Хроники Кровавого Наследия. Том I.

Двенадцать лет для Орин — возраст, когда в Святилище Баала никого уже не удивляла ни кровь на руках, ни умение держать клинок так, будто он всегда был продолжением плоти. Возраст, когда девочка, рождённая во тьме, уже переставала быть девочкой и становилась либо убийцей, либо жертвой. Третьего не дано. Она выбрала первое ещё в утробе. Орин была проблемой — ходячей, разговаривающей, тычущей во всех кинжалами. Не потому, что не понимала последствий. Понимала лучше многих. Просто не могла иначе — как рыба не может перестать плавать, как пламя не может перестать жечь. Её натура, извилистая и мерзкая, требовала выхода, и если этот выход не находился сам, белоглазая пробивала его зубами и когтями, не заботясь о том, что по ту сторону стены.

***

Она подолгу стояла у чужих дверей, прижавшись ухом к шершавому дереву, и слушала. Чьи-то разговоры. Чьи-то молитвы. Чьи-то стоны — там, где пытки переходили в искусство, а искусство — в последний вздох. Она впитывала чужие тайны, как губка впитывает воду. Просто знала. Просто коллекционировала. Просто заполняла ту бездонную пустоту внутри, которую не могли наполнить ни кровь, ни власть. Баалисты сторонились её, как прокажённой. Не из страха — а из того особенного, липкого отвращения, которое испытывают здоровые к тем, кто слишком явно носит свою безумную природу на лице. Любое существо по умолчанию — стадное животное, она была такой же. Нуждалась в этом стаде. Хотела быть нужной. Хотела быть любимой. Кем угодно. Хоть кем. Но быть...

***

Старшая сестрица обзавелась личным дроу, он рядом с ней, при любых обстоятельствах. Он носит ей что-то с поверхности. Они общаются, обо всём и всех. Они вместе. А Орин одна. Как всегда. Как обычно. Никто с ней не дружит, не принимает такой, какая есть. Никто не нуждается в её компании. Саревок предпочёл Катарину. Баал предпочёл Катарину. Идея стать ею — уже не кажется такой уж паршивой. Понаблюдать за ней, за внешностью, за мимикой, за поведением, за голосом, за характерной составляющей. Скопировать её. Натянуть её личину словно вторую кожу, и пусть любят, пока сестра не видит, пока не догадывается, что стала для кого-то прототипом. Стала единственной возможностью, благодаря которой Орин сможет получить то, чего так отчаянно желала многие годы - внимания.

***

Её не обижали лишь по одной причине: она была под крылом Саревока. Плоть от плоти. Кровь от крови. И даже те, кто презирал её, понимали: тронь — и первый сын Баала сотрёт тебя в порошок. Не потому, что любил. А потому, что девочка принадлежала ему. Как вещь. Как инструмент. Как напоминание о той ошибке, которую он когда-то совершил, но не счёл нужным исправить. Саревок не упускал момента лично наказать не то дочь, не то внучку. Самым изощрённым способом. Он не бил — битьё было слишком простым, слишком быстрым, слишком человеческим. Он придумывал наказания, от которых ломалась не плоть — воля. От которых душа, если у светловолосой ещё оставалась душа, сворачивалась в комок и скулила, как побитый щенок. То она чистила отхожие места, по колено копаясь в дерьме, и этот запах — кислый, удушливый, въедающийся в кожу и волосы на недели вперёд, — преследовал её даже во сне, даже в те мгновения, когда вонзала кинжал в очередную жертву и на мгновение забывала, кто она и где. То помогала повару на кухне, разделывая вонючую рыбу, которую терпеть не могла до блевоты. Чешуя липла к пальцам, а рвотные позывы, которые та подавляла с такой яростью, что на глазах выступали слёзы, становились ещё одним напоминанием: ты никто. Ты звено одной цепи. Ты - не дочь, не внучка в привычном понимании этих слов, не избранная. Саревок и Баал не обязаны тебя любить. Ты просто родилась и всё. Ты просто — существуешь. Ты чья-то тень, не больше. Ты - шмоток плоти, бесполезной, неблагодарной плоти.

***

Катарина наблюдала за этим с той особенной, болезненной отстранённостью, которую вырабатываешь, когда не можешь вмешаться, но не можешь и отвернуться. Она замечала, как младшая меняется. Как её белые глаза, прежде полные безумного огня, постепенно тускнеют. Как её смех, звонкий и ядовитый, становится реже, тише, похожим на кашель умирающего. Но со временем до Саревока дошло то, что эльфийка поняла давно: самое худшее наказание для Орин — не боль, не унижение, не грязная работа. А то, что ломает её изнутри, её психику, её волю, её личность — это одиночество. Одиночество — это не просто отсутствие других. Это отсутствие себя. Когда ты кричишь — и нет эха. Когда ты плачешь — и слёзы падают в пустоту, не встречая ни сочувствия, ни даже насмешки. Когда ты перестаёшь быть человеком — не потому, что тебя превратили в чудовище, а потому, что некому подтвердить, что ты когда-то был тем самым человеком. Океан одиночества не предупреждает. Он не бьёт волной, не захлёстывает с головой. Он подкрадывается — тихо, незаметно, как та самая тень, которой обучают становиться убийц. Сначала ты просто замечаешь, что стало тише. Потом — что ты разговариваешь со стенами, потому что стены хотя бы не уходят. И наконец — что стены тоже молчат. И тогда остаётся только одна тьма. Бесконечная, холодная, такая густая, что в ней можно утонуть, не заметив, как захлебнулся. Океан не даёт шанса вернуться прежним. Потому что прежним ты был только тогда, когда кто-то смотрел на тебя. Когда чьи-то глаза отражали твоё существование, подтверждая: ты есть, ты реальна, ты не призрак, которого никто не видит. А без этого отражения — кто ты? Пустота внутри пустоты. Звук, который никто не слышит. Саревок понял это. И начал запирать Орин в тюремном крыле — одну, без дела, без оружия, без света. На день. На два. На три. Больше. Катарина не знала точно — в Святилище время текло иначе, и даже она, привыкшая к темноте, иногда теряла счёт часам. И каждый раз, глядя на это, эльфийка чувствовала, как внутри что-то сжималось. Не жалость — жалость в Святилище приравнивалась к слабости. Что-то другое. Понимание того, что они с Орин — две стороны одной медали, два осколка одного разбитого зеркала. И если младшая разобьётся окончательно, то в отражении старшей тоже останется трещина.

***

В тот день Орин провинилась особенно — напала на старшего по званию. Кинулась с кинжалами, с криком, с той слепой, животной яростью, которая не знает пощады, но и не знает цели. Её скрутили втроём, отобрали оружие, и Саревок, даже не взглянув на неё, бросил короткое: — В тюрьму. На неделю. Он сказал это так, будто речь шла о прогулке, а не о пытке. Будто одиночество для неё было таким же естественным наказанием, как для других — розги. Катарина стояла в тени колонны и смотрела, как сестру волокут по коридору, как её босые ступни чертят по каменному пыльному полу две параллельные линии. Она хотела вмешаться. Сделать шаг. Сказать хоть что-то. Но голос отца в голове, холодный и твёрдый, как лёд, прошептал: — «Не смей. Это не твоя война». Девчонка замерла, сжала кулаки и осталась стоять, проклиная это место — за преднамеренную жестокость к своим же. Саревока — за бессердечие. Орин — за неумение контролировать себя. Саму себя — за отсутствие воли к сопротивлению приказам, отданных кровью божества. Баала — за всё это.

***

Она оказалась в тюремном крыле не сразу. Не потому, что колебалась — потому, что нужно было дождаться, когда коридоры опустеют, когда стража сменится, когда можно будет пройти незамеченной. Или не незамеченной — какая разница? Темноволосая просто оказалась здесь. Как оказываются во сне — без объяснений, без логики, без того, чтобы помнить, какая дверь привела к этой решётке. Может, её привела тоска. Может, чувство вины. Может, то самое глупое, человеческое тепло, которое она презирала в других, но не могла вытравить из себя. Тюремное крыло находилось в самой глубокой части Святилища — там, где воздух становился тяжёлым и влажным, а капли с потолка падали с мерным, гипнотическим ритмом, похожим на биение сердца умирающего. Здесь держали пленников до ритуала — тех, кому ещё не пришёл час, но кто уже чувствовал его дыхание на своей шее. Катарина медленно шла по коридору, отсчитывая камеры. Третья слева. Та, где прутья толще, а засов тяжелее. Та, куда Саревок запирал тех, кто был ему особенно неугоден — или тех, кого он хотел сломать особенно изысканно.

***

Она остановилась. Подняла подсвечник — единственный источник света в этом царстве тьмы, — и направила его внутрь. Орин сидела в углу камеры, забившись в него так плотно, будто пыталась стать частью камня. На голом земляном полу, босая, в разорванной рубахе, с распущенными волосами, которые спутанными прядями падали на лицо, закрывая его, как траурная вуаль. Её белые глаза, обычно пустые и жуткие, сейчас казались просто уставшими. Красные прожилки на склерах, тёмные круги под нижними веками — она не спала. Или спала, но сон не приносил отдыха. Та потирала глаза. От слёз? От света подсвечника? Катарина поставила подсвечник на пол. Пламя заметалось, отбрасывая на стены гигантские, искажённые тени. — Ты выглядишь как дохлая рыба, — подытожила старшая сестрица. — А ты как всегда цинична, — ответила младшая. Голос её был хриплым, с непривычной надтреснутостью, будто она долго кричала — или долго молчала, и связки отвыкли от звука. Та не пошевелилась. Продолжала сидеть, прижав колени к груди, обхватив их руками, спрятав лицо. Но Катарина видела, как её пальцы, бледные, с обломанными ногтями, дрожат. Не от холода — в камере было не холоднее, чем в остальном Святилище. От того, что она слишком долго была одна. Эльфийка достала из-под плаща бумажный свёрток. Протиснула сквозь прутья. — Ты не ела с самого утра, — сказала она. — А уже вечер. — Откуда ты знаешь? — Орин подняла голову. — Я спросила у повара. Он сказал, что тебе не носили. — А ты, значит, принесла? — Принесла. Бери быстрее, пока я не передумала. Девочка подползла к решётке — на коленях, не вставая. Взяла свёрток, прижала к груди, уткнулась в него носом, вдыхая запах. — Булочка, — прошептала она. — С малиновым джемом? — Судя по запаху. Я не пробовала. Она откусила. И застонала — тихо, почти неслышно, но в этом стоне было столько благодарности, сколько не вместилось бы в самые длинные молитвы. Катарина смотрела на неё, и в груди разливалось что-то тёплое, может быть отголосок радости, или удовлетворения. — Расскажи, — попросила младшая, облизывая пальцы. — Как ты её достала? Подробно. Старшая привалилась плечом к прутьям, глядя в танцующие тени на потолке. — Сегодня один из баалистов вернулся с поверхности. Тот самый, которому я когда-то метнула вилку в глаз. Помнишь? — Тот, что орал как резаный? — Орин усмехнулась. — Ещё бы. — Он шёл по коридору к трапезной. Жрал на ходу булку — свежую. Я учуяла запах за три шага. Поняла: она будет твоей. Не потому, что я голодна. А потому, что он не заслуживает этой сладости. — А я заслуживаю? — девочка прищурилась, но в голосе не было яда. — Ты — да. А он — нет. Катарина помолчала, собираясь с мыслями. — Я вышла из тени. Он замер, увидел меня, засмеялся: «Иди отсюда, пока я не сделал из тебя коврик». Я не ответила. Слова — пустая трата воздуха. — И что ты сделала? — Орин подалась вперёд, белые глаза блеснули. — Атаковала первой, разумеется. Всадила клинок в бедро — туда, где артерия близко. Кровь хлынула. Он заорал, рухнул на колено. — Больно было? — почти с наслаждением спросила светловолосая. — Ему — да, о-о-очень... Я смотрела на булку, которая торчала в его руке. Тёплая, румяная, с сахарной пудрой. И думала: он не достоин даже крошки. — А кто достоин? — тихо спросила Орин. — Ты. Которая в очередной раз сидишь в темноте и смотришь в стену, потому что слишком долго одна, и совершенно не контролируешь свои эмоции, что меня очень и очень раздражает. Младшая замерла. Её пальцы дрогнули на булке. — А потом? — шепнула она. — Потом я ударила ногой. Не в живот — ниже, там где у этих грязных животных должно быть достоинство. Он взвизгнул по-щенячьи, скрючился. Я так громко засмеялась от этого звука, что чуть слюной не подавилась... — Девчонка весело улыбнулась, прокручивая этот нелепый момент в голове, — После чего отобрала ароматную сдобу, смахнула с клинка его вонючую кровь и ушла. Орин не ответила сразу. Смотрела на сестру долго, не моргая. А потом улыбнулась, но не злобно, не придирчиво, а даже как-то мягко. Полюбовно. — Хорошая сестра, — сказала она. — Ты бы сделала то же самое, — ответила Катарина, бросив на неё пытливый взгляд. Младшая промолчала, и откусила ещё кусок — медленно, смакуя, будто пробовала не малиновый джем, а саму эту историю.

***

Катарина часто видела один и тот же сон, с участием Орин. Это началось сразу после того, как они впервые познакомились, узнали, увидали, прикоснулись, изъявили желание уничтожить друг друга. Ей всегда казалось, что он что-то значит, что он особенный. Кто знает, может, это действительно так... Они были намного старше самих себя, взрослее — телом, сильнее — навыками. Они стояли друг напротив друга в главном зале Святилища — в бесконечном, уходящем в темноту со всех сторон. Множество баалистов, с затаённым предвкушением — глазели на них со всех сторон, извиваясь в безумном танце, как дикие звери, они пели. Молитву? Мантру? Не разобрать. Рядом с эльфийкой стояли другие: белокурый эльф, что стискивал клыки в ожидании крови; зеленоглазая дева, что покрепче ухватила шипастую булаву; харизматичный мужчина, что плёл защитное заклинание, и другие. Она не знала их в реальной жизни, но там, во сне, она была уверена в каждом из них, что они прикроют спину, что отразят атаку, что дадут отпор. У неё были союзники, у сестры — культ. У неё была — надежда, у сестры — власть. У неё была — любовь Отца, у сестры — прежнее одиночество, глубоко спрятанное за ложью и сумасшествием, оно плелось за ней попятам сквозь года как проклятье. И каждый раз Катарина побеждала её. Снова и снова. Клинок входил то в грудь, то в живот, куда угодно, из сна в сон. Она падала, эльфийка ловила, клала её голову к себе на колени, руки тряслись, слёзы накатывали. Младшая сестра смотрела на неё, пыталась что-то сказать, но не могла, Отец забирал её последний вздох, так нетерпеливо, что становилось не по себе. А потом, плоть рассыпалась в прах, в пыль, в воспоминание, Катарина хватала его руками, оно проносилось сквозь пальцы, не задерживаясь, она кричала в пустоту, молила вернуть её. Но Баал был строг. Баал был жесток. Баал был тем, кто дал ей кровь, силу, цель — и отнял право выбора. — «Только сильнейшее отродье останется в живых», — шептал он. — «Только ему будет дозволено всё, править рядом со мной, разделять бремя. Ты знаешь это, Катарина. Ты всегда знала». Она знала. Знала с того самого дня, как переступила порог нового дома, как впервые взяла в руки клинки, как впервые увидела Орин — ту, что стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела на неё с ненавистью и страхом. Она знала, что однажды они встретятся в последний раз. Что одна из них умрёт. Что только одна выживет.

***

— Орин... Если... — эльфийка замялась, — ...если когда-нибудь придёт черёд убить друг друга, и ты победишь, пообещай мне одну вещь. — Какую? Девочка доела булочку, а затем, собрав все крошки с земли в ладонь — засыпала в рот, совершенно не брезгуя. — Что не будешь скучать по мне. Никогда. — она села на пол, спиной к сестре. — Обещаю. Ты тоже пообещай мне, кое-что, если победишь ты. — Что именно? — Что никогда обо мне не забудешь. Никогда, слышишь? — Орин ткнула ее пальцем в плечо, требовательно, дотошно. — Слышу. Не забуду. Обещаю. — Катарина прислонилась затылком к холодному металлу прутьев, вытянув ноги, уставившись на подсвечник. Пламя лизало воздух, отбрасывая тени, и в этих тенях, в этом танце света и тьмы, было что-то гипнотическое, успокаивающее. Она услышала, как Орин пошевелилась. Как её босые ступни зашаркали по земляному полу. Как волосы зашуршали, когда та переползала к решётке — с другой стороны, сев к ней спиной, прислонившись к тем же прутьям, но с другой стороны. Обняла свои колени, уткнулась носом в них, спрятала лицо. И замерла. Спина к спине. Тишина к тишине. Без арены. Без сарказма. Без угроз. Без тех масок, которые они носили каждый день. Они сидели так, словно вели мысленный диалог. Сливаясь воедино каждым движением тел — синхронным дыханием, когда вдох Катарины встречал выдох Орин. Орин тихонько всхлипнула, Катарина тоже не сдержалась, смахнула слезу с собственной щеки, молча, проглатывая обиду на весь этот огромный, несправедливый мир.