Этот парень — мой.

Джордж пытался убедить себя, что новости ничего не значат. Но что еще это могло значить — Макс на яхте с Тото? Что это значило? Это была просто случайная летняя встреча с человеком, который бесчисленное количество раз пытался переманить Макса из Red Bull и у которого, предположительно, был готов контракт для Макса, с пустым местом для подписи? Что это значило для Джорджа? Станет ли Макс его напарником? Но Mercedes не избавится от Кими, не после того, как вложили столько времени, усилий и денег в молодого итальянца. Или место Джорджа под угрозой, теперь, когда он отказался от нескольких не самых лучших предложений от других команд, а переговоры по контракту становились всё более напряженными? Джордж не хотел терять свое место; у него еще было столько возможностей, и он хотел показать всем, что он может. Он жил ради гонок; потерять это было бы для него сокрушительно. Что ранило больше всего, так это то, что в последнее время у них всё было так хорошо. Слишком хорошо, возможно. Узнать, что Макс проводит время наедине с Тото, было как удар сбоку. Будто кто-то задел его заднее колесо и отправил в полет к барьерам, без контроля, оставив его ошеломленным и задыхающимся. Это вызывало у него сильное чувство дезориентации — или он просто преувеличивал? Может, это ничего не значило. Но это также было не «ничего», и Джордж не мог решить, в ярости он или с разбитым сердцем. В один момент он ловил себя на том, что смотрит на синюю зубную щетку в своей ванной — ту, которую Макс оставил там всего неделю назад, после месяцев, когда Джордж просыпался на холодных простынях, слушал нелепые отговорки, чтобы уйти, и звук закрывающейся двери, — и чувствовал что-то опасно близкое к надежде. В следующий — вспоминал, как пальцы Макса впивались ему в талию однажды утром, молча умоляя не уходить на тренировку, с надутым лицом, над которым Джордж посмеялся (и Макс отрицал, что вообще умеет надуваться), и гадал, не было ли всё это просчитано, не планировал ли Макс свой переход, даже когда прижимался лицом к лопатке Джорджа и называл его самыми нежными именами. Джордж издал разочарованный звук, швырнул телефон на кровать, затем немедленно подобрал его, чтобы посмотреть снова. Может, он параноик — руководители команд разговаривают с другими пилотами всё время. Черт, у него самого был деловой обед с Майком Крэком в прошлом месяце. Но яхта? Что-то настолько частное и непринуждённое? Пальцы Джорджа зависли над контактом Макса, готовые позвонить. Но вскоре убрал их. Живот скрутило узлом. Он провел обеими руками по волосам, слегка потянул, боль была желанным отвлечением от тошнотворного перекатывания между доверием и подозрением, которое грозило разорвать его на части. Он не мог решить, требовать ответов или притвориться, что никогда не видел этих фотографий. Его затянуло в этот порочный круг с самого утра. Пальцы Джорджа зависали над контактом Макса, желая позвонить, затем не желая выглядеть параноиком, затем желая позвонить снова. Доверие и страх боролись в нем, пока он смотрел в потолок, гадая, строит ли он что-то реальное или просто удобную иллюзию. Солнце палило в спину, когда Джордж расхаживал по балкону своей квартиры в Монако, море сверкало вдалеке. Тяжесть неопределенности давила на плечи, а картинка с Максом и Тото на той яхте не выходила из головы. Каждая минута, проведенная в подвешенном состоянии, ощущалась как потраченная в никуда, узел тревоги в животе затягивался с каждой минутой. Он сжал кулаки, глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Крик чаек эхом разносился в воздухе, резкий контраст с бурей, бушевавшей внутри. Всё ли это у него в голове? Не преувеличивает ли он, позволяя своим страхам взять верх? Рациональная часть разума призывала подождать, собрать больше информации, прежде чем делать выводы. Но эмоциональная буря внутри требовала решения, ясности, ответов. Он был глубоко в своих мыслях, когда прикосновение к плечу заставило Джорджа резко развернуться с придушенным звуком, застрявшим где-то между вздохом и криком. Сердце колотилось о ребра, когда он увидел стоящего перед ним Макса, уголок рта которого был приподнят в ухмылке. — Господи Иисусе, ты меня до смерти напугал, — голос Джорджа был сбивчивым, он уронил лоб на плечо Макса, вдыхая знакомый аромат его одеколона. Пальцы рефлекторно вцепились в ткань рубашки Макса. — Я позвал тебя три раза, — сказал Макс, его дыхание было теплым у уха Джорджа. — Но ты слишком занят, стоишь здесь и мечтаешь, как принцесса на балконе. Джордж поднял голову, пальцы вцепились в нагретые солнцем перила, когда он повернулся обратно к морю. — Просто нужен был воздух, — сказал он, плечи напряглись, взгляд застыл на далекой яхте. Ему не нужно было смотреть на Макса, чтобы знать, что Макс знает, что он врет; он чувствовал интенсивность его взгляда, то, как Макс анализирует его, разбирает на части, раскалывает на мелкие кусочки. — Джордж... — Джордж слышал, как изменился тон, неверие, но оценил паузу, которая последовала, пространство, которое дало ему время придумать объяснение. — Тото предлагал тебе место? — Тон Джорджа был намного резче, чем он намеревался, и это было не то, с чего он хотел начать, но это был вопрос, который разъедал его изнутри. Грыз до тех пор, пока от него не остались одни кости, готовые быть выплюнутыми и выброшенными. Макс молчал, глядя на Джорджа, на его рваное дыхание, вздымающуюся грудь, кулаки, сжатые по бокам так, что костяшки побелели от напряжения. — Да, предлагал. — Это было...? — Это было твое место? — спросил за него Макс и пожал плечами. — Я не знаю. И ты, и Кими потенциально остаетесь без места в конце сезона. Все, что я знаю, — это было место. Джордж не мог поверить в абсолютное безразличие, которое демонстрировал Макс. Макс знал, как напряжены переговоры Джорджа по контракту, и как сильно Джордж хочет продолжать пилотировать за Mercedes, и что он не представляет себя ни за кем другим. И Макс это всё слушал. Поэтому предательство было таким глубоким. Джордж отвернулся, гнев и разочарование захлестнули его, слезы жгли глаза, грозя пролиться. Он был комком эмоций весь день, и подтверждение Максом его страхов перевернуло его, заставив чувствовать себя Икаром, свободно падающим сквозь воздух после полета слишком близко к солнцу. В конце концов, не всё золото, что блестит. — Джордж, принцесса, посмотри на меня. Джордж не обернулся, предпочитая смотреть в землю, сжимая и разжимая кулаки, стараясь не всхлипывать слишком громко. — Schat, пожалуйста. Макс осторожно взял лицо Джорджа в ладони, затем мягко приподнял его голову, делая невозможным для Джорджа смотреть куда-либо, кроме Макса. — Я сказал Тото, что не хочу твое место. — Сердце Джорджа сжалось от искренности в голосе Макса, но он также не мог убедить себя, что это правда. Макс должно быть играл в психологические игры. Джордж всё еще в чемпионской гонке, так что это единственное логическое объяснение. — Я сказал ему, что не хочу твое место, — повторил Макс, притягивая Джорджа в объятия. — Я ясно дал понять: либо мы будем напарниками, либо меня не интересует. Когда Тото не смог гарантировать этого... — Его большой палец вытер слезу со щеки Джорджа. — Я не забираю твое место, Джордж. Я сказал ему, что он ошибается, не продлив твой контракт. Твое место в этой машине, schat, ты понимаешь ее лучше, чем кто-либо другой на сетке. Некоторые руководители команд просто не видят того, что у них перед носом, но тебе также нужно заставить Тото действительно посмотреть на тебя как на пилота, которым ты являешься и можешь быть. Я не могу сделать это за тебя. Слова Макса проникли сквозь туман сомнений, затуманивший разум Джорджа, тяжесть его признания омыла его, как очищающая волна. Он моргнул, прогоняя слезы, облегчение хлынуло по венам, как бальзам для его израненного сердца. Джордж осторожно прильнул к объятиям Макса, его пальцы вцепились в ткань его рубашки, словно удерживая его за реальность. Напряжение, сжимавшее грудь, начало ослабевать, узел неопределенности медленно распутывался. Джордж отстранился, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Прости, — пробормотал он, затем немедленно покачал головой. — Нет, вообще-то — нет, не прости. Я имею в виду, прости, но... — Он резко выдохнул, разозлившись на себя. — Я увидел эти фотографии и не мог мыслить здраво. Потом статьи, соцсети... все говорили, что Тото предлагает тебе мое место, потому что они никогда не откажутся от Кими после стольких вложений в него. — Его пальцы сжались на рубашке Макса, затем разжались. — Часть меня хотела доверять тебе полностью, что ты не сделаешь этого со мной. Другая часть видела тебя в той машине, моей машине, пока я остаюсь без реального плана Б. — Его голос стал жестче, прежде чем снова сорваться. — Боже, какой же я жалкий. В одну минуту я убежден, что ты крадешь мое место, в следующую — я... — Он прижался лбом к плечу Макса, пряча лицо. — Я больше не понимаю, что делаю. Руки Макса сжались вокруг него крепче, одна рука скользнула вниз по позвоночнику Джорджа, выписывая медленные круги, затем нашла путь под тканью футболки, ладонь излучала жар против узлов напряжения, скопившихся там за день. Голос Макса нарушил тишину, прорезав бурю, охватившую Джорджа. — Ты не жалкий, Джордж. Прости, что заставил тебя так чувствовать. Не могу представить, каково тебе было видеть эти фото и читать те статьи. Но я обещаю тебе, жизнью клянусь, всем, чем мы являемся, я никогда намеренно не заберу у тебя что-то подобное, особенно твое место в Mercedes. Ты принадлежишь этой машине, Джордж. Ты много работал для этого, ты заслужил это, и никто не может отнять это у тебя. В конце концов, я всё еще жду нашей чемпионской битвы! Джордж издал сдавленный смешок, слезы всё еще блестели на ресницах. Ладонь Макса продолжала свои ровные круги по его голой коже, якорь, который медленно вытаскивал его из темного течения, тащившего его на дно с самого рассвета. — Давай, schat, уложу тебя в постель, выглядишь так, будто тебе нужен сон. Потом поговорим о том, как заставить Тото подписать твой контракт, а потом я буду трахать тебя, пока ты не забудешь обо всем этом. На этот раз смех Джорджа был полновесным, улыбающимся в изгиб шеи Макса.

***

Триумф хлынул по венам Джорджа, как яд, когда он обогнал дымящийся McLaren Ландо на последних кругах Гран-при Нидерландов. Оранжевая машина выбрасывала клубы белого дыма. Его костяшки побелели на руле, дикая усмешка исказила лицо под шлемом. Отрыв Макса в чемпионате сократится сегодня вечером — и, Боже, как они будут праздновать, от этой мысли у Джорджа перехватило дыхание даже на бешеной скорости. Мысль о том, чтобы быть с Максом после всего этого безумства, посылала электрические разряды вниз по позвоночнику. С Венгрии Ландо стал призраком. Двадцать шесть сообщений без ответа. Одиннадцать пропущенных звонков. Три жалких голосовых сообщения, о которых Джордж пожалел в ту же секунду, как закончил их записывать. Дружба между ними гнила, как труп, который никто не хотел хоронить. Джордж понимал почему: чемпионские надежды Ландо были как никогда реальны — Оскар сам оставил ему калитку открытой. А Джордж тогда, месяцы назад, так и не выбрал его, когда Ландо спросил: «Я или Макс?» Это всё равно не имело значения. Джордж был взрослым мужчиной, который мог выбирать свой путь без одобрения Ландо. И если этот путь вел в постель Макса, то так тому и быть. Если Ландо хочет дуться из-за выбора Джорджа, пока сам гонится за своими чемпионскими мечтами, это полностью его дело. Четвертое место Джорджа оставило его с привычным гложущим чувством пустоты. Подиум оставался недосягаемым, горький привкус застрял в горле. И все же, предвкушение вспыхнуло при мысли о встрече с Максом после гонки, представляя голландца как великолепное существо, полубога среди смертных (и это вскружило ему голову от желания). Он заставил себя пройти через медийную толпу и командный дебрифинг, машинально кивая на вопросы, пока телефон горел в кармане. Сообщение Макса ждало там — всего несколько слов, от которых воротник Джорджа внезапно стал слишком тесным, а внимание рассеялось, как шарики ртути по бетону. Джордж ждал в своем гостиничном номере, только что из душа, кровь гудела в венах, каждая клетка его существа вибрировала, желание было всепоглощающей мыслью, от которой он не мог сбежать. Стук в дверь был тихим, осторожным, как всегда у Макса. Джордж чуть не споткнулся на полпути к двери. Макс стоял в коридоре в простой черной футболке и обычных синих джинсах; свет в коридоре отеля придавал ему странное сияние, будто Макс был лишь наполовину реальным, воплощением плохой идеи, ставшей плотью. Макс скользнул мимо него, бросив взгляд в обе стороны коридора, просто чтобы убедиться, что никто не заметит, как пилот Red Bull проскальзывает в комнату пилота Mercedes. Джордж закрыл дверь, повернул замок и повернулся, уже напряженный от предвкушения. — Не был уверен, что захочешь праздновать четвертое место, — сказал Макс, голос его был мягким и тяжелым от усталости, но он уже пересекал комнату и прижимал Джорджа к стене. Сила заставила его ахнуть, Джордж скулил, его руки нашли талию Макса. — Хотел отпраздновать твое второе место и, может быть, приливы... — Джордж был прерван тем, что Макс поцеловал его жестко, языком и зубами, руки оставляли синяки на уже поврежденных бедрах. Джордж вцепился в него, жадный до этого, до жара, до обнаженного голода, который он чувствовал во рту Макса. Вот оно — единственное, что он умел хотеть. В чем умел нуждаться. И Макс был единственным, кто мог ему это дать. Они целовались, пока у Джорджа не закружилась голова, воздух вырвался из легких и заменился чем-то электрическим и жгучим, и вкус Red Bull и Макса был единственным на его языке. Макс отстранился, достаточно, чтобы Джордж почувствовал потерю, как оборванный провод. — Ты сказал, что хочешь, чтобы я выиграл, по голландскому телевидению, — сказал Макс, голос хриплый, отчего внутри головы Джорджа всё превратилось в пушистую статику в лучшем смысле. Уши Джорджа загорелись. Он чуть не рассмеялся, потому что да, он сказал — два часа назад, в послегоночном интервью, что-то о неустанной последовательности Макса и холодной эффективности. О том, как он заставляет гонки выглядеть легкими, даже когда он охотится за McLaren, словно он хищник, а не жертва в чемпионской битве. Джордж позволил голове упасть на стену, и Макс воспользовался моментом, чтобы приникнуть ртом к его шее. Звук, который издал Джордж, не был словом, и Макс хихикнул в его шею, побуждая Джорджа попробовать снова с укусом в яремную вену. — Потому что я действительно хочу, чтобы ты выиграл, — прохрипел он, и напряжение в его теле мерцало между агонией и удовольствием. Это была правда: независимо от положения в чемпионате, он хотел, чтобы Макс выигрывал. Он хотел этого почти так же сильно, как хотел для себя — может быть, даже больше, если позволял себе забыть, что он часть конкуренции Макса. Он засунул руки под футболку Макса, жадный до прикосновения, запах соли и металла после гонки всё еще цеплялся за кожу Макса. Макс позволил ему, даже поднял руки, чтобы Джордж мог коснуться каждого сантиметра, избавляясь от футболки, бросая её на пол. Затем Макс сорвал футболку с Джорджа; какая бы сдержанность ни практиковалась, она давно исчезла. Руки Макса изучали его спину, гребни позвоночника Джорджа, затем изгиб лопаток… Вёл себя так, как если бы перенастраивали его для какой-то новой, точной цели. Джордж хотел быть вскрытым и перестроенным этими руками; он позволил бы Максу делать всё. Каждый дюйм его кожи чувствовал лихорадочную сырость, каждое нервное окончание было настроено на частоту прикосновения Макса, словно гоночное топливо заменило его кровь, и каждая клетка внутри горела в ожидании финишной черты. Макс вел их к кровати, медленно и неспешно, игнорируя тот факт, что Джордж чувствовал себя зажженным фитилем. Джордж зарычал и развернул Макса, прижимая их рты вместе, пока губы не заболели, пока не почувствовал, как Макс улыбается в его губы — вечно такой засранец, — они оба играли в гонки со своим самообладанием, и Джордж только что проиграл. Джордж оторвался только для того, чтобы оттянуть голову Макса назад за волосы, совсем чуть-чуть, чтобы увидеть цвет, разливающийся по щекам Макса, и узость его глаз. Кремень в них, который говорил, что он наконец встретил того, кто может толкнуть его на край обрыва и заставить оставаться начеку. — Ты сегодня выступил лучше. Чего ты хочешь? — спросил Джордж, слегка запыхавшись, всё еще немного кружилась голова, он щурился на Макса, заходящее солнце рисовало самый лучезарный нимб вокруг голландца. Макс рассмеялся, но толкнулся бедрами в бедра Джорджа, оба почти болезненно твердые в своих брюках. — Я буду сверху. И я кончу первым. А потом мы решим, как тебе трахать меня, пока ты не кончишь внутрь. Джордж был на грани обморока. Он любил, когда Макс был в таком настроении — требовательном и немного нуждающемся, — и Джордж был рад превратиться в то, что нужно Максу. — Хочешь, я подготовлю тебя пальцами или...? Макс покачал головой, перебивая вопрос Джорджа. — Я уже подготовился перед приходом. Возможно, понадобится еще немного смазки, но я хочу чувствовать это потом. Чтобы осталось. Он почувствовал жар в лице, волну предвкушения, саму интенсивность и внезапно осознал каждую молекулу в своем теле. Он лихорадочно рванул ящик тумбочки — чуть не вырвав его вместе со всем содержимым. Руки дрожали. Неуклюжий от собственной потребности. Маленький тюбик уже в руке, а Макс уже стягивал с них последнюю одежду. Джордж на секунду залюбовался видом — Макс, уверенный и спокойный, каким он не был месяцами, сидит на нем верхом обнаженный, бедра напряжены, румянец спускается по груди, порочный изгиб губ. Джордж хотел сожрать его, но Макс уже тянулся за смазкой, скользкими движениями подготавливая его, работая быстрыми, эффективными движениями, от которых Джордж одичал и не мог говорить. — Бляях-ахть, Макс, — выдавил он, голос настолько хриплый, что царапал горло. Макс усмехнулся, затем пристроился, опускаясь вниз одним идеальным, мучительным движением, от которого Джордж увидел белый свет и выгнулся на кровати. Макс издал низкий стон, гармонирующий с тем, как клетки Джорджа пели. — Блядь, ты такой большой, принцесса, я чувствую тебя так глубоко внутри себя, — выдохнул Макс, глаза закрылись от удовольствия, в то время как Джордж попытался рассмеяться над знакомым прозвищем, превратить это в шутку, но то, как Макс это сказал — небрежно, благоговейно, грязно — попало прямо в центр его существа. Он впился ногтями в бедра Макса, удерживая его там, сопротивляясь желанию толкнуться вверх и потерять контроль окончательно. Он был еще достаточно в сознании, чтобы понимать: Максу нужно время, чтобы привыкнуть к растяжению, прежде чем он сможет двигаться. Голландец двигался медленно сначала, плавно покачиваясь на члене Джорджа, руки упирались ему в грудь, словно заявляя права на владение. Ритм был гипнотическим, терпеливым, демонстрацией контроля, о которой Джордж мог только мечтать в тот момент. Каждая мышца его тела ныла, желая большего. Комната молчала, за исключением шлепков кожи, толчков и выдохов, их тела создавали новый язык между ними. Макс следовал своему собственному темпу, выдыхая маленькие ругательства по-голландски. Джордж выучил достаточно, чтобы уловить суть, но важнее был тон: сырая потребность, срочность, подчинение и приказ, переплетенные вместе. Каждый раз, когда Джордж толкался вверх раньше, чем Макс был готов, Макс впивался в него кончиками пальцев, и Джордж бормотал извинения, только чтобы Макс сверкнул на него взглядом. Джордж был уже близко — конечно, как могло быть иначе с Максом, покрывающим его всего, внутри и снаружи, задыхающимся и дрожащим, откинувшим голову назад, словно он бросал Джорджу вызов взять контроль и потерять его в процессе. Он снова впился пальцами в бедра Макса, удерживая его, пытаясь оставаться устойчивым, пока Макс задавал ритм и трахал его жестче, бедра двигались с безжалостной точностью. Кровать дребезжала от каждого движения, изголовье выбивало стаккато о стену, но Джордж едва замечал. Туннельное зрение, одна линия фокуса от центра его живота через Макса, каждый виток энергии был направлен к финишной черте, представленной телом Макса, обернутым вокруг него. Руки Макса скользнули вверх по его груди, ногти царапали достаточно сильно, чтобы послать разряд вверх по позвоночнику Джорджа, затем переместились, чтобы прижать запястья Джорджа над его головой. Он не мог бы бороться, даже если бы хотел. Он не собирался бороться. Он хотел, чтобы Макс делал с ним что угодно. Чтобы разобрал его по кусочкам, а потом собрал — только чтобы разрушить всё снова. На него накатило что-то похожее на панику — резкое, острое, без права на отсрочку. Но это была правильная паника — та, от которой мозг отключается, оставляя только одно: как же сильно он этого хочет. Как сильно хочет Макса. Он почувствовал, как его спина непроизвольно выгнулась, бедра толкнулись вверх в унисон, пытаясь стать ближе, глубже в Максе, но Макс просто сжал хватку на запястьях Джорджа и напрягся, заставляя его оставаться прижатым, сдаться полностью. Голос Макса, низкий и почти хриплый: «Останься. Позволь мне». — Блять, — снова сказал Джордж, слово почти ничего не значило по сравнению с чувством. — Макс. Он едва мог дышать, каждый вдох был стаккато, и он чувствовал, как его пульс кроликом бьется под хваткой Макса, кровь пела от потребности. Он никогда не чувствовал себя таким желанным, таким полностью захваченным, и осознание послало пульсацию удовольствия через всё его тело, от которой пальцы ног скрутились в простынях. Макс опустил лоб на плечо Джорджа, его дыхание было рваным и горячим у уха, их тела были так тесно связаны, что Джордж чувствовал каждую дрожь, пробегавшую по бедрам Макса. Хватка на запястьях усилилась, почти до синяков, и Макс начал сбиваться в ритме, каждое трение и пульсация становились грязнее, отчаяннее, Джордж изо всех сил старался не отставать от бешеного темпа Макса. Джордж не мог отвести взгляд, не мог думать ни о чем, кроме скользкого жара Макса, сжимающегося вокруг него, и того, как близко они оба были к краю. — Не останавливайся, — прорычал Макс едва слышно, голос сорван. Он превратился в зверя — тяжело дышал, дрожал, вколачивался в Джорджа с силой, граничащей с жестокостью. Джорджа кружило от напряжения, каждая мышца кричала. Он был зажат под весом Макса, под его желанием, и мог только одно — сдаться. Джордж почувствовал, как Макс меняется, еще до того, как увидел — мелкая дрожь, судорога, и на мгновение он обмяк, мышцы бедер сжались вокруг Джорджа, а из горла вырвался скулеж — резкий, беспомощный. Макс кончил, содрогаясь, всё напряжение в нем натянулось до предела — и разом отпустило в одну светящуюся секунду. Джордж замер на секунду, но затем продолжил толкаться в Макса, зная, что Макс хотел бы этого. — Блять, это было так хорошо, принцесса. Заставил меня так сильно кончить, — пробормотал Макс ему в ухо, потянувшись вниз между ними, чтобы провести пальцами по беспорядку, покрывшему торс Джорджа. Затем Макс взял свои пальцы и протянул их Джорджу, глаза блестели почти порочно. С Максом всегда одно и то же: сперва контроль, а потом — его полная потеря, и Джорджа неизменно уносит этим течением. Джордж открыл рот, чувствуя себя почти глупо из-за этого, но вспышка горькой солености на языке была эйфорической и всепоглощающей. Внезапный жар, знание того, что это он был причиной, отправили Джорджа через край, каждое нервное окончание ожило и стало отчаянным. Он чувствовал, что растворяется, каждая часть его распускалась и сливалась с Максом одновременно. Он кончил сильно, зрение потемнело по краям, пульс стучал в ушах так громко, что ничего другого не было слышно долгое мгновение. Мир сжался до потной кожи Макса и вкуса соли на собственной губе, которую он прикусил, чтобы не закричать. Руки болели от того, где Макс их держал, но ему было всё равно — он хотел следов завтра, и жжения в конечностях послезавтра. В конце концов, Макс позволил себе обмякнуть, вес был восхитительным и идеальным, наполовину прижимая Джорджа к матрасу, отпуская его запястья. К этому моменту в комнате, должно быть, было больше пота, чем воздуха. Кожа Джорджа была липкой от него, волосы влажные на висках, соль жгла глаза каждый раз, когда он моргал. Он позволил своим рукам скользнуть по спине Макса, медленно, нежно, обводя впадины его позвонков, скользкие от пота шнуры мышц. Он чувствовал себя большим, словно кто-то надул его изнутри, но в то же время маленьким, сжатым тяжелыми, ритмичными вдохами, сотрясавшими грудь Макса. Они оставались в таком положение долгие минуты. Джордж не хотел двигаться; его мозг был низким гулом, тлеющим послешоком, но было тихо, за исключением тихого повторения имени Макса в самом глубоком уголке его разума. Он лениво поцеловал Макса в висок, чувствуя, как Макс улыбается в подушку рядом с его ухом. — Это было... — начал Джордж, но замолчал, не зная, как вместить прилив эмоций в груди. — Точно лучше, чем моя гонка, — пробормотал Макс в простыни. Джордж нахмурился, его руки остановили бессмысленное выписывание узоров. Макс издал недовольный звук и поднял голову. — Что? Это правда. Если бы не сход Ландо, я бы никогда не занял второе место. Оскара было не догнать, и Ландо тоже до того момента. — Макс... — Нет, не говори ничего. Мы оба знаем, что это правда. Я вернулся в чемпионскую гонку только благодаря сходу. Мне повезло сегодня, но кроме этого... — признал Макс, голос его был тише, чем Джордж когда-либо слышал. Джордж сглотнул. — Макс, не говори так. — Я не знаю, смогу ли... — начал Макс. — Не говори так. — Джордж положил руку на щеку Макса, заставляя старшего из них посмотреть на него, впитывая чистую уязвимость в глазах Макса. — Не заканчивай эту мысль. Ты достаточно хорош. Ты лучше их обоих. Если кто и может сократить отрыв, так это ты. Не думаю, что кто-то еще способен на это. — Даже твой кумир, Льюис? Джордж покачал головой. — Нет, только ты. Ты можешь это сделать, Макс. Ты можешь выиграть это. Не начинай сомневаться в себе. Макс, к удивлению Джорджа, выглядел так, будто мог расплакаться. Его лицо исказилось на мгновение, челюсть заиграла, а затем он опустил голову на плечо Джорджа, зарываясь в него, словно прячась. Джордж ощутил, как Макс судорожно вдохнул, уткнувшись ему в шею, и влагу на коже — там, где нос прижался к ямке под ключицей. Ему хотелось сказать что-то утешительное, но слова были бессмысленны; их бы либо отклонили, либо проигнорировали. Он просто держал Макса так крепко, как мог, надеясь, что сможет дать немного стабильности человеку, который захватил его сердце.