Нет, идиотина, не шучу

Кожа на внутренней части колена гладкая, нежная, гладить ее оказывается внезапно гипнотизирующим занятием, с каждым движением затягивающим все дальше и дальше так, что становится не оторваться. Вызывает желание поцеловать, прижаться губами. Вызывает зависимость. Но кожа такая далеко не везде, и если сместить палец левее, на коленную чашечку, разница станет слишком очевидна - она здесь уже совсем не такая мягкая. Она шершавая, покрытая бледными шрамами и уже потерявшая ту же чувствительность, что когда-то была. Кацуки прекрасно знает, что эти колени несчетное количество раз были разбиты в кровь, ободраны об асфальт, бетон - да практически обо все, что только можно себе представить, - залечены и снова разбиты, несмотря на наколенники, присутствовавшие во всех версиях костюма. Этот контраст совсем не кажется забавным - руки у Кацуки так и чешутся придушить этого идиота, упорно не желающего хоть немного заботиться о своем теле. Но раздражение все же приходится проглотить. Палец сдвигается к началу пути и начинает медленно, с небольшим нажимом выводить круги вокруг выступающей кости. Нога дергается. Изуку отворачивает голову и еще плотнее закрывает лицо руками этим своим дебильным, но таким привычным и родным жестом, что сердце Кацуки невольно пропускает удар. Из горла сам по себе вырывается смешок. Изуку на мгновение замирает, но любопытство берет верх над смущением, и руки сползают с лица, которое продолжает утыкаться половиной в подушку. Кацуки только тянет к нему руку и ладонью бережно обхватывает веснушчатую щеку, чтобы полностью повернуть к себе его лицо. Гладит большим пальцем мягкую кожу и пересекающий ее шрам и не может оторваться. Кацуки наклоняется к нему приторно громко чмокает его в губы и отстраняется, возвращает руку обратно, стоит только Изуку потянуться к нему, чтобы получить больше. - Каччан, - ворчит он, приподнимаясь на локтях, и смотрит раздраженно, хоть и совсем не убедительно, - перестань. Прекрати уже издеваться и-ик! Кацуки двигает пальцами правой руки исключительно из вредности и, если быть совсем уж честным, из желания услышать, как голос срывается. И Изуку словами давится, дергается и рефлекторно сдвигает колени так, что обе руки Кацуки оказываются зажатыми. Одна - его коленями, другая - икрами. Кацуки двигает пальцами еще раз, добиваясь той же милой реакции. Изуку дергается снова и падает обратно на спину. И Кацуки приходится надавить на колено, чтобы заставить отклонить ногу в сторону и выпустить руки из жесткого захвата - бедра у Изуку сильные, крепкие - шикарные, если уж совсем честно. Кацуки прекрасно знает, сколько времени было потрачено и тратится до сих пор на тренировки всевозможных ударов ногами - и нет, он не следит за его тренировками и не пускает слюни на его бедра и зад. Нет, совсем нет. Большой палец возобновляет круговые движения. Кадык у Изуку дергается, а голова немного запрокидывается, когда к двум пальцам внутри него плавно добавляется третий. Кацуки специально делает все мучительно медленно: у них в распоряжении есть целых несколько свободных от геройств дней, которые они проведут друг с другом, и он совершенно точно не собирается выпускать Изуку из их постели в ближайшие пару часов. Он собирается как можно дольше наслаждаться горячей кожей под пальцами, тихими вдохами Изуку, доносящимися из-под рук, старательно прячущих его краснеющее лицо - на него он насмотрится чуть позже, а пока пусть, - и его мило подрагивающий каждый раз, когда Кацуки задевает простату, живот. Он смотрит-смотрит-смотрит и никак не может насмотреться. Да и вряд ли когда-либо сможет. В конце концов Изуку не выдерживает: - Ну хватит, Каччан, - это звучало бы гораздо более раздраженно и сурово, если бы движения пальцев внутри него не заставляли Изуку стыдливо кусать губы, чтобы не выпускать звуки, рвущиеся из горла. - Я уже готов. И при этом он не то, чтобы совсем уж пиздит, вот только Кацуки прекрасно осведомлен о привычке одного конкретного идиота терпеть. Терпеть не особо важно что, на самом деле. Терпеть и прятать боль, терпеть и игнорировать паршивое отношение к нему, терпеть и прощать другим все на свете, терпеть и игнорировать свои желания, терпеть и скрывать собственные чувства. Что уж говорить о том, чтобы немного потерпеть не самое приятное чувство запихивания чужого члена себе в зад при не совсем достаточной подготовке. Он ведь "в порядке, Каччан, ничего страшного, просто дай мне минутку". Ничего страшного, ага. Черта с два Кацуки вообще позволит вероятности причинить хоть капельку дискомфорта этому жертвенному кретину превратиться из нуля в одну тысячную. Поэтому он только насмешливо фыркает и пристраивает мизинец к остальным пальцам. Изуку издает тяжелый вздох, больше похожий на всхлип, и пробует расслабиться еще больше, окончательно смиряясь с поражением. Теперь Кацуки двигает рукой без пауз, в четком, размеренном темпе, потому что собственная выдержка начинает постепенно сдавать позиции. Рукой продолжает успокаивающе выводить круги на чужом колене, пока, наконец, не решает, что вот теперь Изуку действительно готов. Пальцы выскальзывают с весьма смущающим звуком. Кацуки двигается ближе, укладывает ноги Изуку на свои так, чтобы удобно прижаться пахом к его заду, но медлит. Мнет пальцами его бедра, невольно размазывая смазку правой рукой и наслаждается видом закушенной Изуку губы. В конце концов Изуку не выдерживает, зыркает злобно, цепяется пальцами за его запястье и одновременно с этим поддается вперед, потираясь таким образом задом прямо о его член. Это внезапное движение выбивает из Кацуки шипение, когда его собственное возбуждение, до этого успешно игнорируемое, оглушительно опускается на голову. Коробочка презервативов врезается ему прямо в центр груди, а хватка Изуку на его запястье становится крепче, и он, наконец, позволяет направить его руку вниз, чтобы натянуть презерватив на член и, наконец, пристроить его между чужих ягодиц. Они оба стонут в унисон, когда Кацуки толкается внутрь. Его рука снова впивается пальцами в бедро Изуку прямо там, где оно переходит в пах. Изуку же, в свою очередь, запрокидывает голову, приоткрыв рот и выгнув спину, тянется второй рукой к Кацуки в попытке вслепую нащупать его другую руку и цепляется за его пальцы. Кацуки промаргивается и отпускает ногу левой рукой, сам переплетает их пальцы и сжимает, давая ему необходимую опору. Бережно гладит неровные шрамы, со временем ставшие чуть менее заметными, прижимается к ним губами, склонив голову, целует сбитые костяшки пальцев, оставляет пару мокрых поцелуев на ладони и там, где бьется пульс. Он ждет, пока Изуку не расслабляется и не ослабляет хватку, пока не поерзает плечами по покрывалу и не прошепчет: - Ну же... И Кацуки начинает двигаться, медленно толкается снова, почти не вытаскивая член, продолжая мучить их обоих. Он жадно ловит каждый вздох, который выпускает Изуку из своей груди, оказавшись не в состоянии молчать и дальше, и постепенно начинает ускорять движения бедрами. Чтобы увеличить амплитуду и начать трахать Изуку с оттяжкой приходится отпустить его руку, тут же безвольно упавшую ему поперек живота, чтобы упереться в матрас. Тихие стоны Изуку постепенно набирают громкость и среди них начинают вырисовываться слова: - Каччан, Каччан, Каччан... - бормочет он почти без остановки. Каждое "Каччан" получается разным: он то шепчет едва слышно, спрятав лицо предплечьем, то быстро-быстро бормочет так, что все сливается в один непрерывный звук, то разбито стонет, растягивая гласные, смущается мгновенно, замолкает на несколько секунд, но вскоре не выдерживает и снова сбивается на шепот. Пытаться заткнуть его совсем не имеет никакого смысла - все равно не выйдет. Но так он хотя бы не заводит очередной монолог о хуй-пойми-какой статистике хуй-пойми-кого прямо в постели и не начинает нахваливать достижения кого-нибудь из их бывших одноклассников. Двумордого, например. А ведь и не такое бывало по началу. От нервов. Кацуки не собирается признаваться в том, что собственное имя, раз за разом вылетающее из рта одного конкретного идиота, заставляет усиливаться жар возбуждения внизу живота, а его мысли - нехило так запутываться. Не то чтобы до этого они сильно были в порядке, но все же. Со словами и признаниями у Кацуки дела обстоят дерьмово, поэтому свое отношение, свои чувства, свою заботу он выражает в своей неповторимой манере: ругается, а сам в это время тихо готовит его любимые блюда, незаметно подкладывает больше кусочков мяса со своей тарелки, отбирает работу и утаскивает в спальню, если он засиживается допоздна, потому что ну конечно эти глупые бумажки не могут подождать до утра. А Изуку, тупой ботан, все-все замечает и понимает, а потому улыбается ему так ярко, как он только может, и болтает сам. Говорит Кацуки, какой он красивый, что готовит он лучше всех, что он любит его до тех пор, пока Кацуки не становится совсем неловко, и тогда он шипит на него, чтобы заткнуть, а уже позже добавляет, что он его — тоже. Со словами и признаниями у Кацуки дела обстоят дерьмово, поэтому он так часто целует веснушки на его щеках, поэтому он так часто держит его за руку, выводя круги на костяшках пальцев, поэтому он старается как можно тщательно готовить его к сексу, который сам у себя в голове называет любовью. Он не собирается признаваться, что в его голове давно крутится одна глупая-глупая мысль. О том что он мог бы... Они могли бы... Кацуки стонет сквозь стиснутые зубы, пытается прогнать, вытрясти эту чушь из башки. Но это дурацкое чувство, захватившее все его глупое сердце и мысли, заставляет его отпустить ноги Изуку и поддаться вперед так, чтобы, оперевшись на локоть около его головы, лизнуть его нижнюю губу. Изуку руку к нему сразу тянет, за плечи обхватывает так крепко, что кажется, словно хочет слиться с ним в единый организм, стать еще ближе, чем они уже есть сейчас. Кацуки собирает с его губ очередной стон, с трепетной нежностью проглатывает новое "Каччан...", выдыхаемое прямо ему в рот, и целует-целует-целует. На особо удачных толчках Изуку встряхивает, он зажмуривается, всхлипывает и стонет прерывисто, разбито. И Кацуки стонет вместе с ним, потому что - ауч - его глупое сердце бьется только ради этого придурка, только ради его счастья и его удовольствия. Они снова целуются, но Кацуки успевает заметить, как Изуку сводит брови домиком и совсем закрывает слезящиеся глаза, почувствовать, как вздрагивают и поддаются навстречу его бедра, и понимает, что он близко. Ему приходится снять руку с плеча, позволив Изуку взамен обхватить его ладонь, выпрямиться, чтобы не потерять равновесие, отпустить его бедро, чтобы потянуться правой рукой туда, где соединяются их тела, обхватить ладонью его член и толкнуться внутрь. Изуку, так и не отпустивший его запястье, цепляется за него еще сильнее, распахивает рот в немом стоне и кончает, содрагаясь всем телом. Чтобы последовать вслед за ним, Кацуки требуется лишь вглядеться в его лицо, в окончательно растрепанные волосы, искусанные губы и трепещущие ресницы, сползти взглядом вниз на часто-часто вздымающуюся грудь, на капли спермы на животе, на еще дрожащие бедра, и толкнуться последний разок до конца. Кацуки шипит сквозь зубы, но все равно срывается на стон, на несколько секунд видя звезды перед глазами. Ему приходится упереться рукой в покрывало, окончательно пачкая его, чтобы не свалиться на Изуку прямо так. Ему требуется время на то, чтобы перестать дышать как астматик после километрового забега и начать хоть немного соображать. Хватка Изуку на его руках слабеет, и Кацуки с неохотой расцепляет их руки, осторожно выходит из него и совсем не осторожно стягивает презерватив, завязывает, скидывает куда-то с кровати и заваливается рядом с Изуку. Насрать. Все, что сейчас важно, это тяжело дышащий Изуку с медленно вздымающейся грудью, с перемазанным спермой и смазкой животом, с полуприкрытыми глазами, с удовлетворенным выражением лица и такой нежной улыбкой на губах, что сам Кацуки тоже растягивает губы. И смотрит. Смотрит, как Изуку медленно приходит в себя, как он морщится от ощущения подсыхающего пота на всем теле и противно прилипших волос ко взмокшему лбу, как он неохотно сползает к краю кровати, как свешивает ноги и садится полубоком к Кацуки, как сводит и напрягает бедра и улыбается - ему, очевидно, достаточно по душе ощущения, остающиеся в теле после секса. Кацуки смотрит на него и невольно возвращается к той самой глупой мысли. - Эй, Изуку, - говорит Кацуки, и его голос немного хрипит то ли от сухости во рту, то ли от внезапно затопивших его чувств. - Выходи за меня. Изуку оборачивается так резко, что Кацуки отчетливо слышит, как что-то шелкает у этого идиота в шее, таращится на него, широко распахнув глаза, и тихонечко так переспрашивает: - Ты... ты шутишь? - вместе с голосом дергается нижняя губа. - Нет, идиотина, не шучу. Так что? Кацуки ругается скорее по привычке, когда Изуку одним рывком заваливается прямо на него и стискивает в объятиях, больше похожих на попытку задушить. - Да, - звучит прямо в ухо, и Кацуки слышит в его голосе слезы.