Остинато

— Тебе пора домой, — сказал Карлайл. Чарли заметил, что пальцы, которые все еще держали его за талию, слегка сжимаются. — Не хочу, — ответил Чарли. — Надо. Твой отец будет беспокоиться. — Пусть беспокоится. — Чарли. — Карлайл посмотрел на него серьезно, и в его глазах снова появилась та твердость, которая была в начале. — Мы не можем делать вид, что ничего не произошло. Но мы не можем и игнорировать реальность. Твой отец, школа, город — все это существует. И мы должны быть осторожны. — Я знаю, — тихо сказал Чарли. — Но сегодня... можно не думать об этом? Карлайл посмотрел на него долгую минуту. Потом наклонился и поцеловал в лоб. — Сегодня — можно, — сказал он. — А завтра — подумаем. Он отпустил Чарли, сделал шаг назад. Чарли почувствовал, как холод уходит, уступая место пустоте. Ему захотелось снова прижаться, снова почувствовать эти руки на своей талии, этот взгляд, от которого кружилась голова. — Иди, — сказал Карлайл. — Я посмотрю, как ты дойдешь. — Вы не пойдете со мной? — Нельзя. Могут увидеть. — Карлайл посмотрел в сторону. —Я буду твоим ангелом хранителем, — прошептал он настолько тихо, что голос был похож на шелест. Чарли кивнул. Он понимал. Отец, соседи, случайные прохожие — в Форксе все друг друга знают, и любые подозрения могут разрушить все. — Хорошо, — сказал он. — Но вы придете завтра? — Завтра? — переспросил Карлайл. — На это же место. После школы. Карлайл помолчал. Потом кивнул. — Приду, — сказал он. Чарли улыбнулся — широко, по-детски счастливо. — До завтра, — сказал он. — До завтра, Чарли. Чарли развернулся и пошел к своему пикапу. Он не оглядывался, но чувствовал на спине почти осязаемый взгляд, на губах все еще чувствовался холодок.

*****

Дома горел свет. Чарли заглушил двигатель, посидел минуту, собираясь с мыслями. Ему нужно было сделать нормальное лицо. Не улыбаться и не светиться от счастья. Отец не должен ничего заподозрить. Он вошел в дом, разулся, повесил куртку. Из кухни пахло жареной картошкой — отец готовил ужин. Чарли прошел на кухню, сел за стол. Отец стоял у плиты, помешивая что-то в сковородке. — Ты поздно, — сказал он, не оборачиваясь. — Гулял, — ответил Чарли. — В дождь? — Дождь почти кончился. Отец обернулся, посмотрел на него внимательно. Чарли опустил глаза, делая вид, что рассматривает скатерть. — У тебя губы синие уже, — заметил отец. — Простынешь. — Мороженое ел, — соврал Чарли. Отец ничего не сказал. Он вернулся к плите, разложил картошку по тарелкам, поставил на стол. Чарли взял вилку, начал есть, хотя кусок в горло не лез. Он жевал механически, чувствуя вкус только соли. — Сегодня звонила миссис Браун, — сказал отец, садясь напротив. — Сказала, что ты не забирал пикап после школы. Где ты был? — В библиотеке, — ответил Чарли. — Потом гулял. — Один? — Один. Отец смотрел на него долгую минуту. Чарли чувствовал, как этот взгляд проникает под кожу, читает мысли, которые он не хотел показывать. Он заставил себя не отводить глаза. — У тебя странный вид, — сказал отец наконец. — Как будто ты нашел что-то. Чарли чуть не поперхнулся. — Что? — переспросил он. — Не знаю. Выглядишь счастливым. А в последнее время ты выглядел... никаким. Чарли опустил глаза, уставился в тарелку. Он не знал, что ответить. Не мог сказать правду. Не хотел врать. — Просто хороший день, — сказал он. — В школе все хорошо. Контрольную написал. Отец кивнул, но в его глазах осталось сомнение. — Рад за тебя, — сказал он. — Ешь. Чарли доел ужин, чувствуя на себе отцовский взгляд каждую секунду. Он знал, что отец не верит. После ужина Чарли помыл посуду, вытер стол и поднялся к себе. Закрыл дверь, задвинул щеколду. Прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Хоть он и был среди привычных вещей, которые помнили его детство. Но все казалось другим, как будто он вернулся не в свой дом, а в чужой. Чарли подошел к кровати, лег и закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Карлайла — бледное, с золотыми глазами, с серьезным выражением. И его голос: «Я люблю вас». Чарли улыбнулся в темноте. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я люблю тебя, Карлайл. Слова прозвучали тихо, почти неслышно. Впервые он сказал их вслух и заснул с улыбкой. Ему снился Карлайл за столом в участке, потом на другом берегу озера — он стоял на поляне, улыбался, и его кожа светилась в лучах солнца, как алмазная пыль. Утром Чарли проснулся от света. Он не сразу понял, что случилось. За окном было непривычно ярко — не серо и сыро, как обычно, а солнечно. Настоящее солнце, редкое для Форкса, пробивалось сквозь тучи, разгоняя их в стороны, и заливало комнату желтым, теплым светом. Чарли сел на кровати, зажмурился от неожиданности. Солнце в Форксе в середине ноября — это было почти чудо. Он подошел к окну, выглянул. Небо было голубым без единой тучи. Деревья блестели после вчерашнего дождя, и капли на листьях сверкали, как россыпи бриллиантов. Он оделся, спустился вниз. Отец уже сидел на крыльце с кружкой кофе — редкий случай, когда он не торопился в участок. Увидев Чарли, он кивнул. — Солнце, — сказал он. — Такое редко бывает. — Да, — ответил Чарли. — Пользуйся, пока есть. После обеда опять тучи набегут. Чарли кивнул, сел рядом. Они сидели на крыльце, молчали, смотрели, как солнце поднимается над верхушками сосен. Внутри Чарли все еще гуляло тепло от вчерашнего поцелуя, от обещания встретиться сегодня. Он думал о Карлайле, о том, где они встретятся, что скажут друг другу. Он пошел в школу с легким сердцем, почти не чувствуя тяжести, которая давила на него последние недели. Солнце грело лицо, ветер был свежим и сухим, и Чарли улыбался по-настоящему, впервые за долгое время. В школе он почти не слушал уроки. Ждал, когда закончатся занятия, когда можно будет уйти в лес, на то место, где они договорились встретиться. Тайлер что-то говорил про контрольную, но Чарли кивал, не вникая. Мысли были заняты золотыми глазами. Когда прозвенел последний звонок, он выбежал из школы быстрее всех. Не пошел на стоянку — пошел пешком, по тропинке, которая вела через лес к больнице. Он хотел сократить путь, хотел быстрее увидеть Карлайла. Лес был другим сегодня. Свет падал сквозь ветви, играл на мху, на сухих листьях. Чарли шел быстро, почти бежал, и улыбка не сходила с его лица. Он вышел из леса у больничной парковки и замер. Карлайл стоял у своего «Мерседеса», который блестел на солнце. Он был в темно-синем костюме, без плаща, без зонта, людей тоже не было по близости. Солнце падало прямо на него — и его кожа начала переливаться. Чарли замер, не дыша. Кожа Карлайла вдруг стала прозрачной, как алмаз. Тысячи искр вспыхнули на ней, замерцали, заиграли всеми цветами — от белого до голубого и розового. Она светилась, как будто внутри него горел огонь, который пробивался сквозь плоть. Это было красиво. Невыносимо, нереально красиво. Карлайл повернул голову и увидел Чарли. В его золотых глазах вспыхнул ужас и настоящий страх, которого Чарли никогда не видел в нем раньше. Он отшатнулся, потянулся за зонтом, который лежал на сидении, но было поздно. Солнце уже сделало свое дело. Чарли стоял на краю парковки, глядя на него, и не мог пошевелиться. Внутри все дрожало от восхищения, от того, что он видел, от того, что знал теперь то, чего никто не знал. — Чарли, — сказал Карлайл, и голос его был тихим, почти неслышным. — Ты не должен был видеть. — Я видел, — ответил Чарли. Они стояли друг напротив друга — разделенные несколькими метрами асфальта, Чарли смотрел, как искры на коже Карлайла медленно угасают, как он быстро заходит в тень дерева, прячась от света. Чарли сделал шаг вперед. Он подошел к Карлайлу, встал рядом с ним в тени. Заглянул в глаза, которые все еще горели золотом. — Ты светишься, — сказал он. — Знаю. — Это красиво. Карлайл смотрел на него с такой болью, что у Чарли сжалось сердце. — Ты не боишься? — спросил он. — Нет. Я не боюсь тебя. Карлайл хотел что-то сказать, но не успел. На парковку выехала машина — кто-то из врачей, возвращающихся с обеда. Чарли сделал шаг назад, делая вид, что просто вышел из леса. — Ты должен быть осторожен, — сказал Карлайл. — Никому. — Я понял. — Чарли смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается что-то новое — не только восхищение, но и странное чувство власти. — Уходи, — сказал Карлайл. — Пожалуйста. Нам нельзя встречаться здесь. — Но ты обещал. — Я не могу. Не здесь. — Он кивнул в сторону больницы. — Слишком много людей. Чарли хотел возразить, но понял, что Карлайл прав. Они не могли встречаться у больницы на глазах у всего персонала. — В лесу, — сказал Чарли. — Как вчера. Карлайл помедлил. — Хорошо, — сказал он. — В лесу. После заката. — Я буду ждать. Чарли развернулся и пошел прочь, чувствуя на спине взгляд Карлайла. Внутри Чарли все кипело. Не только от желания, но и от странного, почти опасного чувства — он знал тайну Карлайла. И это знание делало их равными. Или почти равными.

*****

Чарли не мог усидеть дома. Он вернулся, бросил рюкзак в коридоре, прошел на кухню, налил стакан воды и не выпил. Поставил обратно, подошел к окну, посмотрел на небо. Солнце еще было высоко. До заката оставалось несколько часов. — Чарли, ты чего мечешься? — спросил отец, появляясь в дверях. — Жду, пока Тайлер зайдет, — соврал Чарли. — Договорились в кино съездить. — В Порт-Анджелес? — Отец удивился. — Ты же не любишь кино. — Захотел. Отец посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Чарли чувствовал, как кожу покалывает — отец видел больше, чем говорил. Но он не стал настаивать. — Не поздно возвращайся, — сказал он. — Завтра в школу. — Хорошо. Чарли ждал. Ждал, пока солнце начнет клониться к горизонту, пока тени станут длиннее, пока небо на западе окрасится в оранжево-розовые тона. Он выскользнул из дома, когда отец ушел в свою комнату, и побежал к лесу. Лес в сумерках был другим. Свет просачивался сквозь кроны, падал на землю золотыми полосами, в которых кружились пылинки. Чарли шел по тропинке, почти не разбирая дороги, но ноги сами знали, куда идти. Он вышел на поляну и остановился. Карлайл уже был там. Он стоял в центре поляны, в том же синем костюме, но без пиджака — рубашка была расстегнута на две верхние пуговицы. Солнце касалось его лица, и кожа уже начинала переливаться слабо, едва заметно, как будто внутри него зажигались тысячи маленьких искр. Чарли замер, глядя на него. Красота этого зрелища захватывала дух. — Ты пришел, — сказал Карлайл, оборачиваясь. — Я обещал. Чарли сделал шаг вперед, потом еще один, пока не оказался в нескольких сантиметрах от Карлайла. — Покажи, — сказал он. — Что? — Как ты светишься. При мне. Дай посмотреть. Карлайл помедлил. Потом шагнул на открытое место, где солнечные лучи падали прямо на него. И его кожа засияла — ярко, почти ослепительно. Алмазная пыль заплясала на его лице, на шее, на руках. Он стоял неподвижно, глядя на Чарли, и в его золотых глазах была боль. — Это я, — сказал он. — Настоящий. — Афигеть, это круто! И очень красиво, — прошептал Чарли. — Это не красиво. Это страшно. В этом нет ничего человеческого. Чарли подошел ближе, протянул руку. Кончики пальцев почти касались щеки Карлайла. — Можно? — спросил он. Карлайл замер. В его глазах мелькнул страх — не перед разоблачением, перед прикосновением. — Ты не боишься? — спросил он. — Нет. Чарли коснулся его щеки. Кожа была холодной, как лед, и под пальцами Чарли чувствовались искры — как будто он прикасался к льдине. Карлайл вздрогнул. Его глаза расширились, и в них появилось желание. — Чарли, — сказал он, и голос его сел. — Убери руку. — Почему? — Ты думаешь, что это игра. Что это просто страсть. Но это больше. — Тогда объясни. — Ты знаешь, кто я, — сказал он. — Ты видел, как я свечусь, ты читал легенды. Ты знаешь, что я питаюсь кровью, что я старше этого города, что я могу убить тебя одним движением. — Но ты не убиваешь, — сказал Чарли. — Было бы странно обращаться на Вы, но Чарли так хотелось называть Карлайла «своим». — Нет, не убиваю. — Ты и не убьешь. Я знаю. Карлайл смотрел на него долгую минуту. Потом медленно выдохнул — хотя не нуждался в дыхании. — Ты слишком доверчивый, — сказал он. — Это не доверчивость. Это... — Чарли запнулся, подбирая слово, — я знаю, кто ты. Настоящий. Не такой, каким ты хочешь казаться. И я все равно хочу быть с тобой. Карлайл отвернулся. Он прошелся по поляне, сжал ладонями затылок, замер, глядя в небо. Солнце почти село, и искры на его коже угасали, превращаясь в обычную бледность. — Ты слишком молод, — сказал он. — Ты не представляешь... — А ты слишком стар, чтобы бояться. Карлайл обернулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. — Что? — Ты живешь вечно, — сказал Чарли. — Ты видел все, что можно увидеть. А боишься любви. Это смешно. Карлайл усмехнулся — невесело, почти горько. — Ты не боишься, — сказал он. — Нет. — А зря. Не мне семнадцать лет, Чарли. Он подошел к Чарли, взял его лицо в ладони. Холод пронзил до костей, но он не отшатнулся. Смотрел в золотые глаза, которые горели в сумерках, как два маленьких солнца. — Если я поцелую тебя сейчас, — сказал Карлайл, — я не смогу остановиться. Ты понимаешь? — Понимаю. — Ты готов к этому? — Да. Карлайл наклонился. Его губы коснулись губ Чарли. Поцелуй был долгим, медленным, почти болезненным от холода. Но внутри Чарли горел огонь, который не могли погасить никакие льды. Он прижался ближе, обхватил Карлайла за шею, потянул на себя. Карлайл ответил — крепче, жарче, забыв о контроле. Его руки скользнули по спине Чарли, прижали его к себе, и Чарли чувствовал, как холод пробирается сквозь одежду, заполняет его изнутри. — Карлайл, — прошептал Чарли в поцелуй. — Тише, — ответил Карлайл, не размыкая губ. — Тише. Чарли чувствовал, как внутри поднимается желание. Он хотел большего. Хотел чувствовать холодную кожу на своей, хотел, чтобы Карлайл касался его везде, чтобы довел до экстаза. Но Карлайл отстранился первым. — Хватит, — сказал он, тяжело дыша — хотя дышать не нужно было. — Иди домой, — сказал Карлайл. — Пожалуйста. Здесь эту игру продолжать нельзя.

*****

Домой Чарли вернулся, когда уже стемнело. В окнах горел свет — отец не ложился, ждал его. Чарли вошел в прихожую, снял куртку, повесил на крючок. Отец сидел на кухне, пил чай и смотрел в стену. — Поздно, — сказал он, не оборачиваясь. — Мы задержались, — ответил Чарли. — Тайлер хотел еще посидеть. — В кино? — Да. Чарли прошел на кухню, сел напротив. Он знал, что отец не верит — и не мог его за это винить. Он сам себе не верил. — Ты какой-то странный, — сказал отец. — Уже несколько недель. Я думал, что это пройдет. Но не проходит. — Я в порядке. — Ты не в порядке, Чарли. И я хочу знать — что происходит. Чарли посмотрел на отца. В его глазах была боль — та же самая, которую Чарли чувствовал внутри себя. Но он не мог сказать правду. Не мог сказать, что его сердце разрывается между желанием быть с мужчиной и страхом потерять отца. — Ничего, пап, — сказал он. — Просто... я расту. Мне нужно время. — Время для чего? — Чтобы понять, кто я. Отец молчал. Потом кивнул, поднялся. — Ладно, — сказал он. — Иди спать. Завтра рано вставать. Чарли поднялся к себе, закрыл дверь и лег на кровать. Он провел пальцами по губам, все еще чувствуя холод. Внутри все дрожало от желания, от страха, от невыносимой близости того, что он чувствовал. — Я люблю его, — сказал он себе. — Я люблю его, и это неправильно. Но я не могу остановиться.

*****

Карлайл не ушел с поляны сразу после того, как Чарли скрылся за деревьями. Он стоял неподвижно, глядя в ту сторону, куда исчез мальчик, и чувствовал, как внутри бушует буря. «Что я делаю? — думал он. — Я разрушаю его жизнь. Его отец никогда не примет нас. Город никогда не примет нас. Чарли потеряет все, если узнают. Ему семнадцать…». Но даже эти мысли не могли заглушить желания, которое разгоралось внутри. Он хотел Чарли. Хотел так сильно, как не хотел никого и никогда. Карлайл провел рукой по лицу, сжал переносицу. «Я должен уехать. Сегодня. Сейчас. Пока еще не поздно». Он развернулся и пошел через лес к машине. Черный «Мерседес» ждал его на обочине, блестя в свете фонарей. Он сел за руль, завел двигатель и долго сидел, глядя на дорогу. Карлайл не уехал, не смог. Он поехал домой.

*****

Чарли проснулся рано, еще до рассвета. Он лежал в кровати, слушая, как дождь снова начинает барабанить по крыше, и думал о том, что сегодня они увидятся снова. Что он прикоснется к нему, поцелует, почувствует его холод. Он встал, оделся, спустился вниз. Отец уже ушел в участок, оставив записку на столе. Чарли не стал завтракать. Он вышел на улицу, сел в пикап и поехал к больнице. Он не знал, что скажет Карлайлу. Не знал, как объяснит свой приход. Но он знал, что не может ждать до вечера. «Мерседес» стоял на парковке. Чарли припарковался рядом, заглушил двигатель и стал ждать. Карлайл вышел через двадцать минут. Увидев Чарли, он замер. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, боль, отчаяние. — Чарли, — сказал он, подходя. — Что ты здесь делаешь? — Я не мог ждать, — ответил Чарли. — Ты не должен был приходить. Слишком рискованно. — Мне все равно. — А мне не все равно. Они стояли друг напротив друга, разделенные несколькими метрами. Дождь начинался снова, мелкий, противный. Чарли смотрел на Карлайла, и внутри все горело. — Я хочу быть с тобой, — сказал он. — Я знаю. — Ты тоже хочешь, Карлайл. Карлайл молчал. В его глазах была борьба — такая же, как у Чарли. — Да, — сказал он наконец. — Хочу. — Тогда почему мы не можем быть вместе? — Потому что мир не прощает таких, как мы. Потому что твой отец никогда не примет меня. Потому что ты потеряешь все, если кто-то узнает. — Мне все равно, что скажут люди. — А мне не все равно, что случится с тобой. Чарли подошел ближе, встал вплотную. Поднял руку, коснулся его щеки. Карлайл вздрогнул, но не отстранился. — Тогда будем встречаться тайно, — сказал Чарли. — Никто не узнает. — Это невозможно. — Возможно. Я буду приходить в лес. Ты будешь приходить в лес. Мы будем встречаться там, где никто нас не увидит. Карлайл закрыл глаза. На его лице была боль — такая огромная, что Чарли сжал его щеку, стараясь успокоить. — Ты не понимаешь, на что идешь, — сказал Карлайл. — Я не хочу понимать. Я хочу быть с тобой. Карлайл открыл глаза. — Хорошо, — сказал он. — Сегодня вечером. В лесу. Как вчера. Чарли улыбнулся. — Я буду ждать. Он развернулся, чтобы уйти, но Карлайл схватил его за руку. — Чарли, — сказал он. — Если я когда-нибудь причиню тебе боль... я не прощу себя. — Ты не причинишь, — ответил Чарли. Он высвободил руку и пошел к пикапу, чувствуя на спине взгляд Карлайла. Внутри все дрожало — от счастья, от страха, от невыносимой близости того, что он чувствовал. Он сел в машину, завел двигатель и поехал домой. Всю дорогу он улыбался, как дурак, как влюбленный подросток, которым он и был.