dar boga

      я бы соврал, если бы сказал, что не завидовал ей. конечно, завидовал — никогда бы о таком и подумать не мог. даже глупо в свои пятьдесят с лишним лет мечтать оказаться на месте девочки, но чем больше я наблюдал за тадзио, тем сильнее становилась моя зависть. дорота — даже их имена сочетались меж собой и были похожи по значению — сама не понимала, насколько сильно ей повезло. у неё была возможность не только наблюдать и восхищаться красотой тадзио, но и прикасаться к ней. совсем невзначай: то во время беготни на пляже, когда тадзио срывал с её головы соломенную шляпку в попытках выманить дору из тени; то возьмёт за руку, дабы что-то показать; то спрячется за его спину с криками, если в воде водоросли зацепятся за его ногу, под заливистый смех тадзио.       она не замечала его красоты — впрочем, сам тадзио, скорее всего, не до конца осознавал губительную силу своего ангельского образа, потому что детский разум не способен воспринять весь масштаб. для доры тадеуш был просто другом, обычным мальчишкой. возможно, в будущем и чем-то больше — браки по расчёту всегда актуальны, и родители никогда не упустят возможность засватать детей-аристократов, а может, их пути навсегда разойдутся — вряд ли я уже доживу до этого момента, да и не должна меня касаться их судьба.       дорота не смотрела на тадзио с восхищением, не любовалась им. для неё он был равным. она могла на него злиться, когда он спускал ей шляпку прямо на глаза; могла смотреть с пренебрежением, когда тадеуш после шуточного спарринга с кем-то из мальчишек, весь в песке, подбегал к ней и хвастался победой либо огорчённый проигрышем.       как бы сильно меня ни съедала зависть, отрицать того, что они подходили друг другу, я не мог. дорота мила, но её девичья красота не могла затмить тадзио, а будто наоборот, дополняла или подчёркивала его.       мои чувства — зависть, которую я испытывал, и восхищение — были неправильные, грешные. Кто-то сказал бы «омерзительные», и был бы прав. признаюсь, мне и самому тошно от себя. большую часть времени я просто следил за ними — не только на пляже.       глупо, правда?       они могли прятаться от гувернанток в саду при отеле, но чаще всего держались рядом со своими родительницами (как я понял, те были подругами), гуляя с ними по венеции, а в воскресенье обязательно смиренно стояли на службе.       для меня тадзио был эдемовым фруктом. я восхищался его красотой и одновременно задыхался от её губительного влияния на меня. я ничего не мог сделать с собой. он словно ожившая эллинская статуя, идеал. всегда близко, но на расстоянии. тадзио позволяет собой любоваться, иногда дарит мне мимолётные улыбки — или это уже игра моего старческого мозга. тадеуш был для меня сродни смертельной болезни — чумы или раковой опухоли, которая медленно пожирала мой организм.       они могли часто ссориться по мелочам, но быстро мирились. тадзио, как мужчина и под наставления гувернантки, первый делал шаг к извинениям, протягивая мизинец. иногда первой навстречу шла дорота.       а будь я на её месте, также млел бы перед его образом? или он бы стал мне настолько привычным, что я так же не замечал?       я не мог увидеть в тадзио, как бы ни старался, просто ребёнка, коим он и являлся. для меня это было нечто большим, даже чем просто восхищение. любовь? как бы гнустно ни звучало, но да. я любил тадзио как воплощение чего-то эфемерного и прекрасного. для меня он стал воплощением божественности.       его поведение ничем не отличалось от поведения тысячи других детей, разве что грацией. если бы тадзио никогда не видел себя в зеркале, как нарцисс из греческих мифов, и лишь случайно наткнулся на своё отражение, то также бы любовался.       только два раза я смог приблизиться к нему.       первый был на службе. точно не знаю, молился ли тогда тадзио или делал вид, но его лицо в полумраке, который освещали свечи, было ещё прекраснее. я стоял за ближайшей колонной, унизительно распинаясь в своих чувствах. он слегка косился на меня, но я не отвечал, да и не требовал я слов, а уж тем более не на что было надеяться.       второй же раз произошёл после того, как я узнал о холере. первой моей мыслью было во что бы то ни стало защитить тадзио. я пришёл в номер, дабы поговорить с его матушкой и заверить, что им уже пора уезжать домой, что венеция больна и умирает. тогда мне выпала честь прикоснуться к божественному. моя рука, слегка дрожа, упала на его медовые кудри. волосы у тадзио были мягкие, их нельзя было сравнить ни с шёлком, ни с другой тканью. я в тот момент затаил дыхание и вот-вот упал бы от нехватки кислорода — такая смерть меня более чем устраивала. это было бы дарованием и окончанием моих духовных мук.