Жало под языком

Зима в Сеуле в том году была особенной. Не той сказочной, с пушистым снегом и гирляндами, а промозглой, сырой, когда холод пробирается под несколько слоев одежды и остается там навсегда. Бомгю сидел на подоконнике в своей съемной квартире-студии на окраине, прижимаясь лбом к ледяному стеклу, и ждал, когда в телефоне загорится уведомление. Оно не загоралось. В комнате было пусто, если не считать бардака, который Бомгю называл «творческим беспорядком», а любой здравомыслящий человек назвал бы «клинической депрессией». Разбросанные листы с набросками, пустые чашки из-под кофе, которые он забывал мыть неделями, и тишина. Такая густая, что звенела в ушах. Енджун не писал уже третий день. Они не были парой. Они даже не были друзьями в полном смысле этого слова. Они были, как метко выразился однажды сам Енджун, «двумя людьми, которым некуда идти, кроме как друг к другу». Эта фраза тогда больно резанула Бомгю, но он проглотил обиду, как всегда. Познакомились они полгода назад в очереди в местном «Сеулмарте». Бомгю, студент художественного колледжа, едва сводивший концы с концами, стоял с одним пакетом дешевого рамена в руках. Енджун — высокий, широкоплечий, с тяжелым взглядом исподлобья и дорогой, но небрежно наброшенной курткой — набирал полную тележку дорогого вина, закусок и сигарет. Их взгляды встретились случайно, но этого хватило, чтобы Бомгю показалось, будто он заглянул в глубокий, темный колодец. — Замерз? — Енджун тогда подошел к нему на улице, заметив, как Бомгю кутается в тонкое пальто. — Нормально, — буркнул Бомгю, прятя покрасневшие от холода руки в карманы. — Держи. — Енджун сунул ему пакет с парой банок пива и, не оборачиваясь, пошел прочь. Так это началось. Енджун был странным. Он мог пропадать неделями, а потом внезапно появиться в три часа ночи, молча сесть на пол в его крошечной комнате и просто смотреть, как Бомгю рисует. Он не говорил о себе. Бомгю знал только, что у Енджуна есть деньги, которые он не зарабатывает честным трудом (откуда-то с востока, темные разговоры по телефону, которые Енджун резко обрывал при появлении Бомгю), и что он носит в себе такую боль, что её хватило бы на десятерых. А Бомгю… Бомгю впустил его. Сначала просто потому, что было холодно и одиноко. Потому что после смерти бабушки, которая его вырастила, в этом мире не осталось никого, кто бы ждал его дома. Енджун стал этим домом. Домом, который постоянно грозил рухнуть. — Расскажи мне о любви, — прошептал Бомгю в темноту комнаты, обращаясь к пустоте. Это была их игра. Их пытка. Он просил, а Енджун молчал. Он помнил их последнюю встречу три дня назад. Енджун был не в духе. Он метался по комнате, как зверь в клетке, сжимая и разжимая кулаки. Бомгю сидел на кровати, поджав ноги, и молча наблюдал. — Ты хоть понимаешь, куда ты лезешь? — вдруг рявкнул Енджун, останавливаясь напротив него. — Ты думаешь, я смогу тебе дать то, о чем ты просишь? Я, блядь, забыл, как это — чувствовать что-то, кроме гнева и пустоты! — Я ничего не прошу, — тихо ответил Бомгю. — Я просто рядом. — Вот именно! — Енджун схватил со стола его набросок — портрет самого Енджуна, спящего, с удивительно безмятежным лицом — и скомкал его. — Хватит рисовать меня таким! Я не такой! Любовь повсюду, да? Придает вкус любому блюду? Как чайный гриб, да?! — он кричал цитатами из песен, которые они слушали вместе. — Это дерьмо! Любовь — это кинжал! Это жало, которое остается в тебе навсегда! Бомгю смотрел, как его рисунок превращается в мусор. Внутри что-то оборвалось. Не больно, а привычно-пусто. — Ты поэтому молчишь? — спросил он. — Боишься, что ужалишь? Енджун замер. Его глаза, полные ярости, вдруг стали растерянными, почти детскими. — Я боюсь, что во мне ничего нет, кроме этого жала, — сказал он тихо, почти неслышно. И ушел. Хлопнул дверью так, что посыпалась штукатурка. Три дня тишины. На четвертый день Бомгю не выдержал. Он оделся и поехал в тот район, где, как он случайно подслушал, жил Енджун. Это был новый престижный квартал в Каннаме, высоченные башни, зеркальные лифты, консьержи в униформах. Бомгю, в своем дешевом пуховике и растоптанных кедах, чувствовал себя здесь инопланетянином. — Вам к кому? — строго спросил консьерж. — К Чхве Енджуну, — тихо сказал Бомгю. Консьерж скользнул по нему оценивающим взглядом и набрал номер. — Вас нет в списке. Он не велел пускать. — Пожалуйста… — Бомгю чувствовал, как к горлу подступает ком. — Просто передайте, что пришел Бомгю. С раменом. Консьерж скривился, но набрал снова. Поговорив минуту, он удивленно поднял бровь и кивнул: «Семьдесят пятый этаж, квартира 4703». Лифт взмывал вверх, у Бомгю заложило уши. Он никогда не был так высоко. Дверь квартиры открылась, и на пороге стоял Енджун. Страшный. Осунувшийся, с синяками под глазами, небритый. От него пахло перегаром и пепельницей. — Зачем пришел? — спросил он хрипло. — Ты не пришел, — просто ответил Бомгю. — Я испугался. Енджун долго смотрел на него, потом отступил, впуская внутрь. Квартира была огромной, холодной и бездушной, как выставочный зал. Дорогая дизайнерская мебель, панорамные окна на весь город, и ни одной живой вещи. Ни книг, ни фотографий, ни безделушек. Только горы окурков в пепельницах и пустые бутылки. — Дворец, — тихо сказал Бомгю. — Тюрьма, — отрезал Енджун, плюхаясь на диван. Они молчали. За окном кружился снег, похожий на белую крупу. Город внизу жил своей жизнью, но здесь, на семьдесят пятом этаже, время остановилось. — Знаешь, о чем я думал эти три дня? — вдруг начал Енджун, не глядя на Бомгю. — О том, что Иисус любил Иуду. — Что? — не понял Бомгю. — В Библии. Он же знал, что Иуда его предаст. Заранее. И все равно любил. И ужинал с ним. И ноги ему мыл. — Енджун усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Представляешь, каково это? Любить того, кто тебя убьет? — Не думаю, что Иуда хотел его убивать, — тихо сказал Бомгю. — Может, он просто не понимал, что делает. Может, он думал, что так будет лучше. А когда понял — повесился. Енджун резко повернул голову и посмотрел на Бомгю так, будто видел его впервые. — А ты? — спросил он. — Ты понимаешь, что я с тобой делаю? Я же тебя ломаю. Каждый раз, когда прихожу, я от тебя кусок отрываю. И молчу. Всегда молчу. Ты просишь рассказать о любви, а я… я даже не знаю этих слов. Меня не учили. Меня учили бить и терпеть. Учили, что слабость — это смерть. Что если ты кого-то подпустишь, тебя сожрут. И я прихожу к тебе, потому что с тобой… с тобой я забываю, что я монстр. Но когда ухожу, ненавижу себя за это. За то, что краду у тебя тепло. Голос Енджуна дрогнул. Он отвернулся к окну, вцепившись пальцами в подлокотник дивана так, что побелели костяшки. — Ты не монстр, — прошептал Бомгю. Он встал и медленно подошел к дивану. — Ты просто… раненый. — Не подходи, — глухо сказал Енджун. — Я серьезно. Не подходи. Во мне правда ничего нет. Только пустота. Только жало. Я сделаю тебе больно. — Ты уже сделал, — ответил Бомгю. — Сделал больно, когда ушел. Когда смял мой рисунок. Когда молчал три дня. Ты делаешь мне больно постоянно, Енджун. Но знаешь что? Эта боль — единственное, что я чувствую. Единственное, что доказывает мне, что я еще жив. Что я не просто рисую картинки в пустой комнате. Что я кому-то нужен, пусть даже для того, чтобы причинять боль. Бомгю опустился на колени перед диваном, прямо напротив Енджуна. Он осторожно взял его руку, сжатую в кулак, и начал разжимать пальцы один за другим. — Ты говоришь, что боишься ужалить. А ты подумал, что, может быть, я хочу, чтобы меня ужалили? Что мне плевать на жало? Что мне нужен ты? Весь. Со всей своей тьмой. Енджун смотрел на него. В его глазах метались отчаяние, неверие и такая дикая, запретная, выжженная годами надежда, что Бомгю стало физически больно. — Дурак, — выдохнул Енджун. — Какой же ты дурак, Бомгю. — Знаю, — кивнул Бомгю, и слезы, которые он сдерживал три дня, наконец потекли по щекам. — Расскажи мне о любви, Енджун. Пожалуйста. И Енджун сломался. Он упал с дивана на колени рядом с Бомгю, схватил его в охапку и прижал к себе так сильно, что затрещали ребра. Он не говорил. Он просто прижимал его к груди, зарываясь лицом в его волосы, и дрожал. Дрожал крупной дрожью, как в лихорадке. — Не могу, — прохрипел он куда-то в макушку Бомгю. — Не могу рассказать. Я могу только… показать. И он показал. Показал, как целовать так, будто это последний раз в жизни. Как гладить по спине, пытаясь успокоить и себя, и его одновременно. Как шептать бессвязные, глупые, нежные слова, которые не имеют ничего общего с любовью, но на самом деле только ей и являются. Они просидели на полу до утра. Енджун говорил. Впервые за все время. Рассказывал о детстве без родителей, о жесткой руке старшего брата, который тащил его в «бизнес», о первой любви, которую он убил своей жестокостью, о пустоте, которую заполнял алкоголем и деньгами. — Я думал, что любовь — это когда тебе должны. Или когда ты берешь силой, — говорил он, глядя, как за окном разгорается рассвет. — А ты просто пришел. Стоял там, в своей дурацкой куртке. И я понял, что ты — единственное, что у меня есть по-настоящему. — У нас, — поправил его Бомгю, касаясь губами его щеки. — У нас есть. Утро ворвалось в квартиру оранжевым светом, раскрасив серые стены в теплые тона. Впервые эта бетонная коробка показалась Бомгю не такой уж чужой. Енджун задремал, положив голову ему на колени, уставший после ночи откровений. Бомгю смотрел на его расслабленное лицо и чувствовал, как в груди разрастается что-то теплое, давно забытое. Он вспомнил слова из песни, которую они когда-то слушали вместе: «Молчание — ответ на вопрос о любви». Раньше это казалось ему приговором. Теперь он понял: иногда молчание — это и есть самый честный ответ. Ответ, который не нужно переводить. Он осторожно высвободился, нашел на столе свой старый блокнот и огрызок карандаша. Пока Енджун спал, Бомгю начал рисовать. Не портрет, нет. Он рисовал их двоих, сидящих на холодном полу посреди пустой квартиры, но вокруг них, на бумаге, расцветали цветы. Странные, невозможные, яркие — они пробивались сквозь трещины в бетоне, оплетали ноги, тянулись к свету из панорамного окна. Когда Енджун проснулся, Бомгю все еще рисовал, высунув от усердия кончик языка. — Опять рисуешь? — сонно пробормотал Енджун, садясь и потирая затекшую шею. — Ага, — Бомгю протянул ему рисунок. — Смотри. Это мы. Енджун долго рассматривал набросок. Провел пальцем по цветам, пробивающим бетон. — Так не бывает, — тихо сказал он. — Бывает, — уверенно ответил Бомгю. — Ты просто не смотрел в нужную сторону. Енджун поднял на него глаза. В них больше не было той выжженной пустоты. В них была усталость, боль, но и что-то новое, хрупкое, пугливое, как первый подснежник. — Я не умею быть хорошим, — предупредил он. — Я буду срываться. Буду уходить. Буду молчать. — А я буду ждать, — пожал плечами Бомгю. — И рисовать. И просить тебя рассказать о любви. — И что ты будешь делать, если я снова не отвечу? Бомгю улыбнулся. Впервые за долгое время — светло и открыто. — Значит, ты ответишь по-другому. Как сегодня. Руками. Глазами. Тем, что просто будешь рядом. За окном сеульское утро набирало силу. Где-то внизу просыпался город, спешили на работу люди, продавцы открывали лавки с ттокбокки, студенты бежали на пары. А здесь, на семьдесят пятом этаже, в ледяной стеклянной тюрьме, двое людей, израненных жизнью, учились говорить на языке, которому их никто никогда не учил. Языке, где молчание — не пустота, а тишина, в которой слышно, как бьется сердце другого человека. Енджун осторожно, словно боясь спугнуть, взял Бомгю за руку и переплел их пальцы. — Я попробую, — сказал он. — Научи меня. — Чему? — не понял Бомгю. — Рассказывать о любви. Солнце пробилось сквозь стекло и упало на их сплетенные руки, согревая холодный пол и застывшие тени. Впереди была долгая, трудная дорога. Впереди были срывы, непонимание, боль. Но впервые за всю свою жизнь Чхве Енджун не боялся будущего. Потому что впервые у него был не просто дом, а человек, ради которого этот дом хотелось сделать настоящим. А Чхве Бомгю, глядя на то, как солнечный свет играет в волосах его любимого, понял одну простую вещь: любовь — это не кинжал и не жало. Любовь — это когда посреди зимы ты находишь кого-то, с кем не страшно ждать весны.