная два дня назад, сделала Аластора равноправным участником балаганчика уродцев из душной коробки с облупленным экраном «Только для цветных пассажиров» на сиденье ближе к выходу. У Илая Петтери, чистильщика обуви с Мунлайт-стрит, иссохшая, словно ветка, левая рука, он с детства был таким. У женщины, что сидит с ним рядом, один глаз глядит прямиком на Иисуса. Мужчина, что мнется у самых дверей, наростил горб, из которого — заиграй шарманка погромче — мог бы выскочить мальчуган лет пяти. Все они едут по домам. Сам он едет из дома — развлекаться, но, преимущественно, развлекать. Аластор с силой вдавил подбородок в кулак. Губу запекло еще сильнее. Теплая боль вернула на землю, принесла мучительное облегчение. В особняке Смиттенсов ему никак не удавалось найти себе места. Все ему рады, со всех углов зовут поболтать — и все без исключения лижут лицо любопытными взглядами. Десятки этих лукавых, якобы понимающих взоров и молчаливых вопросов без слов подкидывали дровишек в костерок занимающейся ярости. Он не хотел сюда идти и, видит бог, совсем не в настроении выплясывать перед покровителями, но и отказываться нельзя. Недальновидно. Связи — масло, без которого не едет карьера. Беспомощность бедности Аластор ненавидел больше иного на свете. Беспомощность, кроме всего прочего, была дурным вином — мало что горьким, так еще и дурманящим разум, заставляющим делать опрометчивые поступки. Одним словом, совсем не по вкусу. Поболтавшись среди кучкующихся гостей порядка получаса, Аластор занял место у освободившегося от какого-то бездаря фортепиано. Сам себе ухмыльнулся, звучно прошелся по клавишам. Поплыла музыка. Гости поначалу восторженно перешептывались и просили «новых блюзов», после, пресытившись, возвращались к своей бестолковой праздности. Стать невидимкой легко, если делать свое дело настолько безукоризненно, чтобы это превратилось в воздух, которым господа дышат. Это — как и многое другое — он узнал, посещая Смиттенсов почти полгода. Одно из самых любопытных открытий было таким: каждый, кто приходит к братьям Смиттенсам на субботние вечера, имел свою жажду — совсем как он сам. Кто-то топил ее в крепких напитках, кому-то по душе были беседы, избавляющие от одиночества, кто-то вкладывал душу в карты и кости, а кто-то придирчиво или, наоборот, нарочито равнодушно приглядывался к партнёру на ночь. Чужие липкие желания были ему неприятны, но понятны, читаемы. Собственная жажда представлялась ему совсем иной природы — чистой как родник в сердце болота. Его неверные слушатели, не трудясь даже натянуть извинительные гримаски на лица, постепенно разбредались по другим комнатам. Аластор отстукивал финальные аккорды «Тяжёлой Мегги» думая, что с него на сегодня хватит. Смиттенсам он примелькался, с мистером Голденбруком, владельцем радиостанции, успел обменяться парочкой шуток про музыкантов из дельты (самодовольный дурак сделал вид, будто понял, над чем смеется). Поулыбался дочке проповедника Конноли, посмущал комплиментами старую перечницу леди Летицию… Голова раскалывалась от назойливой трескотни голосов и густого запаха роз, перебиваемого кислой вонью потных тел, залитых дорогими одеколонами. Пора возвращаться домой. Оставалось лишь доиграть. — «Тяжёлая Мегги», ха? Обожаю этот мотивчик. Не убирая рук, не останавливаясь в мелодии, Аластор поднял взгляд от клавиш. Рядом с фортепиано крутил бокал в нервных пальцах незнакомый ему мужчина. Судя по холеному, застывшему в безыскренней бодрости лицу, славно сидящему костюму с синей искрой и гундосому акценту — один из друзей Сидни, человек телевидения, янки в командировке. С каждой неделей их становилось все больше и больше в розовых залах Смиттенсов. Прямо как клопов. Аластор широко улыбнулся, ничего не ответил. Мужчина моментом расплылся в заискивающей улыбке. Его взгляд, тем не менее, оставался неспокойным, тревожащим нутро. Недоумевающему Аластору понадобилась лишняя пара секунд, чтобы понять что не так. Но вот мужчина слегка сощурился, и секрет оказался проще батата: глаза за холодными очками были разного цвета, один голубой, второй — зелёный. Подобной аномалии встречать Аластору еще не доводилось. Кончиком языка он машинально коснулся ранки на губе. Добро пожаловать в наш цирк уродцев. — Что может быть лучше «Тяжёлой Мегги» в ночь, когда тяжело на душе, — Аластор высоко хохотнул и с шумом закрыл фортепиано. Хватит с него. Надоело. Мужчина, едва не лишившийся пальцев от падения тяжелой крышки, нелепо ойкнул, ругнулся, но тут же угодливо рассмеялся. Завязалась беседа. Новый знакомец представился Винсентом Уиттманом, и пылко разуверялся, что Аластор обязан был видеть его по ящику. После, расстроенный, что ожидания не оправдались, панибратски предложил выпить и «узнать друг друга получше». Аластор согласился. Он чувствовал, что прячущий за болтливостью неловкость Винсент чем-то откликается ему, но, утонувши с головой в усталости, никак не мог разобрать, был ли слабый этот отклик полноценной жаждой или только лишь раздражением от развязности трепливого янки. Так или иначе, за виски и никчемной болтовней они провели остаток вечера. Балом правил Винсент, пожелавший рассказать о себе, кажется, все, что помнил лет с пяти; когда часы забили боем, ошалевший от потока хвастливых историй Аластор принял решение прикончить своего нового приятеля, даже если нужной степени жажда в нем так и не проснётся. — Божечки-кошечки, полночь, Винс! Не пора ли нам по домам? — Полночь? Так скоро? Не может быть! — засуетился поднабравшийся Винсент, –Так жаль. Что ж, до свидания. Нет, стой! Где ты живешь? Можем пройтись, чтобы не было скучно. — Ох, это было бы чудесно! Я лишь попрощаюсь с Голденбруком, а ты пока тоже с кем-нибудь попрощайся…если понимаешь, о чем я. Встретимся у ивы рядом с парковкой, — Аластор делано стрельнул в угол глазами. Окрыленный Винсент резво кивнул и направился искать того, кому можно было попасться на глаза. Аластор, в свою очередь, выловил Голденбрука у столика с закусками и от души поблагодарил за возможность заводить полезные знакомства. — Всегда пожалуйста, мой мальчик, — благостно улыбался старик, краснея носом и щеками после обильных возлияний. Аластор в который раз лениво отметил, что жажда Голденбрука в нем текла будто бы вместо крови, ничем не заглушалась, и восставала, стоило лишь мельком взглянуть на ходуном ходящий вислый подбородок и надменные жучьи глаза. но тот был слишком полезен, чтобы им утоляться просто так, без весомого повода. Тем не менее, однажды это обязательно случится — и будет невыразимо, искупительно хорошо. Поулыбавшись парочке знакомых для приличия, Аластор не без облегчения покинул особняк. Винсент все ещё топтался в гостиной, с кем-то торопливо раскланиваясь. Таков этикет — если вы на званом ужине договорились уйти вместе, то непременно нужно сделать это порознь. Боязнь господ хоть бы носком ботинка вляпаться в обвинения в содомии играла Аластору на руку. Уже дважды за половину года он знакомился у Смиттенсов с кем-то, возжелавшим запретных утех — и ни единого раза на него не упало ни тени подозрений, когда этих мужчин вдруг не досчитывались в их больших благопристойных семьях. Всегда порознь. А то что Винсент был из тех, кто рад бы провести с ним ночь, сомнений у Аластора не вызывало: странные цветные глаза янки при взгляде на него блестели как стеклышки на церковном витраже в похожий денек. Парковка на другом конце сада басила пустотой и хрустела гравием– кто уезжал сам, тот уже уехал давно, утомившись пьяными лицами, а остальных развозили водители с главного входа при полном параде. На узловатой ветви ивы, в буграх которой торчали пули с битвы при Форт-Джексоне, болтались качели. Аластор уселся на них, взял в руки ржавые цепочки и беззаботно полетел, взбивая ногами клубы сухой пыли. Небо было угольно-чёрным, ни единой звезды, зато по траве вокруг горели созвездиями стайки зеленых светляков — и мир представлялся таким как должно, только что перевёрнутым с ног на голову. — Аластор? Голос Винсента был сиплым, будто весь путь до парковки он бежал из последних сил. Аластор вбил ноги в землю, остановил полеты. Жажда все ещё не ощущалась так как надо. К счастью, он знал как себя раззадорить. — Хочешь немного поразвлечься, Винсент? Что, если я скажу, что ты мне нравишься? Иди сюда. Я нравлюсь тебе, Винсент? Глупый взгляд глупых глаз сделался еще глупее. Винсент подался вперед, словно завороженный. Аластор выслушал торопливые нежности, позволил себя обнять, позволил приподнять подбородок, позволил поцеловать. О, все они всегда не прочь поразвлечься. Самому ему ничего из того, что могли предложить мужчины, не было нужно. Жадные поцелуи Винсента отзывались одним лишь нетерпеливым покалыванием саднящей губы — вот сейчас от чужого своевольства в нем запылает ярость, и жажда, наконец, растечется по телу, зашипит, словно масло на раскаленной сковородке… — Ты…мне сразу понравился, Ал. — О да, ты мне…тоже, — Аластор не столько умело, сколько наугад скользнул рукой по бедру Винсента. Тот задышал тяжелее. Каждое их неустойчивое движение друг к другу было полно неожиданностей. Качели подрагивали и сердито скрипели. — Хочешь прямо здесь? Уверен? Можем поехать ко мне. К тебе. В мотель. Куда скажешь. — Но я хочу именно здесь. Садись. Я сделаю все, как надо. Нас никто не увидит, обещаю. Усадив на качели ошалелого Винсента, Аластор принялся расстегивать ему брюки. Сейчас должен будет прозвучать финальный аккорд их миленького маленького дуэта. Когда Винсент застонал, растревоженный дразнящими прикосновениями, Аластор приложил палец к его губам. — Тю-тю-тю, не так громко. — Прости. Прости. — Не извиняйся, ты очарователен. Я ещё толком ничего не сделал, а ты… ты хоть представляешь, насколько это волнующе? Тогда Винсент с силой ухватил его за плечи и прижал к себе. Уткнувшийся носом в чужую грудь Аластор кисло улыбнулся. Ему, очевидно, попался нюня, который за доброе слово протанцует по ниточке прямиком до рая или ада — куда позовут. — Впрочем, знаешь — прошу простить, но, кажется, ничего у нас с тобой не выйдет, — ловко выбравшись из объятий, Аластор споро поднялся с колен и принялся вычищать брюки от рыжей пыли и гравийной крошки. — Что? Что? — Винсент принялся хватать ртом воздух, словно рыба в сетях, — Подожди… что? Почему? — Не знаю, — Аластор равнодушно пожал плечами, — Нет желания продолжать. Такое бывает. С тобой разве не бывало? Странно, ведь я уверен, что и не раз. — Я что-то сделал не так? Я…я…давай не здесь, я же предлагал где захочешь. Я понимаю, что здесь не лучшее место… Аластор скривился. Вот оно, начинается. Сейчас герой со спущенными штанами будет корчить из себя джентельмена — минуты две, если повезет — а после зайдется в праведном гневе, какого не знавали даже ветхозаветные пророки. Пожелает принудить или ударить. И обязательно встретит отпор. — Я просто передумал, Винсент. Нет никаких иных причин. Конец истории. Мне пора домой. Винсент глубоко выдохнул. Лицо его на миг заострилось, на губах нарисовалась неприятная, злая улыбка. Нервными руками он принялся оправляться и застегиваться. — Как скажешь, — наконец, проговорил он, не глядя в сторону Аластора, — Ты странный малый, но…как скажешь. Заставлять не буду. — О, я бы посмотрел. Винсент бросил на него косой взгляд. К своему удовольствию Аластор приметил в этом взгляде толику незамутненного, ничем не разбавленного бешенства. Сейчас он бросится, словно бык на тряпку, и Аластор вынужден будет удирать — но лишь для того чтобы позже, пропитавшись жаждой, словно пирог, выследить обидчика и сделать все по уму. Аластор уже чувствовал как тянет его дотронуться до ледяной синевы глаза Винсента каждым по очереди пальцем. — Плевать мне, на что бы ты там посмотрел, — грубо отозвался Винсент, — Ты…ты просто мелкий мудак, который сам не знает, чего хочет! Ублюдок! Больной на голову! Выпалив нелепые свои оскорбления, он чуть ли не бегом направился в сторону едва виднеющегося за кронами деревьев особняка. Аластор нахмурился. — И это все? Винсент, тебе что, пять лет? Что это за жалкое зрелище? Но тщетно он пытался докричаться — Винсент стремительно удалялся, ни единого раза не обернувшись. Аластор скрипнул зубами со злости. Впервые в жизни ему попался, мать его, джентельмен. И что теперь прикажешь делать? Жажда не появится, если не будет атаки. «Мелкий мудак». Он прислушался к себе, пытаясь в теле найти кроме гулкого сердца и бродящих желудочных соков что-то ещё — злое, яростное, непримиримое. Но нет — пусть сейчас он ненавидит Винсента Уиттмана от макушки до пяток штиблет, формально этот индюк ни мизинца не сделал ему дурного. Он даже целовал его со всей аккуратностью, на какую только был способен пьяный алчущий рот — чтобы не терзать разбитую губу. «Сам ты мудак». Аластора вдруг охватило подкашивающее ноги бессилие, пришлось даже ухватиться опять за качели. Почему этот вечер никак не заканчивается? Захотелось домой, но не пешком через весь город, а по щелчку и сразу в кровать. Почему Винсент так легко сдался? Он выглядел слишком очарованным, чтобы отказаться от желаемого всего за минуту, разве не так? Не так? Паршивая охота. Неужто он сдал, неужели не в форме? Аластор упрямо тянулся через парк, то закипая злостью, то покрываясь холодной испариной разочарования. После парка его ждал выход на автостраду, по которой идти еще порядка получаса, то и дело ныряя в гул раздраженных поздней дорогой автомобилей. Говорили, что здесь, в дубовых рядах, водились призраки неупокоившихся ещё со времен Войны за Независимость. Если бы Аластору довелось сейчас встретить призрака, он бы с садистской радостью выгрыз в его простыне пару лишних дырок. Вкрадчивый треск веток за спиной прервал его гневные размышления. Аластор не остановился, но слегка замедлился, пытаясь понять, не причудилось ли ему. Сердце радостно дернулось. Ошибки быть не могло — влажный свист дыхания, хруст земли под ногами, шуршание пиджака, едва уловимый запах крепкого парфюма — кто-то преследовал его. Вне сомнений, хотел навредить. Объявил на него охоту. «Только не вздумай напасть на меня здесь и сейчас, Винсент, — взмолился он мысленно, прибавляя шагу по петляющей дорожке, — Мой дорогой, мой драгоценный, мой славный, прояви же немного терпения! Позволь довести тебя до дома. Я покажу тебе жилище, которое станет твоим навсегда». Жажда медленно распускалась в душе как китайский цветок под струёй кипятка.