500 вон сдачи не надо

      Тишина в квартире звенела, как хрусталь, который Тэхену никогда не дарили.       Он лежал на диване, раскинув конечности в позе «победитель по жизни», и слушал, как гудит холодильник. Холодильник был забит едой. Настоящей. Не по «желтым ценникам», у которой срок годности истекает через три минуты после покупки. Там лежал сыр, который пах сыром, а не старыми носками. Там стояло молоко, которое не сворачивалось от одного взгляда.       Это был запах свободы.       И он был охуительным.       Два года. Два сраных года было вычеркнуто из биографии красным маркером «УЦЕНКА».       Тэхен встречался с ходячим калькулятором, у которого вместо сердца был счетчик банкнот, а вместо души — дисконтная карта «Пятерочки».       Джонхен.       Человек, который считал, что дарить подарки — это пошлость, навязанная капитализмом. — Зачем нам идти в ресторан 14 февраля? — искренне недоумевал он, помешивая в кружке пакетиком, который использовал третий раз (потому что «он только сейчас раскрыл настоящий вкус»). — Это же маркетинг, малыш. Нас хотят развести. Мы выше этого. Мы — интеллектуальная элита. Давай лучше посмотрим дома телик и поедим рамен. Я купил по акции, пять пачек по цене четырех.       Сначала Тэхен кивал. Ну да, логично. Зачем кормить корпорации? Любовь — она ведь в мелочах.       Но потом он заметил Систему.       Джонхен был не просто экономным. Он был стратегом.       Его либидо и романтические порывы подчинялись строгому финансовому графику.       13 февраля, 7 марта, 24 декабря, любые важные праздники, но самое главное — за три дня до дня рождения Тэхена у Джонхена случался «экзистенциальный кризис».       Он делал скорбное лицо, вздыхал так, будто на его плечах лежит весь внешний долг Южной Кореи, и говорил: — Тэ… Нам надо поговорить. Я чувствую, что мы отдаляемся. Я не могу быть с тобой, когда в моей душе такой хаос. Мне нужно пространство.       «Пространство» обычно находилось в квартире его мамы или друга-геймера, где Джонхен пересиживал опасный период праздничных трат.       Как только опасность миновала, как только витрины магазинов пустели, а цены на цветы падали до уровня плинтуса — Джонхен возвращался. — Я понял, — шептал он, прижимаясь к Тэхену в коридоре (и заодно проверяя, что есть в холодильнике). — Ты — мой якорь. Мой свет. Прости дурака.       И Тэхен, этот влюбленный идиот, прощал.       Но в этот раз схема дала сбой.       На день рождения Тэхена Джонхен подарил ему… открытку.       Электронную. Бесплатную. С водяным знаком сайта, на котором он ее скачал.       Тэхен посмотрел на пиксельного котенка с надписью «С днюхой, бро!» (он даже не выбрал категорию «Любимому») и почувствовал, как внутри что-то щелкнуло. Это был звук лопнувшего терпения. Или звук, с которым захлопывается кошелек навсегда.       Он выгнал его.       Не было никакой драмы с битьем посуды (посуду покупал Тэхен, жалко). Был просто сухой звук замка и летящий с лестницы пакет с вещами Джонхена.       Тэхен заблокировал его везде.       В KakaoTalk, в Инсте, в Телеграме. Он занес его номер в черный список телефона. Он даже консьержу сказал, что если этот «макроэкономист» появится на пороге, его можно бить шваброй.       Но Джонхен был настойчив, как коллекторы микрозаймов.       Когда все каналы связи были перекрыты, телефон Тэхена начал вибрировать с пугающей регулярностью.       Уведомления от банка.       Джонхен нашел дыру в обороне.       В Корее переводы мгновенные. И к ним можно прикрепить сообщение.       Джонхен переводил по 1 воне.       ОДНОЙ. ЕБАНОЙ. ВОНЕ.       На одну вону нельзя купить даже пыль с прилавка. Но зато можно написать 10 символов текста.       Дзинь!       Поступление: 1 KRW.       Сообщение: «Тэ я люблю»       Дзинь!       Поступление: 1 KRW.       Сообщение: «Прости дур»       Дзинь!       Поступление: 1 KRW.       Сообщение: «Мама плач»       Тэхен смотрел на экран, как завороженный. Телефон бился в конвульсиях.       «Открой дв»       «Я купил хл» (видимо, хлеб?)       «Сука откр»       «Тут холод»       «Люблю теб»       Тэхен быстро прикинул в уме. За последний час Джонхен отправил около сорока сообщений. Это сорок вон. Сорок вон инвестиций в попытку вернуть отношения. — Ты даже тут жмешься, убожество, — прошептал Тэхен в пустоту. — Мог бы хоть по сотке кидать, накопил бы мне на кофе.       Он отключил уведомления банка. Пусть этот дятел долбит в бетонную стену.       Тэхен выдохнул.       Ему нужно было очиститься. Ему нужна была детоксикация от этой нищеты духа.       Его мозги требовали чего-то дорогого, качественного и максимально порочного. Чего-то, где людей любят не за скидки, а за красивые глаза и упругие задницы.       Именно поэтому он вспомнил про «Ночные этюды».       Третий том. Лимитированное издание. Глянцевая бумага, твердый переплет, без цензуры (ну, почти).       Он хотел купить этот том еще месяц назад, но Джонхен тогда начал ныть про то, что «книги — это мертвые деревья, читай в интернете, береги природу (и мои деньги)».       Теперь Тэхена не сдерживало ничего. Кроме того факта, что тираж раскупили, сука, за две минуты.       Он перерыл весь интернет. Пусто.       И только отчаяние заставило его залезть в чат своего ЖК «Элитные муравейники», который он обычно держал на беззвучном из-за срачей про парковку и собачье говно на газонах.       И там, среди объявлений «Отдам кабачки» и «Чей ребенок орет на 5 этаже», висело ОНО.       «Продам манхву. Дорого. Или поменяю на корм для собаки премиум-класса. Кв. 404».       Квартира 404. Соседний подъезд.       Путь до соседнего подъезда занял у Тэхена три минуты физического времени и примерно полгода моральной подготовки.       Он чувствовал себя наркобароном средней руки, который идет на сделку с картелем.       На нем было черное худи, капюшон которого скрывал лицо по самый нос, и темные очки. В десять вечера. Внутри жилого комплекса.       Со стороны это выглядело так, будто айдол пытается незаметно купить прокладки в круглосуточном, но на деле миссия была куда важнее.       Тэхен сжимал в кармане наличку. Он был готов отдать за этот лимитированный том любые деньги. Если продавец попросит почку — Тэхен пообещает подумать. Если попросит душу — Тэхен рассмеется, потому что душу он уже продал дьяволу в обмен на то, чтобы Джонхен забыл про него.       Этаж 14.       Квартира 404.       «Not Found», — нервно хихикнул про себя Тэхен. — «Гетеросексуальность не найдена».       Он постоял перед дверью, собираясь с духом. Изнутри доносились странные звуки: какой-то глухой бас, что-то падало, и ритмичный цокот когтей по ламинату, напоминающий приближение всадников Апокалипсиса.       Тэхен нажал на звонок.       Звук был мерзкий, резкий, как вопль чайки.       За дверью стихло. Потом послышалось шуршание, тяжелые шаги, от которых, казалось, вибрировал коврик под ногами, и лязг замка.       Дверь распахнулась.       Тэхен набрал в грудь воздуха, чтобы сказать заготовленную фразу про «ценителя литературы», но воздух застрял где-то в районе кадыка, устроив там дорожную пробку.       На пороге стояла ходячая порнография.       Парень был высокий, широкий в плечах и преступно полуодетый.       На нем были серые спортивные штаны. Те самые, которые в интернете называют «убийцами девственности». Они висели на бедрах так низко, что бросали вызов законам физики и морали, а резинка от трусов Calvin Klein (конечно же, черт возьми) выглядывала ровно настолько, чтобы у Тэхена случилось короткое замыкание в зрительном нерве.       Футболки не было.       Зато были татуировки.       Чернила покрывали правую руку сплошным рукавом, змеились по шее и уходили куда-то за грань добра и зла, на ключицы. Кожа блестела, будто он только что вышел из душа или вернулся с чемпионата мира по сексуальности, где взял гран-при. — Ну? — спросил парень.       Голос у него был такой, будто он полоскал горло гвоздями и запивал виски. Низкий, хриплый, прокуренный. От этого звука у Тэхена мурашки по спине устроили рейв-вечеринку.       Из-за ноги парня высунулась морда.       Доберман.       Огромный, лоснящийся, черный, как душа бывшего. Собака посмотрела на Тэхена умными глазами, в которых читалось: «Если ты курьер, то ты вкусный. Если ты гость, то веди себя тихо». — Фу, Бам, свои, — лениво бросил парень, не отрывая взгляда от Тэхена. — Мелочь не жрать, потом несварение будет.       Тэхен поправил очки, которые предательски сползли на нос от влажности (его ладоней, разумеется). — Я… это… — он попытался придать голосу твердость, но прозвучало это как писк мыши, которую прижали тапком. — Я по объявлению. Из чата. За книгой про… кхм… искусство. Историческое.       Тэхен сделал паузу, пытаясь выглядеть интеллигентом, который случайно перепутал библиотеку с притоном. — Там… живопись. Эпоха Чосон. Культурное наследие.       Парень хмыкнул. Он медленно поднял руку (бицепс напрягся так, что Тэхен чуть не застонал вслух) и оперся о косяк двери, перекрывая собой весь проход и весь кислород в подъезде. — А, — протянул он, и уголок его губ пополз вверх в ленивой, издевательской ухмылке. — Ты за той порнухой, где аристократ ломает кисти об задницу художника? И где они трахаются в каждой главе, как кролики под спидами?       Тэхен вспыхнул. Краска залила лицо так быстро, что даже очки не спасли. — Это… графический роман с глубоким сюжетом! — возмутился он, но голос дал петуха. — Ага, очень глубоким, — кивнул парень. — Сантиметров двадцать сюжета, не меньше.       Он развернулся и, не стесняясь, продемонстрировал Тэхену широкую спину, по которой можно было изучать анатомию мышц. Сделал шаг вглубь квартиры, взял с тумбочки увесистый том в пленке и вернулся. — Держи.       Тэхен протянул дрожащие руки, принимая святыню. Книга была тяжелой, глянцевой и пахла типографской краской и… чем-то еще. Чем-то древесным и дорогим. Запахом этого парня. — Сколько? — спросил Тэхен, уже мысленно прощаясь с заначкой на месяц. Лимитки на перепродаже стоили как крыло от Боинга.       Парень окинул его взглядом. Сверху вниз. Задержался на худи, потом на кроссовках, потом снова посмотрел в глаза (сквозь очки). — С тебя 500 вон.       Тэхен застыл. — Сколько? — переспросил он. — Ты ноликами ошибся? Пятьдесят тысяч? Пятьсот тысяч? — Пятьсот вон, — повторил парень, зевая. — Монета такая. Знаешь? Круглая. — Но… это же коллекционное издание… — Тэхен окончательно растерялся. Его внутренний бухгалтер, травмированный Джонхеном, орал, что это ловушка. — Почему так дешево? — Место занимает, — пожал плечами сосед. — И Бама бесит. Он ревнует, когда я смотрю на нарисованных мужиков, а не на него. Да, псина?       Доберман гавкнул, подтверждая, что он тут главный цензор.       Тэхен, не веря своему счастью, выудил из кармана монету в 500 вон. Это было смешно. Это было дешевле, чем проезд в метро. Это было дешевле, чем смс от Джонхена (в моральном эквиваленте).       Он положил монету в широкую, теплую ладонь парня. Их пальцы соприкоснулись на секунду.       Тэхена прошибило током. Не статическим. А таким, от которого хочется встать на колени и покаяться во всех грехах, а потом совершить новые. — Пакет нужен? — спросил парень, пряча монету в карман тех самых треников (Тэхен старался не смотреть, как ткань натянулась, но смотрел). — Или так понесешь, чтобы соседки инфаркт схватили? Тут бабка с пятого этажа очень бдит за нравственностью. Увидит обложку — вызовет спецназ.       Тэхен прижал книгу к груди, как родного ребенка. — Я… я так. Я быстро бегаю. — Ну беги, Форрест, — хмыкнул парень. — Если захочешь обсудить… «сюжетные повороты» или технику владения кистью — заходи. Я Чонгук, кстати. — Т-Тэхен. — Ну, бывай, Тэхен.       Дверь закрылась.       Тэхен остался стоять в коридоре, прижимая к себе порнографический шедевр. Сердце колотилось где-то в горле. Ноги были ватными.       Он побежал к лифту, чувствуя, как горят уши.       Уже в своей квартире, отдышавшись и заперев дверь на все замки, он достал телефон.       Он открыл обычно истерящий домашний чат. Нашел номер, привязанный к аккаунту продавца горячего чтива.       И сохранил контакт. «Дилер 500 вон (Горячий пиздец)».       После той ночи с «Ночными этюдами» (книгой, а не процессом, хотя грань была чертовски тонкой) Тэхен решил залечь на дно.       План был надежный, как швейцарские часы: выходить из дома только в случае ядерной войны или акции на куриные крылышки. Он боялся встретить Его. Соседа из 404-й. Дилера порнухи по цене жвачки. Человека, чьи серые треники преследовали Тэхена во снах, устраивая там неприличные перформансы.       Но Вселенная, как известно, сука с отличным чувством юмора.       Было восемь утра. Тэхен выполз за кофе.       Он выглядел как жертва неудачного эксперимента по клонированию: мятая футболка, на голове гнездо птеродактиля, под глазами мешки, в которые можно складывать картошку. В руке он сжимал стаканчик с американо, как спасательный круг.       Он молился богам кофеина, чтобы дойти до подъезда незамеченным. — Стоять! — рявкнул кто-то басом.       Тэхен подпрыгнул, расплескав кофе на кеды.       Мимо него пронесся черный снаряд. Доберман. Тот самый Бам.       Пес затормозил всеми четырьмя лапами, царапая асфальт, и с энтузиазмом ткнулся холодным мокрым носом Тэхену прямо в промежность. — О господи… — выдохнул Тэхен, балансируя на грани инфаркта и попытки заржать от нелепости ситуации. — Бам, фу! Не нюхай чужие… кхм… таланты, — раздался насмешливый голос.       К ним подбежал Чонгук.       Если Тэхен выглядел как «до», то Чонгук выглядел как «после» фотошопа.       Он был на пробежке. В майке-алкоголичке, которая прилипла к влажному телу так, что можно было пересчитать кубики пресса. На бицепсах вздулись вены. По шее катилась капля пота, медленно, эротично, как в слоу-мо рекламе парфюма.       Тэхен сглотнул слюну, которая вдруг стала вязкой. — О, ценитель живописи, — Чонгук остановился, дыша глубоко и ровно (в отличие от Тэхена, который забыл, как это делать). — Как ночь прошла? Изучил «сюжет»? Руки не устали?       Тэхен почувствовал, как уши вспыхивают красным. — Я читал, — огрызнулся он, стараясь смотреть Чонгуку в глаза, а не на то, как его грудная клетка вздымается. — Сюжет… захватывающий. Драма главного героя… — Ага, драма, — перебил Чонгук, наматывая поводок на мощную руку. — Особенно в той главе, где его на столе раскладывают. Драматично пиздец.       Он подмигнул. Грязно. Откровенно. — Ладно, бывай. Баму надо покакать, а тебе, судя по виду, надо поспать. Или принять кофе внутривенно.       И он убежал, сверкая икрами. Тэхен остался стоять с остывающим кофе и стояком, который совершенно не вписывался в утренний пейзаж.       Через два дня Тэхен столкнулся с ним в круглосуточном магазине у дома.       Время: 23:45.       Тэхен стоял у полки с полуфабрикатами. В его корзине лежала пачка рамена, банка пива и, по иронии судьбы, упаковка сосисок. Больших.       Он просто хотел жрать. Честно. — Хороший размер, — прошептали над ухом.       Тэхен вздрогнул и выронил сосиски.       Сзади стоял Чонгук. На этот раз он был в черной толстовке и шортах.       Он наклонился, поднял упаковку и повертел ее в руках, оценивающе прищурившись. — Неплохо. Но я бы рекомендовал брать те, что справа. Они… потверже. И текстура приятнее.       Тэхен выхватил сосиски из его рук, чувствуя себя героиней дешевого романа. — Я беру их для еды, — процедил он, пытаясь сохранить остатки достоинства. — В отличие от некоторых, я питаюсь не только святым духом и протеином. — Я заметил, — Чонгук кивнул на корзину Тэхена. — Пиво и сосиска. Ужин чемпиона. А я вот за молоком зашел.       Он поднял литровую бутылку молока. — Люблю, знаешь ли, полезные жидкости. Для роста мышц.       Взгляд Чонгука скользнул по фигуре Тэхена. Медленно. Раздевающе. — Тебе бы тоже не помешало… белка. Могу угостить.       Тэхен подавился воздухом. Это был подкат? Или издевка? Или он просто извращенец, который видит пошлость даже в пакете молока? — Спасибо, я на диете, — буркнул Тэхен и рванул к кассе, чувствуя, как взгляд Чонгука прожигает дыру в его заднице. — Если передумаешь насчет белка — заходи в 404-ю! — крикнул тот ему вслед.       Неделю спустя они встретились там, где умирает любая романтика.       В зоне раздельного сбора мусора.       В Корее выбросить мусор сложнее, чем защитить диссертацию. Нужно отделить пластик от винила, бумагу от картона, а пищевые отходы взвесить и оплатить картой.       Тэхен стоял перед баками в растянутых трениках, пытаясь запихнуть в отсек для пластика огромную бутылку из-под кондиционера. Бутылка не лезла. Она сопротивлялась, как Джонхен, когда его просили заплатить за такси. — Сильнее толкай, — раздался знакомый голос за спиной. — Она любит жесткость.       Тэхен вздрогнул и чуть не уронил пакет с пищевыми отходами себе на ногу.       Обернулся.       Чонгук.       Он стоял, прислонившись к баку с надписью «Стекло», и выглядел возмутительно хорошо для человека, который пришел выбросить коробки из-под пиццы. На нем была черная майка, открывающая татуированные плечи, и кепка козырьком назад.       В руках он держал стопку картона, перевязанную бечевкой. Даже мусор у него был упакован так, будто он готовился к фотосессии для журнала «Вестник переработки». — Ты следишь за мной? — прищурился Тэхен, отчаянно пихая бутылку ногой. — Я живу здесь, гений, — ухмыльнулся Чонгук. — И у меня, в отличие от некоторых, накопилось много… бумаги. Салфетки, знаешь ли. Расходный материал, когда читаешь хорошую литературу.       Тэхен покраснел. Он прекрасно понял намек. — Я просто выбрасываю хлам, — буркнул он, наконец-то победив пластик.       Чонгук подошел ближе. От него пахло дорогим гелем для душа и, кажется, ментолом.       Он начал методично складывать свой картон. — Слушай, — начал он, не глядя на Тэхена, но улыбка слышалась в голосе. — Я тут видел, как ты мучился с пищевыми отходами в прошлый раз. У тебя там что, кто-то сдох? Или ты пытался смыть улики неудачного ужина? — Это было кимчи! — возмутился Тэхен. — Старое. — Ага, — кивнул Чонгук. — Такое старое, что оно уже просилось в университет. Кстати, если у тебя проблемы с… утилизацией жидкостей, — он сделал паузу, многозначительно глядя на Тэхена ниже пояса, — могу помочь. У меня дома отличная сантехника. И напор хороший. — Ты сейчас клеишь меня у мусорного бака? — Тэхен скептически выгнул бровь, хотя внутри у него все сжалось от этого голоса. — А что? — Чонгук пожал плечами, поигрывая мышцами. — Это экологично. Безотходное производство. Мы оба здесь, оба с грязными руками… Романтика большого города.       Он шагнул ближе, нарушая личное пространство Тэхена. — Подумай об этом, Тэхен. Я сосед тихий. Стены толстые. А кисти для каллиграфии у меня действительно качественные. Вдруг захочешь проверить… технику мазка?       Тэхен открыл рот, чтобы послать его, но вместо этого выдал что-то нечленораздельное. — Бывай, сосед, — подмигнул Чонгук, бросил свой идеальный картон в бак и ушел, насвистывая.       Тэхен остался стоять среди баков с пищевыми отходами, чувствуя себя полным идиотом.       Его стояк пульсировал в ритме вальса.       «Господи, — подумал он. — Я захотел трахнуться с соседом, пока мы сортировали мусор. Дожили».       Так прошло лето. За ним пролетела осень, окрасив деревья в цвет ржавчины, а счета за электричество — в цвет тревоги.       Их отношения с соседом из 404-й застряли в странном, тягучем статусе «почти».       Они пересекались во дворе, обмениваясь взглядами, от которых плавились кнопки домофонов. Они сталкивались в магазине, где Чонгук комментировал выбор продуктов Тэхена с видом эксперта по выживанию. Пару раз они даже пили кофе на скамейке у подъезда, пока Бам гонял голубей.       Но дальше легкого флирта дело не шло.       Тэхен, наученный горьким опытом с Джонхеном, держал оборону. Он боялся. Боялся, что за этим роскошным фасадом татуированного бога скрывается очередной подвох. Может, он храпит? Или разбрасывает носки? Или, не дай бог, тоже считает смывы унитаза?       Чонгук, казалось, наслаждался этой игрой в кошки-мышки, не форсировал события и просто ждал, когда добыча сама упадет ему в руки.       А потом на Сеул обрушилась зима.       Вместе с первыми заморозками и адскими счетами за отопление в жизнь Тэхена вернулся холод. И имя этому холоду было — Бывший.       Спокойная жизнь Тэхена, пахнущая дорогим кондиционером для белья и отсутствием нервных срывов, закончилась во вторник.       В этот день он возвращался с работы, наслаждаясь мыслью, что дома его ждет только холодное пиво, горячий душ и полное отсутствие необходимости отчитываться за каждую потраченную вону. Он даже позволил себе купить стаканчик кофе в модной кофейне — поступок, за который в их бывшей «семейной жизни» его бы приговорили к расстрелу через повешение на чеке. Тэхен шел, насвистывая, и пинал носком брендового кроссовка (купленного не на распродаже, о ужас!) камешек.       Он подошел к своему подъезду, предвкушая вечер в компании сериала и тишины. Набрал код на домофоне. Пиликнул замок. И тут из тени декоративного куста, который вопреки законам природы всегда был в листве, вынырнул ОН.       Джонхен выглядел… концептуально. На нем была куртка, которую Тэхен помнил слишком хорошо — он сам подарил ее полтора года назад. Тогда Джонхен скривился и сказал: «Зачем тратился? Я мог бы еще пять лет ходить в ветровке отца, она только на локтях протерлась, это винтаж». Сейчас куртка выглядела так, будто ее жевала корова, потом выплюнула, а потом ее носили еще два поколения бездомных. В руках Джонхен сжимал что-то маленькое, мятое и шуршащее. — Тэхен-а, — голос Джонхена был полон трагизма, дешевой драмы и вселенской скорби по упущенной выгоде. — Нам надо поговорить. Цифры не врут.       Тэхен дернулся так, будто наступил босой ногой на оголенный провод под напряжением. Стаканчик с кофе в его руке опасно накренился. — Ты?! — выдохнул он, чувствуя, как внутри все холодеет. — Я же тебя заблокировал. Я тебя ментально похоронил, закопал и утрамбовал землю катком! Я даже свечку поставил за упокой твоей совести в ближайшем храме! — Блокировка — это эмоциональное решение, импульсивная трата ресурса, — отмахнулся Джонхен, подходя ближе. Он огляделся по сторонам, быстро, как сурикат, проверяющий периметр на наличие хищников. Убедившись, что горизонт чист, он понизил голос до заговорщического шепота. — А я предлагаю рациональное. Тэ, ты видел счета за отопление в этом месяце? Ты видел цены на аренду? Мой лендлорд, эта жадная скотина, поднял плату на пятнадцать процентов! Это грабеж среди бела дня!       Тэхен смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых плескался чистый, неразбавленный ужас. — И ты пришел ко мне… потому что у тебя аренда выросла? Ты серьезно сейчас? — Не только, — Джонхен сделал шаг вперед, беспардонно вторгаясь в личное пространство, которое Тэхен так тщательно выстраивал последние месяцы. — Я провел аудит наших отношений. Мы были эффективной командой, Тэ. Подумай сам: одна квартира на двоих, одна коммуналка, оптовые закупки продуктов по акциям «2+1»… Мы теряем деньги, живя порознь! Это экономически нецелесообразно! Мы упускаем выгоду каждую секунду!       Тэхен почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Ему захотелось принять душ, желательно из хлорки. — Пошел на хер со своей бухгалтерией, — четко, по слогам артикулировал он. — Моя нервная система стоит дороже твоей аренды. Я лучше буду платить за воздух, чем слушать твое нытье. — Не кипятись, эмоции — враг бюджета, — Джонхен протянул руку. В ладони лежала горсть пакетиков с коричневым сахаром и две влажные салфетки с логотипом «Starbucks». — Я тут шел мимо кофейни… Взял для тебя. Знаю, ты любишь сладкое, но вечно забываешь купить, а там оно бесплатное, если уметь брать. Это тростниковый, между прочим. Элитный.       Тэхен уставился на этот «подарок судьбы». Сахар. Бесплатный. Спизженный с прилавка самообслуживания. И салфетки. Наверное, чтобы вытереть слезы счастья. — Ты… ты пытаешься вернуть меня сахаром в пакетиках? — прошептал он, чувствуя, как глаз начинает дергаться. — Ты дно, Джонхен. Ты даже не дно, ты ил под ним. — Это забота, Тэхен! — искренне возмутился бывший, потрясая пакетиками как маракасами. — Копейка вону бережет! С таких мелочей складывается капитал!       В этот момент тишину двора разорвал рев мопеда. К подъезду лихо подкатил доставщик еды в ярком шлеме, шурша пакетами с чьим-то ужином.       Джонхен среагировал мгновенно. Его рефлексы, отточенные годами уклонения от оплаты счетов в ресторанах, сработали безупречно. Как только появился свидетель — живой человек, который мог услышать крики Тэхена или, не дай бог, узнать его в лицо, — Джонхен растворился.       Он буквально нырнул обратно в тот самый куст. Бесшумно, как ниндзя-нищеброд, экономящий калории при каждом движении. Ветки сомкнулись над его головой, скрывая позорную куртку. — Я позвоню! — донеслось из глубины листвы сдавленное шипение. — Подумай над моим предложением! Оптимизация — это путь к успеху! Синергия активов!       Тэхен остался стоять у двери, судорожно сжимая остывающий кофе. Курьер, слезая с байка, подозрительно покосился на шевелящийся куст. — Там… крыса? — осторожно спросил парень, поправляя шлем. — Хуже, — мрачно ответил Тэхен, дрожащими пальцами вводя код замка. — Там бывший. Финансовый паразит.       Тэхен надеялся, что это разовая акция. Что Джонхен, получив отпор, уйдет искать другую жертву для своей пирамиды экономии. Но он ошибся. Это было только начало недели террора. Джонхен выбрал тактику «партизанского маркетинга». Он не нападал в лоб. Он выжидал. Он появлялся только тогда, когда Тэхен был абсолютно, тотально один.       Среда, 07:30 утра. Тэхен выбежал за кофе перед работой. Улица была пуста, город только просыпался, дворники лениво мели асфальт где-то в соседнем квартале. Тэхен расслабился, вдохнул свежий воздух… и тут из-за мусорного бака материализовалась знакомая фигура. — Я тут посчитал… — зашептал Джонхен, подкрадываясь сбоку, как маньяк-математик. — Если мы будем мыться вместе, расход воды упадет на сорок процентов. А если использовать одну мочалку…       Тэхен шарахнулся в сторону, едва не попав под велосипед проезжающего мимо школьника.       Стоило школьнику повернуть голову, как Джонхен исчез за углом дома, слившись со стеной.       Четверг, 22:00. Тэхен возвращался с тренировки. В наушниках играл тяжелый рок, он чувствовал приятную усталость в мышцах. Он зашел в темный переход между корпусами, где вечно не горела лампочка.       Внезапно его схватили за локоть. Цепко, жестко, как налоговый инспектор. — А еще интернет! — горячий шепот обжег ухо, заставив Тэхена подпрыгнуть на полметра. — Семейный тариф дешевле! Я узнавал у провайдера, если объединить лицевые счета, они дают скидку на три месяца!       Тэхен заорал дурниной, вырывая руку. — Блять!!!       На крик обернулась женщина с маленькой собачкой, гуляющая неподалеку. Джонхен мгновенно отпустил локоть, присел и начал с деловым видом завязывать шнурок на ботинке (на котором, сука, даже шнурков не было, это были лоферы!). Как только женщина отвернулась, он быстро-быстро засеменил в темноту, растворяясь в ночи.       Суббота, обед. Тэхен пошел в магазин. Он уже оглядывался, как параноик, у которого хвост из спецслужб. Он держал телефон наготове, палец дрожал над кнопкой вызова полиции.       В отделе бытовой химии было тихо. Тэхен выдохнул и потянулся за упаковкой туалетной бумаги. Хорошей, мягкой, трехслойной, с ароматом персика. Он заслужил персик для своей восхитительной задницы. — Не бери трехслойную, — раздалось зловещее шипение прямо из-за рулонов бумажных полотенец.       Тэхен замер. Из щели между полками на него смотрел глаз Джонхена. — Это буржуазные излишества, Тэ. Двухслойная по акции так же эффективна, а стоит на двести вон дешевле. Я проверял, проводил тесты на впитываемость. Зачем ты смываешь деньги в унитаз?       Тэхен взвыл и, не глядя, швырнул в этот глаз рулоном. — Изыди, демон! Изыди в свою бухгалтерию ада!       В проход с грохотом завезли тележку с товаром. Грузчик удивленно посмотрел на парня, кидающего бумагу в стеллаж. Джонхен к этому моменту уже пригнулся и по-пластунски, изображая партизана в тылу врага, уполз в отдел собачьего корма.       Тэхен вернулся домой, запер дверь на три оборота, накинул цепочку, придвинул к двери комод и сполз на пол.       Это был пиздец. Полный, беспросветный пиздец.       Джонхен не собирался отставать. Он почуял запах денег. Он хотел вернуть свою «кормовую базу», своего донора, свой «актив». Он вел себя как клещ, которого невозможно стряхнуть, потому что он слишком скользкий и мелкий.       Тэхену нужен был щит. Ему нужна была защита. Кто-то большой, кто-то, кто не боится смотреть в глаза, кто-то… дорогой. Кто-то, кто одним своим видом покажет Джонхену, что место рядом с Тэхеном занято, и занято премиум-классом.       Тэхен достал телефон дрожащими руками.       Открыл контакты.       Там, среди номеров доставки пиццы и мамы, висел он.       «Дилер 500 вон (Горячий пиздец)». — Прости, моя печень, — прошептал Тэхен, глядя на бутылку виски в баре. — Но сегодня нам придется напиться. И совершить, возможно, самую дорогую ошибку в жизни. Но это всяко лучше, чем экономить на туалетной бумаге.       План был надежен, как презерватив из воловьей кишки, купленный в аптеке эпохи Чосон, и столь же старомоден. Тэхену потребовалось триста грамм виски для храбрости и еще полчаса на то, чтобы отговорить себя от этой затеи, стоя перед зеркалом и называя свое отражение «жалким куском отчаяния». Но призрак Джонхена, шепчущий про экономию на туалетной бумаге, был страшнее.       В три часа ночи Тэхен, пошатываясь от алкоголя и собственной дерзости, поскребся в дверь квартиры 404.       Чонгук открыл почти сразу. Он был в одних боксерах — черных, обтягивающих, преступно тесных, — и выглядел так, будто только что сошел с обложки журнала «Плохие парни и их большие… амбиции». Он сонно почесывал татуированный бок, а из-за его ноги выглядывала заспанная морда Бама, который смотрел на Тэхена с немым вопросом: «Ты идиот или курьер?». — То есть, давай проясним, — хриплым спросонья голосом уточнил Чонгук, выслушав сбивчивую, пропитанную парами виски речь про «экономического маньяка», «атаку сахаром» и необходимость завести «большое страшное пугало». — Ты хочешь, чтобы я изображал твоего парня, чтобы твой бывший-жмот отвалил, решив, что ловить нечего, потому что место занято кем-то, кто не носит дырявые носки? — Да, — икнул Тэхен, стараясь смотреть соседу в глаза, а не на резинку трусов, под которой угадывался рельеф, достойный отдельной главы в той самой манхве. — Я заплачу. У меня есть… эээ… коллекционное вино. И подписка на Нетфликс. Премиум. 4К. — Оставь себе вино, алкаш, — ухмыльнулся Чонгук, опираясь плечом о косяк. — Оплата натурой. Будешь выгуливать Бама по утрам в выходные. А то я люблю поспать, а он любит ссать на рассвете. Идет? — По рукам, — выдохнул Тэхен и, чувствуя, что миссия выполнена, чуть не сполз по стенке прямо на коврик.       Операция «Сладкая парочка» началась на следующий же вечер.       Сцена была поставлена идеально. Время — час пик для сталкеров, локация — променад у дома, где Джонхен обычно караулил Тэхена с калькулятором наперевес.       Тэхен шел, вцепившись в локоть Чонгука, как утопающий в спасательный круг. Ладонь у соседа была теплая и шершавая, вся в мелких мозолях от железа. Тэхен чувствовал себя маленькой лодкой, пришвартованной к атомному ледоколу. — Расслабь булки, принцесса, — прошептал Чонгук, ослепительно улыбаясь невидимым зрителям и кустам. — Ты выглядишь так, будто я веду тебя на расстрел, а не на свидание. У нас любовь, а не конвоирование. — Я ищу цель, — прошипел Тэхен сквозь зубы, сканируя периметр бешеным взглядом. — Он где-то здесь. Я чувствую запах дешевого стирального порошка и безысходности. — Улыбайся, — скомандовал Чонгук и дернул Тэхена на себя, приобнимая за талию. Его рука по-хозяйски легла на задницу. Не просто легла — сжала. Ощутимо так, до хруста джинсовой ткани.       Тэхен ойкнул и подпрыгнул. — Это для достоверности, — невозмутимо пояснил Чонгук, не убирая ладонь, а наоборот, поглаживая округлость. — Влюбленные всегда лапают друг друга. Особенно, когда у одного из них такая… качественная задница. Грех не потрогать.       Тэхен почувствовал, как краска заливает лицо до самых корней волос, но руку не убрал. Было… возмутительно, стыдно и до дрожи приятно.       Они прошли три круга вокруг дома. Бам метил каждый столб, Чонгук метил территорию на заднице Тэхена.       Джонхена не было. — Может, он в засаде? — с надеждой предположил Тэхен, вглядываясь в темноту. — Экономит калории? Выжидает?       На третий день ставки пришлось повысить. Хождения под ручку явно не хватало, чтобы выманить крысу из норы. — Нужно что-то пожестче, — безапелляционно заявил Тэхен, нервно теребя край рукава. — Он мог не увидеть нас в темноте. У него зрение минус два, а на очки он не тратится. Нужно сесть на скамейку. Под фонарем. И… ну… изобразить страсть. Животную.       Чонгук только хмыкнул, глядя на Тэхена как на забавную зверушку, и взял с собой Бама, который с радостью обоссал тот самый фонарный столб, обеспечив «романтическую» атмосферу.       Они сели. Свет бил в глаза, как на допросе в гестапо. Тэхен чувствовал себя экспонатом в витрине. — Готов? — лениво спросил Чонгук, развалившись на лавке. — Давай, — выдохнул Тэхен, зажмурившись, как перед уколом в десну. — Только без рук, просто…       Чонгук не стал слушать про «без рук». Он не стал играть в нежную первую любовь. Он просто сгреб Тэхена в охапку, зарылся пальцами в его волосы на затылке, жестко фиксируя голову, и впился в рот мокрым, требовательным, абсолютно порнографическим поцелуем.       Тэхен охренел. Его мозг отключился где-то на второй секунде.       Язык Чонгука вторгся в его рот уверенно, по-хозяйски, исследуя каждый миллиметр, сталкиваясь с зубами, сплетаясь с языком Тэхена. Это было так горячо, что мгновенно, предательски встал член, упершись в плотную ткань джинсов.       Чонгук довольно рыкнул в поцелуй, почувствовав реакцию, и его рука снова скользнула вниз, по бедру, к паху, накрывая бугорок через штаны. — Мммф… — промычал Тэхен, пытаясь сохранить остатки рассудка и вспомнить, что это, блять, спецоперация, а не прелюдия к сексу на городской лавочке под надзором консьержки.       Чонгук оторвался от его губ через вечность. Губы Тэхена были красными, припухшими, влажными от слюны и стертого бальзама. Глаза — мутными и пьяными. — Ну как? — хрипло спросил Чонгук, облизываясь, как кот, сожравший сметану. — Убедительно? Или повторить дубль для закрепления материала?       Тэхен судорожно глотал воздух, пытаясь вернуть сердце из пяток обратно в грудную клетку. Грудь вздымалась, в паху пульсировало.       Он резко повернул голову к кустам. — Джонхен! Видел?! Съел, сука?! Ты видел, как меня целуют?! Бесплатно!       Из кустов им ответила тишина. Только сверчки стрекотали, да Бам громко и с чувством чесал ухо задней лапой, звеня ошейником.       Кусты не шевелились. Никто не выпрыгивал с криком «Это нерациональное использование биологических жидкостей!». — Да вы издеваетесь… — простонал Тэхен, закрывая лицо руками.       К пятому дню у Тэхена началась паранойя. — Может, мы слишком тихие? — шипел он, таща Чонгука по аллее. — Надо ржать. Счастливые пары всегда ржут, как кони, над любой тупостью. Это признак эндорфинов! — Смейся! — скомандовал Тэхен, пихая соседа в бок. — Громко! Искренне! Чтобы у него уши завяли! — Ха-ха-ха, — кое-как выдавил Чонгук с лицом кирпича. — Очень смешно. Обоссаться можно. — Нет, надо натурально! Расскажи шутку! Быстро! — Шутку? — Чонгук задумался на секунду. — Ну ладно. Заходят как-то два члена в бар. Один другому говорит: «Чет ты сегодня вялый, братан». А тот отвечает: «Да хозяйка страшная, не встает на жизнь».       Тэхен прыснул. Это было так тупо, так плоско и так пошло, что он реально заржал.       Чонгук подхватил волну. Он наклонился к самому уху Тэхена, обжигая дыханием, и начал шептать такие отборные непристойности про то, что бы он сделал с той самой «хозяйкой», с самим Тэхеном и с кухонным столом, что смех Тэхена перешел в истерическое хихиканье пополам с возбуждением.       Они ржали на всю улицу, держась за животы. Бам радостно гавкал, поддерживая безумие. Прохожие шарахались, принимая их за наркоманов под кайфом.       Тэхен крутил головой на 360 градусов, вытирая слезы смеха.       Где он?! Где этот ревнивый калькулятор?!       Пусто. Ни одной жадной души в радиусе километра.       Неделя подошла к концу. Это было фиаско.       Тэхен сидел на той самой «лавочке разврата», обессиленный, с натертыми от поцелуев губами (Чонгук старался на совесть, отрабатывая каждый выгул собаки) и дергающимся глазом. Рядом сидел Чонгук и курил, выпуская дым в ночное небо, выглядя подозрительно довольным жизнью. — Его нет, — загробным голосом произнес Тэхен, глядя в пустоту. — Мы неделю устраивали тут порно-цирк. Я позволил тебе лапать меня за задницу на глазах у всего жилого комплекса. Мы перецеловались во всех локациях этого двора, включая мусорку. Я потратил на этот спектакль половину своих нервных клеток. — Мне понравилось, — лениво вставил Чонгук, стряхивая пепел. — Особенно часть с задницей. И у мусорки было атмосферно. — А ему насрать! — взорвался Тэхен.       Он вскочил на ноги, как ужаленный, и пнул воздух со всей дури. — Где он?! Где этот мелкий, жадный говнюк?!       Тэхен набрал воздуха в легкие и заорал в темноту двора, распугивая спящих голубей: — ЭЙ! ДЖОНХЕН! ТЫ ГДЕ, МАТЬ ТВОЮ?! Я ТУТ ЗРЯ ГУБЫ НАТИРАЛ ДОРОГИМ БАЛЬЗАМОМ ОТ DIOR?! ТЫ ХОТЬ ЗНАЕШЬ, СКОЛЬКО ОН СТОИТ?! ТЫСЯЧУ ВОН ЗА МАЗОК! Я ПОТРАТИЛ НА ЭТО ШОУ СОСТОЯНИЕ! ВЫХОДИ, ТРУС!       Тишина ответила ему. Окна домов темнели равнодушно. — Может, он умер? — с надеждой в голосе спросил Тэхен, оседая обратно на лавку. — Подавился бесплатным сахаром? — Или в «Лотте Марте» распродажа риса, — философски заметил Чонгук, туша сигарету о подошву кроссовка. — Или просроченный йогурт по акции наконец-то дал о себе знать, и он сейчас дрищет где-то на другом конце города, подсчитывая убытки от перерасхода воды в бачке и туалетной бумаги. — Сука… — Тэхен закрыл лицо ладонями. — Он даже тут меня наебал. Я устроил бродвейское шоу, нанял лучшего актера, — он кивнул на Чонгука, — а зритель не пришел, потому что билет был слишком дорогим. Или он решил сэкономить на просмотре.       Чонгук усмехнулся и положил тяжелую руку ему на плечо. — Ну, не совсем зря, — его голос стал ниже, интимнее. — Я, например, отлично провел время. И теперь точно знаю, что ты целуешься лучше, чем выбираешь мужиков. И стонешь ты… перспективно.       Тэхен посмотрел на него злобно, но руку не скинул. Тепло от ладони Чонгука просачивалось сквозь куртку, успокаивая и тревожа одновременно. — План Б, — мрачно сказал Тэхен, глядя на пустую аллею. — Если гора не идет к Магомету, Магомет идет бить гору. Я напишу ему. Я вызову его на дуэль. В кафе. И ты пойдешь со мной. Мы ткнем его носом в наше «счастье». — За еду платишь ты, — тут же отозвался Чонгук. — Господи, ты такой же, только в дорогой упаковке и с татуировками, — простонал Тэхен, закатывая глаза.       Но в глубине души он знал: ни хрена они не одинаковые. Потому что когда Чонгук его целовал, Тэхен забывал про цены, скидки, аренду и даже про то, как его зовут. Он помнил только вкус табака, мяты и греха.       Операция «Фальшивка» с треском провалилась. Начиналась операция «Очная ставка», и Тэхен молился, чтобы в кафе не подавали бесплатные хлебные палочки, иначе Джонхен сожрет их вместе с корзинкой.       План «Б» был приведен в исполнение с грацией асфальтоукладчика, у которого отказали тормоза на крутом спуске. Тэхен, сидя на кухне в одних трусах и с остатками собственного достоинства, набрал сообщение. Пальцы дрожали, как у сапера, перерезающего красный провод, но ненависть к бесплатному сахару и годам экономии на презервативах оказалась сильнее страха.       «Встретимся в «Beans & Berries» через час. Я буду не один. Приходи посмотреть на того, кто занял твое место. И твою половину кровати. И, кстати, он не храпит, не считает воду в бачке унитаза и не дарит мне воздух на праздники».       Отправил. Тэхен выдохнул так, будто только что продал душу дьяволу, но по очень выгодному курсу, с кэшбэком и гарантией.       Чонгук, который в это время допивал кофе (сваренный Тэхеном, из зерен, купленных Тэхеном, — и это был самый вкусный кофе в его жизни, потому что он был добровольным), лениво потянулся, хрустнув всеми суставами сразу. Звук был похож на перезарядку автомата. — Ну что, идем закапывать труп твоей личной жизни? — спросил он с той самой ухмылкой, от которой у Тэ сводило низ живота и отключались колени. — Я готов. Я даже надену футболку. Целую. Без дырок. Брендовую. Пусть он подавится желчью от зависти.       Кафе «Beans & Berries» было выбрано с хирургической точностью садиста. Там был самый дорогой чизкейк на районе, а кофе стоил столько, что на эти деньги можно было купить небольшую деревню в провинции. Тэхен знал: один вид ценника в меню причинит Джонхену физическую боль, сопоставимую с ударом электрошокером в мошонку. Это была маленькая, мелочная, но такая сладкая месть.       Тэхен сидел за столиком у окна, нервно теребя бумажную салфетку. Он уже порвал ее на мелкие кусочки, скатал из них шарики, выстроил в линию, разрушил линию и начал строить пирамиду. Его нога под столом отбивала чечетку такой интенсивности, что кофе в чашках шел рябью, как в «Парке Юрского периода» перед появлением тираннозавра. — Успокойся, — рыкнул Чонгук.       Он сидел напротив, занимая собой, казалось, все свободное пространство кафе. Он не просто сидел. Он царил. Он развалился на стуле, широко расставив ноги в преступном манспрединге, закинув руку на спинку соседнего стула, словно помечая территорию невидимым, но пахучим маркером «МОЕ». На нем была черная футболка, которая обтягивала бицепсы так, что казалось, ткань сейчас затрещит по швам и сдастся в плен этой мышечной массе.       Его взгляд сканировал входную дверь, как система наведения ракеты «земля-мудак». — Ты вибрируешь, как дешевая стиральная машинка на отжиме, — проворчал Чонгук, накрывая ледяную, дрожащую руку Тэхена своей горячей ладонью. — Прекрати. Ты сейчас не жертва. Ты — приз. Элитный лот на аукционе. А я — тот, кто этот приз выиграл, перебив ставку. И я, блять, очень ревнивый владелец.       Тэхен поднял глаза. В темных зрачках Чонгука не было и тени шутки. Там плескалась густая, тягучая, собственническая злость. Ему реально, до скрежета зубовного не нравилось, что какой-то упырь смеет претендовать на Тэхена. Даже в теории. Даже ради экономии коммунальных услуг. — Ты переигрываешь, — слабо пискнул Тэхен, чувствуя, как тепло чужой руки проникает под кожу. Но ладонь не выдернул. Наоборот, переплел пальцы, цепляясь за эту уверенность, как за якорь. — Я не играю, — тихо, почти интимно ответил Чонгук, наклоняясь через стол так близко, что Тэхен почувствовал запах его парфюма — сандал, табак и опасность. — Я просто не люблю, когда кто-то тянет свои липкие, дешевые ручонки к моему… имуществу. Особенно, если это имущество так охеренно стонет, когда я прикусываю ему шею.       Тэхен вспыхнул, как пионерский костер. Он открыл рот, чтобы возмутиться (или согласиться, он сам не понял, потому что мозг расплавился), но тут колокольчик над дверью звякнул.       Звук был похож на погребальный звон по нервной системе Тэхена.       В кафе вошел Джонхен.       Он выглядел так, будто прошел пешком через пустыню Гоби, чтобы сэкономить на проезде в автобусе. В той же жеваной куртке, с выражением лица святого мученика, несущего свой крест на Голгофу рыночной экономики. Он воровато огляделся, по привычке сканируя чужие столы на предмет недопитых напитков или забытой мелочи, и наконец, его взгляд сфокусировался на Тэхене.       В руке он сжимал цветок.       Один.       Это был бархатец. Оранжевый, городской, казенный бархатец, варварски вырванный с корнем (на стебле еще висел ком сырой земли, пачкая рукав) с ближайшей клумбы в оранжерее мэрии. Цветок был вялым, грустным, с поникшей головой. Он явно не хотел участвовать в этом фарсе и мечтал о компостной яме.       Джонхен, увидев Тэхена, расплылся в улыбке, полной фальшивого смирения и надежды на бесплатный ужин. Он двинулся к столику, абсолютно, тотально игнорируя тот факт, что рядом с Тэхеном сидит гора мышц и тестостерона. Его мозг, заточенный на поиск выгоды, просто отфильтровал второго человека, как предмет интерьера. Как мебель. Как вешалку. — Тэхен-а! — воскликнул он, подходя и протягивая несчастный труп цветка, с которого на белоснежную скатерть упал комок грязи. — Я пришел. Я знал, что ты одумаешься. Смотри, это тебе. Я сорвал его… эээ… в саду моей души. Это символ. Наша любовь не требует денег, она требует…       Он осекся.       Потому что рядом кто-то зашевелился.       Чонгук медленно, с ленивой грацией сытого хищника, который увидел новую добычу, поднялся со стула. Он выпрямился во весь свой немалый рост, перекрывая собой свет из окна, меню с конскими ценами и, кажется, все будущее Джонхена.       Чонгук положил тяжелую руку на плечо Тэхена, сжимая его так, что тот почувствовал себя защищенным, как в бетонном бункере во время ядерной зимы. — В саду души, говоришь? — пророкотал Чонгук голосом, от которого в радиусе пяти метров скисло молоко в латте у хипстеров за соседним столом. — А выглядит так, будто ты спиздил его у памятника павшим героям. Или выкопал из могилы хомячка.       Джонхен замер с протянутым цветком. Его рот открылся, но звук не вышел. Его взгляд, до этого приклеенный к Тэхену, медленно пополз вверх.       По мощной груди, обтянутой дорогим хлопком.       По шее, увитой сложными татуировками, которые стоили дороже, чем вся жизнь Джонхена вместе с его органами.       До лица. Скуластого, красивого, наглого, с той самой блядской ухмылкой, которую Джонхен видел последний раз на семейном ужине три года назад, когда младший брат заявил, что учеба на экономиста — это «путь для импотентов духа», и ушел бить очередную татуировку.       Джонхен моргнул. Его глаза, привыкшие считать скидки и калории, сейчас пытались посчитать вероятность того, что это галлюцинация, вызванная голодом (он не обедал, экономил на ужин с Тэхеном). — Чонгук?! — выдохнул он, и голос его сорвался на визг, достойный свиньи, которую ведут на убой, но она узнала мясника. — Ты?!       Рука Джонхена разжалась.       Несчастный, вялый бархатец, вырванный из родной земли, шлепнулся вниз. Он упал прямо в центр идеально ровного, глянцевого, преступно дорогого чизкейка «Нью-Йорк», который Тэхен так и не успел попробовать. Грязный ком земли с корней цветка медленно расплылся по сливочной верхушке, как метафора того, во что только что превратилась эта встреча.       Чонгук (он же «горячий пиздец», он же, как выяснилось, младшая ветвь генеалогического древа скупердяев) замер тоже. Его вальяжная, хищная ухмылка сползла с лица, сменившись выражением искреннего, глубокого, тотального ахуя.       Он смотрел на Джонхена так, будто увидел говорящего таракана, который не просто вылез из-под плинтуса, а надел его старую куртку и пришел просить денег. — Хен? — переспросил Чонгук.       В этом коротком слове было столько яда, столько презрения и неверия, что цветок в чизкейке, казалось, увял окончательно и бесповоротно, решив не участвовать в этом семейном позоре. — Ты что, и есть тот самый «Жмот», про которого мне Тэхен все уши прожужжал? Тот, кто дарил купоны в «7-Eleven» на годовщину? Тот, кто считает смывы унитаза?!       Тэхен переводил взгляд с одного на другого. Его голова кружилась, как после карусели, у которой отвинтили тормоза.       Мозг пытался сложить два и два, но получалось шестьдесят девять в извращенной форме.       Они были похожи.       Как похожи бывают породистый скакун и осел, которого били палкой.       Как похожи бывают элитный небоскреб и общественный туалет на вокзале.       Одни черты лица — разрез глаз, форма носа, линия челюсти. Но у одного это было упаковано в тестостерон, татуировки и уверенность, а у другого — в дешевую синтетику, сутулость и вечное желание сэкономить на кислороде. — Вы… — прошептал Тэхен, чувствуя, как земля (и пол кафе) уходят из-под ног. — Вы знакомы? — Знакомы?! — истерично хохотнул Джонхен, тыча трясущимся пальцем в грудь Чонгука (он не рискнул ткнуть в лицо, там было слишком страшно). — Это мой брат! Младший! Который, сука, должен быть в армии, отдавать долг родине, или волонтерить в Африке, как он врал маме по телефону! А не сидеть тут и лапать моего… моего актива! — Бывшего актива, — ледяным тоном поправил Чонгук.       Он сделал шаг вперед, окончательно закрывая Тэхена своей широкой спиной, как щитом. Это был жест не просто защиты. Это был жест аннексии. Захвата территории. — И теперь это мой актив, хен. Семейный подряд окончен. Ты свой бюджет исчерпал. Теперь я тут инвестор.       Джонхен побагровел. Его лицо пошло пятнами, которые отлично гармонировали с пятнами грязи на скатерти. — Инвестор?! — взвизгнул он. — Ты?! Ты, который потратил все деньги с бабушкиного наследства на мотоцикл и чернила под кожей?! Ты не имеешь права! Тэхен — это моя зона комфорта! Это моя стабильность! Мы с ним идеально подходили по расходам! А ты… ты же транжира! Ты его разоришь! Тэхен, не слушай его! У него трусы стоят дороже, чем моя жизнь! — Именно поэтому я в них выгляжу как бог, а ты — как ошибка эволюции, — парировал Чонгук, скрещивая руки на груди. Бицепсы при этом движении так натянули рукава футболки, что Тэхен, даже в состоянии глубокого шока, невольно засмотрелся. — Тэхен! — Джонхен попытался обойти эту гору мышц, чтобы добраться до своей жертвы. — Скажи ему! Скажи, что мы созданы друг для друга! Скажи, что ты скучал по нашим вечерам с чаем из одного пакетика!       Тэхен медленно поднялся. Его ноги дрожали, но в глазах появился нездоровый блеск. Он посмотрел на испорченный чизкейк. На грязный цветок. На Джонхена, который выглядел сейчас еще более жалким, чем обычно. И на Чонгука, который стоял скалой, готовый перекусить любому глотку за «свое». — Я скучал, — тихо сказал Тэхен.       Джонхен просиял, как лампочка на 20 ватт. — Видишь?! — заорал он брату. — …Я скучал по нормальному сексу и подаркам, которые не воняют кладбищем, — закончил фразу Тэхен, и его голос окреп. — И если выбирать между двумя братьями… Прости, Джонхен, но генетика на тебе явно отдохнула. И сэкономила.       В кафе повисла тишина, нарушаемая только шипением кофемашины и звуком того, как мир Джонхена с грохотом рушится в тартарары, не оставив даже сдачи.       Чонгук медленно повернулся к Тэхену. В его глазах плясали бесы. — Ну что, — промурлыкал он, игнорируя брата, который хватал ртом воздух, как рыба на суше. — Раз уж мы раскрыли карты, и этот скупердяй в курсе… Значит, спектакль окончен.       Он наклонился к самому уху Тэхена и прошептал так, что у того поджались пальцы на ногах: — Теперь придется встречаться по-настоящему. Иначе он решит, что победил. А мы ведь не подарим ему такой радости, м? Придется тебе, Тэхен-а, терпеть мои дорогие подарки и мой… неэкономный расход энергии в постели.       Тэхен посмотрел на Джонхена, который пытался незаметно вытереть грязь с чизкейка пальцем, чтобы, видимо, доесть его (не пропадать же добру).       Посмотрел на Чонгука, который ждал ответа, и его рука снова по-хозяйски легла на талию. — Да, — выдохнул Тэхен. — Придется. Ради чести семьи. — Вот и славно, — ухмыльнулся Чонгук. — Хен, счет оплатишь ты. За моральный ущерб и за испорченный десерт. Считай это инвестицией в мое молчание перед мамой о том, где ты на самом деле живешь.       И, не дожидаясь ответа, он поцеловал Тэхена. Прямо там. Над трупом чизкейка и надеждами Джонхена. Грязно, мокро и очень, очень дорого.       Поцелуй был не просто «знаком качества». Это была демонстрация силы.       Чонгук целовал так, будто хотел высосать из Тэхена душу (и остатки здравого смысла). Его язык толкнулся глубоко в рот Тэхена, бесстыдно сплетаясь с его языком. Слюна смешивалась со вкусом кофе и дорогого табака.       Тэхен поплыл. Его колени, и так слабые, превратились в желе. Он вцепился в плечи Чонгука (боже, какие твердые!), и из его горла вырвался стон. Громкий. Грязный. Похожий на всхлип порноактера, которому наконец-то заплатили гонорар. — Мммх… — Тэхен выгнулся, прижимаясь пахом к бедру Чонгука, забыв, что они в кафе, где люди едят круассаны.       Джонхен издал звук, похожий на сдувающийся воздушный шарик. — Эй! — взвизгнул он, краснея пятнами. — Вы что творите?! Здесь люди! Это… это антисанитария! Обмен бактериями! Тэхен, ты же знаешь, сколько стоят лекарства от герпеса?!       Чонгук оторвался от губ Тэхена с влажным, чмокающим звуком, который в тишине кафе прозвучал как пощечина общественному вкусу. Между их ртами на секунду натянулась ниточка слюны.       Чонгук медленно, глядя прямо в глаза брату, слизнул эту каплю с губы.       Джонхена передернуло. Он схватился за сердце (или за бумажник во внутреннем кармане). — Герпес, хен? — усмехнулся Чонгук, и его голос упал на октаву ниже, став похожим на рокот мотора. — Не переживай. У нас с Тэхеном… идеальная совместимость микрофлоры.       Он не убрал руку с талии Тэхена. Наоборот. Его ладонь скользнула ниже. Нагло. Властно. Прямо на задницу.       И не просто легла.       Чонгук сжал ягодицу Тэхена. Сильно. До боли. Прямо через ткань джинсов.       Тэхен дернулся и шумно втянул воздух, глядя на Чонгука потемневшими, пьяными глазами. — Чонг… — выдохнул он.       Джонхен уставился на руку брата, мнущую задницу его бывшего, как будто это было крушение фондового рынка в прямом эфире. — Ты… ты мнешь его джинсы! — выдавил Джонхен. — Они же деформируются! Это Levi’s, они дорогие!       Чонгук рассмеялся. Зло. Торжествующе.       Он наклонился к столу, нависая над Джонхеном, который инстинктивно вжался в спинку стула. — Знаешь, в чем разница между нами, хен? — прошептал Чонгук, но так, что слышало полкафе. — Ты боялся помять упаковку. А я собираюсь достать содержимое.       Он резко выпрямился, дернул Тэхена на себя, заставляя того буквально впечататься в свой каменный торс. — И да, — бросил он через плечо, уже разворачиваясь к выходу и хватая их куртки. — Чизкейк можешь доесть.       Тэхен, спотыкаясь, семенил за Чонгуком, который тащил его к выходу как пещерный человек, добывший самого красивого мамонта.       У самой двери Чонгук притормозил.       Джонхен сидел за столиком, растерянный, униженный, с пальцем, занесенным над испорченным десертом (видимо, прикидывая, можно ли соскрести грязь).       Чонгук обернулся. — И, хен! — крикнул он на все заведение. — Не жди меня к ужину. И к завтраку тоже. Я буду очень занят. Буду тратить калории. Много. Неэкономно. И громко.       Он шлепнул Тэхена по заднице — звонко, хлестко. — Пошли, актив. Отработаешь мне этот кофе.       Дверь захлопнулась.       Джонхен остался сидеть перед чизкейком за 12 000 вон, который ему придется оплатить, так и не попробовав. Он посмотрел на вялый цветок. Потом на счет, который официант с каменным лицом положил на край стола. — Можно… — голос Джонхена дрогнул. — Можно завернуть с собой? И… у вас есть скидка для пострадавших от родственников?

***

      Утро 30 декабря началось для Тэхена не с запаха мандаринов и предвкушения праздника, а с тахикардии.       Это был условный рефлекс, выработанный годами дрессировки. Как у собаки Павлова, только вместо лампочки триггером служила дата в календаре, а вместо слюноотделения — желание забиться под плинтус и сдохнуть.       Два года подряд.       Два гребаных года именно в этот день, ровно за сутки до Нового года и в день его собственного рождения, Джонхен исчезал.       Сценарий был всегда один и тот же, менялись только дешевые декорации. — Малыш, — говорил он с лицом просветленного гуру, пакуя в рюкзак половину содержимого их общего холодильника (чтобы продукты не испортились без него, конечно же). — Я должен уйти. В горы. Помедитировать. Найти себя в тишине. Подарки — это тлен, навязанный корпорациями. Главное — наша духовная связь, которую я буду укреплять на расстоянии.       (На самом деле, как выяснялось позже по геотегам, он уходил к маме жрать бесплатное оливье и смотреть телевизор, чтобы не тратиться на подарок Тэхену даже в виде открытки из перехода).       Тэхен открыл глаза, судорожно сжимая одеяло. Он ожидал увидеть пустую, холодную половину кровати и записку на кухонном столе: «Прости, дело не в тебе, дело в ценах на такси в праздники».       Сердце колотилось где-то в горле.       Но кровать не была пустой.       Чонгук спал, раскинувшись так, будто оккупировал небольшую европейскую страну. Одеяло сползло с его плеч, открывая вид на мощную, разрисованную спину, где сплетались драконы, карпы и еще черт знает что. Его рука — тяжелая, забитая рукавом — лежала поперек груди, надежно фиксируя его, как капкан добычу. А нога по-хозяйски закинута на его ноги.       Тэхен выдохнул, но воздух вышел из легких со свистом.       «Он здесь. Он не сбежал. Он не Джонхен».       Но червячок сомнения, откормленный годами жлобства, продолжал грызть мозг: «А вдруг он просто забыл, какое сегодня число? Вдруг он сейчас проснется, увидит уведомление в телефоне, хлопнет себя по лбу и скажет: «Ой, бля, у тебя же днюха! Я пошел за сигаретами» и растворится в тумане?»       Чонгук зашевелился. Пробурчал что-то нечленораздельное в подушку, потом резко, одним хищным движением перевернулся на спину, потягиваясь так, что хрустнули суставы.       Он приоткрыл один глаз. Темный, сонный, но пугающе ясный. — Чего не спишь? — прохрипел он утренним басом, от которого у Тэхена завибрировало где-то в районе копчика. — Лежишь, дрожишь, как чихуахуа на морозе. Боишься, что я сбежал с твоим феном и остатками шампуня?       Тэхен нервно хихикнул, натягивая одеяло до самого носа. — Привычка. ПТСР. 30 декабря — день национального траура моего кошелька и личной жизни. Обычно меня бросают до обеда, чтобы не покупать торт. — Твой бывший — клинический идиот с калькулятором вместо мозга, — лениво констатировал Чонгук, почесывая татуированный пресс. — А я — нет.       Он потянулся к прикроватной тумбочке.       Тэхен напрягся всем телом. Что там? Записка? Счет за коммунальные услуги, которые они накрутили за ночь, используя горячую воду не по назначению? Или купон на скидку в ближайший магазин?       Чонгук, кряхтя, достал черный, матовый пакет. Небольшой, но выглядящий так, будто сама упаковка стоила дороже, чем вся одежда Джонхена. На пакете серебром было выбито лого бренда, название которого Тэхен видел только в глянцевых журналах, пока сидел в очереди к стоматологу. — С днюхой, актив, — Чонгук небрежно, будто это пачка чипсов, кинул пакет Тэхену на грудь. — Открывай. И прекрати трястись, кровать скрипит.       Тэхен сел, чувствуя себя Золушкой, которая случайно попала на закрытую вечеринку к нефтяным магнатам и боится, что сейчас охрана вышвырнет ее за дверь.       Дрожащими пальцами он развязал ленту.       Внутри лежала коробка. Тяжелая. Лакированное дерево. А уже внутри нее, на бархатной подушечке, лежали часы.       Хронограф. Сталь, сапфировое стекло, механизм, который, наверное, тикал точнее, чем биологические часы самой Вселенной.       Тэхен знал этот бренд. Он видел такие на запястье у генерального директора своей фирмы. И знал, что они стоят как хорошая, крепкая подержанная иномарка. Или как почка.       Тэхен чуть не уронил коробку на одеяло. — Ты… — он поднял на Чонгука глаза, полные первобытного ужаса. — Ты… ты кого-то убил? Ты ограбил банк? Или ты продал Бама на опыты?! Откуда у тебя такие бабки?! Ты же… ты же ходишь в растянутых трениках с пятном от краски! Мы едим рамен! — Рамен вкусный, — пожал плечами Чонгук.       Он сел, опираясь спиной на изголовье кровати, и усмехнулся той самой блядской ухмылкой, от которой у Тэхена слабели ноги. — Дурачок. Я не просто «рисую картинки в подвале». Я — JK. Владелец студии «JK Ink». Топ-мастер Сеула, к которому запись забита на полгода вперед. К твоему сведению, за тот «рукав», что я перекрывал одному айдолу на прошлой неделе, мне заплатили столько, что я могу купить твоего Джонхена, всю нашу семью, его долги по ипотеке, и еще останется на ящик элитного виски. — Ты… богатый? — прошептал Тэхен, глядя на него как на инопланетянина. — Я обеспеченный, — поправил Чонгук вальяжно. — Просто я не люблю пафос. В костюмах яйца потеют, а в трениках удобно работать. А деньги… деньги нужны не для того, чтобы их солить в банке, как твой бывший. Деньги нужны, чтобы баловать своего парня. Особенно, если у него травма от жмотов и он боится 30 декабря.       Тэхен перевел взгляд на часы. Стрелка плавно скользила по циферблату.       Впервые за несколько лет этот день не пах одиночеством и дешевым алкоголем. Он пах деньгами, успехом, сексом и охеренным мужчиной, который лежал рядом. — Спасибо, — выдохнул Тэхен, и голос его дрогнул. — Это… это слишком. Я не могу… — Это только разогрев, — перебил его Чонгук, и его голос упал на октаву ниже, став тягучим, как горячая карамель.       Он медленно, но неумолимо стянул с Тэхена одеяло. Полностью. До самых лодыжек.       Утренний прохладный воздух коснулся кожи, но взгляд Чонгука был горячее паяльника. Он скользил по телу Тэхена, отмечая каждый засос, оставленный вчера, каждый изгиб. — Я подумал, — промурлыкал он, подвигаясь ближе и спускаясь поцелуями по шее Тэхена, к ключицам, к животу. — Часы — это хорошо. Это статус. Но тебе нужно что-то, что снимет стресс. Что-то, что заставит тебя забыть имя «Джонхен» навсегда и выучить мое имя так, чтобы ты мог стонать его на разных языках мира, даже в бреду.       Чонгук раздвинул ноги Тэхена. Уверенно. Властно.       Его руки, сильные, покрытые сложными узорами татуировок, легли на бедра Тэхена, сжимая их до белых пятен. — Это мой главный подарок, — прошептал он прямо в пах Тэхену, обдавая чувствительную кожу горячим, влажным дыханием. — Эксклюзивный сервис. Ручная работа. Только для именинника.       Тэхен ахнул, судорожно втягивая воздух, когда Чонгук взял его член в рот.       Сразу.       Глубоко.       До самого основания.       Без долгих прелюдий, с жадностью человека, который знает, что делает, и дьявольски любит свою работу.       Это было грязно. Это было мокро. Это было так хорошо, что Тэхен выгнулся дугой, вцепившись пальцами в простыню так, что ткань затрещала.       Чонгук работал языком виртуозно, так же четко и ритмично, как он работал тату-машинкой — попадая в самые болезненно-приятные точки, играя с темпом, доводя до грани и не перешагивая ее. Он смотрел на Тэхена снизу вверх — наглыми, темными глазами, полными похоти, власти и торжества.       В этом взгляде читалось все: «Видишь? Я тут. Я трачу на тебя время. Я трачу на тебя силы. Я трачу на тебя свой талант. И я никуда, блять, не уйду».       Тэхен закинул голову назад, кусая губы в кровь, чтобы не заорать на весь жилой комплекс.       Где-то далеко, в параллельной вселенной, неудачник Джонхен сейчас, наверное, заваривал один чайный пакетик на третий раз и давился бесплатным печеньем.       А здесь, в 404-й квартире, Тэхен получал самый дорогой, самый качественный минет в своей жизни от самого горячего тату-мастера Кореи. На запястье у него болтались часы ценой в состояние, а впереди был целый день, полный разврата, еды (не по акции!) и любви. — Чонгук… — простонал Тэхен, срываясь на хрип, когда удовольствие накрыло его с головой.       Чонгук лишь сильнее сжал его бедра, утробно зарычал и ускорил темп, превращая этот День Рождения в легенду, которую Тэхен не забудет никогда.