Проволока

Я лежал на кровати, прикуривая сигарету. Меня отправили сюда, чтобы я стал нормальным, но те вышибалы, что стояли на входе, даже не проверили сумки на наличие чего-то запрещённого. В комнату деликатно постучали и, не дождавшись ответа, открыли дверь. Это был К. — мой «учитель-воспитатель», которого прикрепили за мной. Мне было интересно, на каждого ли ученика находится свой такой посланник? Или же это я такой везунчик, которому достался гиперопекающий новичок. Он посмотрел на меня оценивающе, я смерил его таким же взглядом. Он, представившись, начал диктовать свои правила, которые я успешно прослушал, осматривая его внешность. Он был ничем не примечателен, волосы светлые в хвост, да одежда, которую, как мне показалось, он украл с мусорки. Последнее, что я услышал, так это то, что он попросил меня поднять матрас для проверки на запрещённые вещи, а после уставился на меня. Я медленно, еле передвигая конечностями, поднялся — не знаю, чтобы побесить его или просто потому что мне было очень лень этим всем заниматься — поднял худенький матрас и посмотрел на прутья — основание кровати. — Видишь, ничего здесь нет. Конечно, там ничего не было. Я не был тупым, чтобы совать под матрас сигареты. К. посмотрел на это всё и промолчал. Сказал только, что я иду на обследование завтра и что ужин будет в девять. Я остался в комнате один. Лёг, посмотрел на потолок и погрузился в свои мысли. Комната была очень блеклой. Кровать, которая скрипела при каждом движении, тумбочка, в которую не помещалось ничего из моих вещей, и прекрасное окно на полстены, которое я возненавидел с самого начала. Я уже представлял, как солнце будет светить мне в лицо, как утром я неохотно буду вставать из-за света, потому что здесь нет штор, а ещё я был уверен, что оно продувает. Стены были какими-то бледно-жёлтыми, пол бетонный, непокрытый даже линолеумом. Всё это навевало тоску. Даже не то, что мне придётся здесь жить, а то, как я сюда попал. С детства я был буйным ребёнком. В роддоме моя мать не спала ночами, постоянно пытаясь меня утешить. В садике я много дрался, хотя мне особо и не прилетало за это. В школе бил всех книгами, щипал соседа по парте за ноги и просто не слушался учителей. Конечно, в средней школе я немного успокоился, а после, по какой-то неизвестной мне причине, начались насмешки. Я снова стал скатываться. У меня был лучший друг — Серый. Он то меня и подсадил на сигареты, к наркоте я пока что не притрагивался. А потом его упекли в колонию, так я его больше и не видел. Сейчас моё поведение оставляло желать лучшего, так думала моя мать. Дома я якобы её всегда доводил, хотя мне кажется, она сама себя доводила. В школе я был тихим, не хотелось мне переживать всё снова и привлекать к себе внимание. Моя мать меня сюда и запихнула «на перевоспитание». Я себе и поставил цель — не делать ничего, чтобы больше не появляться дома. Мне говорили, здесь есть врачи, к которым меня походу и поведут. Не очень мне этого и хотелось, но, признаться, тики у меня были. То страх без причины, то постоянное обвинение себя. Я не знаю, откуда это всё пошло. Я лежал в раздумьях очень долго, и выдернул меня оттуда звук открывшейся двери. Ужин. Кормили здесь, казалось, объедками свиней. Какой-то мякиш на тарелке вместо котлеты, каша оставляла желать лучшего. Я ничего не взял, хотя есть немного хотелось. Время после этого тянулось ещё медленнее. У меня не было телефона, как у всех остальных. Был только кнопочный, который можно было выкинуть, ничего не потеряв. Он мне был не нужен. Я перевернулся на бок и уставился в стену, а через пару минут погас свет. Здесь его даже включали и выключали по расписанию. Был отбой, но даже после него меня не оставили в покое. В комнату снова постучали. Дверь приоткрылась, и медленно, тихо в комнату зашёл К. Я не повернулся. Он прикрыл дверь и сел на край кровати, проговорив тихо: — Завтра долгий день, выспись, пожалуйста. Я ничего не отвечал, мне он вообще был не нужен, я жил сам и у меня своё расписание. — Я уверен, что ты не спишь, — проговорил К. снова. — Если тебе что-то нужно — скажи. Я не поворачивался. — Вали уже, — произнёс я. Он медленно встал, пожелал спокойной ночи и, больше ничего не сказав, вышел и закрыл за собой дверь. Я остался один. Глаза постепенно сами собой закрывались, так я и уснул. Утром меня разбудил включившийся свет, а буквально через секунду, будто дожидаясь момента, вошёл К. — Подъём, сейчас завтрак, дальше берёшь полотенце и мы идём с тобой в другой корпус. Я не успел ничего осознать. Меня потянули вверх. Я еле выдернул руку и пошёл умываться. Туалет, ванная, душ — всё было общим. Я посмотрел на ванную, та была больше похожа на корыто, которое заржавело. Унитазы, кажется, не мыли, а из всех раковин работала только одна. Я почистил зубы, но сделал только хуже — вода имела ужасный металлический вкус, а на цвет… Мне не хотелось даже думать, что с ней не так. Завтрак я пропустил также, как и ужин. Через минут двадцать меня вели в другой корпус, там и были медицинские кабинеты. К. мне кратко рассказал маршрут и ушёл, оставив меня на произвол судьбы. Я пошёл к первому, даже не поняв, кто это был. С опаской я вошёл внутрь. Врач смерила меня взглядом и как-то «по-врачебному» раздражённо-надменно сказала раздеваться полностью и лечь на кушетку. Я сделал всё, как сказали. Она подошла и начала осматривать меня, щипать, трогать, смотрела на мои руки — я догадывался зачем. А после я заметил что-то странное, не был уверен, не показалось ли мне. Дверь была стеклянная, но матовая. Мне казалось, там что-то мелькало, но я успокоил себя тем, что надумываю. Меня осмотрели, ничего не нашли и отпустили. Дальше я шатался везде: ЭКГ, ЭЭГ, УЗИ, невролог, психолог, педиатр, уролог. Заняло это у меня часа два. Я вернулся в свою комнату, хорошо, уроки начинались только через неделю. Я отдохнул, даже немного… Вечером К. снова зашёл. Спрашивал, как дела, как сходил на процедуры. Я отвечал сухо, не хотелось мне с ним откровенничать. Хотя меня всё терзало то, что я что-то видел. К. ушёл, оставив меня одного. Я закурил, уставился в окно, а после дверь снова вдруг открылась. Зашли какие-то парни, казалось, моего возраста или чуть старше. Я их толком не видел, я вообще мало кого тут разглядывал. Я молча посмотрел на них, те подошли и сунули мне телефон в лицо. Я обомлел. Видео с коридора — тот, где был первый врач. Эти ублюдки приклеили скотч к двери, и сквозь матовое стекло стало всё видно. Они начали выпрашивать сигареты, шантажируя тем, что покажут это видео всему интернату и мне конец. Я отдал, не всё, что было, конечно, но большую часть, которую хотел оставить для себя. Они ушли, но меня не отпускало. Правда ли они не покажут или это просто способ выманить сигареты и всё равно распространить? Я не спал практически всю ночь. Так продолжалось несколько дней. Я отдал всё, что у меня было: сигареты, булочки, которые давали иногда на обед, вещи, даже мобильник свой пришлось отдать. Но настал день, когда отдавать было нечего. Они зашли, потребовали ещё плюшек, но я покачал головой. Тогда один покосился на меня, другой закрыл дверь, и меня окатило потом. Меня швыряли по всей комнате, пока просто напросто не раздели, не сфоткали и не пригрозили показать всем. Я так и остался сидеть у тумбочки, осмысливая всё. Я еле взобрался на кровать, лёг, накрыл себя одеялом и закрыл глаза, но не для сна. Мне было страшно. Паника накрывала меня с головой. Я не хотел снова оказаться целью насмешек, не хотел позориться, не хотел просто чтобы меня запомнили так. Эмоции били через край. Меня начинало трясти, слёзы катились не переставая. Когда сердце уже хотело выпрыгивать из груди, я начал шарить рукой по стене. С первого дня К. мне показал, где кнопка вызова: «Просто чтобы ты знал». Я нажал, тыкал много раз на этот выключатель, начиная задыхаться. Комната чуть озарилась светом из коридора, К., весь бледный от страха, зашёл и увидел меня, скрючившегося от нехватки воздуха. Он не знал, что делать, поэтому откинул одеяло, в котором я барахтался, и потащил в свою комнату, где всё ещё был свет. Я всё не успокаивался, так плохо мне не было ещё никогда. Меня мотало по всей кровати, он стоял рядом, пытаясь напоить меня валерьянкой. Спустя минут десять меня отпустило. Я ссутулился, уставившись в свои колени, а К. просто сидел на стуле напротив. Я был весь мокрый, К. протянул полотенце, но я не брал, не хотелось даже шевелиться, поэтому он вытер меня сам. Уложил на кровать, а после медленно приподнял кофту, которую я даже не заметил, — он надел её, чтобы я не был хотя бы голым, — стараясь осмотреть меня как можно аккуратнее. Я не сопротивлялся. Он увидел уже начинающие появляться синяки и ссадины и ахнул. Я отвернулся, не желая вообще объяснять, что произошло. Он снял с меня эту кофту, она была совсем мокрой. К. быстро сходил в медпункт за мазью, обработал некоторые синяки и натянул какую-то футболку, которая была намного больше, чем я. Она пахла незнакомо, очень странно и одновременно приятно. Я купался в этом запахе, отвернув голову к стене и закрыв глаза; после паники был большой упадок сил. К. вышел отнести мазь обратно в лазарет. Я остался лежать на кровати, выгибаясь, как кошка. Спину будто проткнули железными прутьями и оставили их ржаветь в моей спине. Мазь была не только склизкой и мерзкой, она ещё и заставляла футболку приклеиваться к моей коже. Мягкая ткань становилась промокшей и прилипала ко мне, как смазливая четвероклассница в коридоре. Под спиной был холодок. Я не горел желанием, чтобы и моя спина ощущала то же, что и грудь, поэтому не только от боли приходилось не прикасаться спиной к затхлому матрасу, но и для собственного комфорта. Я лежал, почти засыпал, и как вдруг К. вернулся и медленно коснулся моего плеча, спрашивая, что всё-таки случилось. Я не знал, отвечать мне или нет, но, вспомнив причину всего произошедшего, то, что я не рассказал сразу, я тихо промямлил: — Я… я не знаю, просто так… Я не смог даже намекнуть, мне было страшно. Попытавшись собраться с мыслями, я открыл рот снова. — Меня… я… Я выдохнул: — Шантажировали… фотками. К. изменился в лице и переспросил. Я больше не говорил. Он сжал моё плечо и потребовал повернуться. Я перестал сопротивляться. — Какие ещё фотографии? Ты собрался их продавать? Я не допущ… Он не договорил. Я перебил его: — Да иди ты нахуй, я не собирался, меня сфоткали, пока я… пока я был у врача, а после, когда меня побили. Не обязательно сразу валить всю ответственность на меня. К. помолчал пару минут и произнёс: — Прости, я не подумал. Я огрызнулся: — А ты вообще умеешь? Он молчал, а после медленно провёл рукой по моему плечу. Почему-то это движение было расслабляющим. Я оторвал от него взгляд и только сейчас начал разглядывать комнату. Шкаф у двери, напротив входа стол, на котором горела лампа, а кровать прилегала к столу. На полу был мягкий ковёр, в который хотелось зарыться пальцами ног. Я перевёл взгляд снова на К. Он глядел на меня, сердце так ужасно дрогнуло, я не понимал почему. Этот взгляд не выражал заботу, жалость, он просто смотрел на меня, как на младенца, который смотрит на новый мир. Я смутился и просто перелёг на бок. Спал я довольно спокойно. Днём К. оставил меня в своей комнате, лишь иногда неохотно выпуская в туалет. Он видел, что я не ем тут ничего, и строго посмотрел на меня; я молча отвёл взгляд, больше он меня не спрашивал ни о чём. Ближе к обеду он снова сел передо мной, я просто глядел в окно без остановки. — Теперь будешь говорить? — Он снова положил свою руку на моё плечо, в прошлый раз я не сопротивлялся и в этот не желал тоже. — Что мне тебе говорить?.. — Мой голос охрип от долгого молчания. — То, что случилось на самом деле, и кто это был. Мне кажется, ты не договариваешь. Я молчал полминуты, а после вздохнул: — Я не знаю… Думаешь, я запомнил? Они даже по имени друг друга не зовут. Только… один чуть выше меня, лысый почти. Больше я ничего не помню. Они сигареты у меня вымогали, я отдавал всё, даже когда они у меня кончились, эти придурки приходили ещё, мне пришлось шмот свой отдать, даже мобильник. Когда отдавать нечего было — начали бить, сфоткали и пригрозили отправить это всем. К. не перебивал, слушал, мягко вырисовывая круги на моём предплечье. — И что ты сразу ко мне не подошёл… — это был не упрёк и не вопрос. Я даже не знал, что отвечать. Разве тот сам не понимает? Меня сфотографировали, шантажировали, вымогая то, что запрещено в школе. Я смотрел на его лицо и многозначительно молчал. То ли показывая, что я недоволен, то ли мысленно пытаясь передать причину, то ли показать то, что считаю его тупым. Время шло, К. так и не отходил от меня. — Что? — грубо спросил я. — Я просто боюсь оставлять тебя одного. — Думаешь, это я всё сам устроил? — Я сужу по тому, что мне про тебя рассказали родители, понимаешь? — Ты ещё каждому второму слуху верь… Знаешь, если прыгнуть с крыши, то крылья появятся. Я отвернулся, меня это оскорбляло. Почему этот идиот верит всем рассказам обо мне? Разве я себя не лучше знаю? Может, меня надо было в первую очередь спрашивать? К. сжал моё плечо снова. Я дёрнул руку. Пусть даже не пытается. — Я просто хочу понять, что с тобой… — Разве не понятно? На меня все кидаются, как только видят. Или может, это у вас обычай такой для новеньких? Вымогать у них всё, что есть, так, что никто из руководства не знает об этом? — Послушай, ты у меня первый, я тоже не знаю, что с… — А ты хоть что-то знаешь?! Знаешь хотя бы, как меня зовут?! Знаешь, кого воспитываешь? Знаешь, кому верить, а кому нет? Ты ничего не знаешь! К. замолчал. Я не понял, стало ему стыдно или он не знал, как со мной ещё разговаривать. Я замолчал тоже, но тишину прорезал мой урчащий живот. — Ты же ничего не ел на обед, верно? Я кивнул. Кормили здесь стряпнёй, К. и сам это понимал. Он вздохнул, открыл свой рюкзак и достал пару контейнеров. Я с интересом наблюдал за ним. Он ушёл, вернулся с двумя тарелками с едой, от которой шёл пар. От вида её мой живот заурчал сильнее. Мятая картошка с котлетой. Я неосознанно сел. К. слабо улыбнулся, и только потом я осознал, что выгляжу как голодная собака, но сейчас меня это не волновало. Я с радостью умял всё за пару минут. Не ел я с прошлого дня. Я молчал, когда доел. Я не умел говорить спасибо или просто благодарить, поэтому ответ пришёл ко мне сам. — Что ж, я тебя накормил, а ты мне помоги бумаги разобрать. Я испепелял его взглядом. Ну какие сейчас бумаги, я чувствовал себя калекой. К. лишь только усмехнулся. — Такая вот расплата. И передо мной появилась стопка бумаг. Делать было нечего, я медленно начал раскладывать всё по его инструкции. Спустя полчаса мозги плавились, а тело ломило. Мои синяки проявились ещё сильнее, и К. это заметил. — Я схожу в медпункт за мазью. Он встал и ушёл, я лишь проводил его взглядом. Вернулся он с тюбиком мази от синяков и сел на кровать. Я лёг без лишних слов и задрал футболку. Холодная мазь неприятно ощущалась на коже, так что я поёрзал. Тот лишь надо мной усмехнулся и продолжил мазать. Руки понемногу переходили на мои бока, а после он вовсе попросил перевернуться. Я лёг на живот, пришлось опираться на руки, чтобы не смазать мазь на теле. Он закончил. Я сел, опустив футболку, и посмотрел на него. Он непринуждённо убрал мазь, повернулся к столу и продолжил разбирать нудные бумаги, будто для него всё произошедшее ничего не значило. А может, и вправду не значило, может, я просто сам себе придумал. Может, то сжатие плеча — это просто способ контакта, подборка прикосновений, которые меня успокоят. И почему он не шёл разбираться? Почему сидел здесь, запряг меня заниматься этой ерундой? Я сыграл умирающего лебедя и лёг на бок лицом к стене, закрыв глаза. К. даже не обратил внимания, просто проговорил через пару минут: — Пришли твои анализы от врачей… Мне сказали, что у тебя будет курс психотерапии. Я чуть не подскочил на месте. — Какая терапия?.. — Ну, походишь к психотерапевту, поговоришь с ним, он назначит тебе препараты, — К. сказал это так беззаботно. — Он мне не нужен, — я попытался сохранить твёрдость в голосе. — Я не псих, и всё у меня нормально. К. лишь только усмехнулся: — Судя по тому, что было ночью, у тебя не «всё нормально». Я промолчал. Мне нечего было на это ответить. Мне хотелось спросить, почему он не разбирается с теми фотографиями, с теми видео. Я не мог просто вечность сидеть у него под замком. Я лежал, смотря в потолок, внезапно, вспомнив вновь это происшествие, мне начало казаться своё тело неуютным. Я перелёг на бок, потом на другой, пытался лежать без движения, но после пришло и ощущение грязи на теле. Мне казалось, что черви будто сжирают мою плоть вместе с душой. Мне стало тошно от своих же мыслей. Я съёжился, закрыв рот рукой, а после снова зашевелился от несуществующего зуда. — Что с тобой? — Голос К. вырвал меня из этого порочного круга. Он стоял надо мной озадаченный, а я даже не заметил. — Кровать у тебя каменная! — соврал отчасти я. Нет, кровать-то и вправду была будто из кирпича, но дело совсем не в этом… — Ты хочешь спать? Я помолчал. — Не хочу. — Чего тогда ёрзаешь, как глиста в говне? — Не сравнивай меня!! — я вскипел, но потом сразу успокоился. Наверно, я так и выглядел, не только в этой кровати, а в этом уродливом мире. — Мне просто… ну, неудобно. Он присел на кровать рядом с моими ногами, я невольно отодвинулся, давая ему место. — Я могу лишь постелить на матрас дополнительное одеяло. — Не нужно… — проворчал я приглушённо и отвернулся к стене, хотя хотелось, хотелось больше не спать как собака в конуре на фанере… День тянулся вязко, как жвачка, я старался как можно меньше шевелиться, чтобы не привлекать внимание. Через несколько минут это ощущение наконец отступило. Я просто лежал, свернувшись калачиком, так и уснул. Проснулся под ужин, К. будил меня, прося хоть что-нибудь поесть. — Встань… Пошли в столовую, если ты умрёшь от голода, прилетит мне… Я с тобой давиться кашей буду. Я не повернулся, лишь спрятал голову в простыне. К. не переставал мутузить моё плечо. Я наконец вскочил с кровати. — Прекрати!! Разве не понятно, что я не хочу жрать?! К. побледнел, глядя на меня, будто я смерть с косой. Я тоже замер. — Что?.. — я начал волноваться. — У меня на лице что-то? — я решил потрогать лицо, ничего не ощутил. К. схватил моё предплечье, как клешнями, и отвёл к зеркалу на стене, заставив смотреться на себя. Взъерошенные волосы, красные глаза, мешки под глазами, синяки и теперь новые царапины, как от ногтей. Я стоял и смотрел на себя, не замечая ничего особенного. — Что?.. — голос был слабым. — Быстро иди ешь! Посмотри на себя, щёки впалые, кожа бледная, руки! На руки свои посмотри! — он тормошил мои руки, что кисть тряслась. — Тощие! Я отключился. Пропал в своём сознании, пока К. не перестал орать и потянул меня за футболку к выходу. — Я не хочу… — начал я, но не успел закончить. — А я не хочу, чтобы ты помер у меня здесь! — он снова кричал. Я выдернул руку и остановился. Он снова попытался меня тащить, но я упрямился как ребёнок. — Отцепись… — Да что ж ты делаешь?! Его крик резал мне уши. — Прекрати… — я не мог выдавить из себя «мне плохо». — Почему ты такой? Почему не ешь ничего, не слушаешь никого, только и лежишь! Ноги подкосились, пол будто поплыл под ногами, меня зашатало из стороны в сторону. — Я не могу… — я почти хрипел. У К. ушло сердце в пятки. Он подскочил ко мне и затащил волоком обратно в комнату. — Кристиан… — я впервые обратился к нему. Мой голос не был тихим сейчас. Я был на грани обморока, тело было холодным, обливалось потом, я его звал. Звал его, не молчал, не мог больше молчать. Он сунул мне под нос нашатырь. Я понял это, но лучше не стало, я будто не чувствовал запаха. Он не был противным, он не ощущался как то, от чего сразу встаёшь на ноги. Мне становилось только хуже, я чувствовал, что все конечности немеют, ноги холодные, руки не шевелятся. Я застонал, не протяжно, обрывисто выдыхая и что-то бормоча. К. поднял меня на руки и усадил на стул. Моё тело не держало себя, я всё продолжал бредить, хотя мне казалось, что я говорю уверенно. Холодные руки держали меня за плечи и гладили мой затылок. Он еле как засунул мне в рот шоколад и заставил жевать. Спустя пару минут мир начал проявляться. Я снова увидел К., который махал мне рукой перед лицом и пытался разглядеть жизнь в моих глазах. Я лежал не двигаясь, живот болел, я чувствовал себя беспомощным, а Кристиан… Он гладил мой затылок… Моя голова сама по себе перестала видеть в нём «К». Теперь он просто «Крис» — такое нежное и мягкое имя с отголосками твёрдости. Я ловил себя на этих мыслях. Мне стало стыдно, некомфортно от самого себя. Зарывшись лицом в подушку, я пытался остановить ход мыслей, но стало ещё хуже. Мне хотелось потянуться, раствориться в его руках, хотя я понимал, как это противно. Снова повернув голову, я посмотрел на пол, на Криса, а после на свои руки. Они тряслись, всё ещё… Я не чувствовал себя никогда так ужасно. Мой живот крутило от тошноты. Я не ел, а если и ел, то не самое полезное. Ноги и руки холодные, я чуть дрожал, со лба ещё не ушёл холодный пот. Мне хотелось исчезнуть и вернуться, когда это всё пройдёт, но из мыслей меня вытащило прикосновение его ладони к моей руке. Он проверял, насколько сильно дрожат мои руки. Я снова испугался, когда сердце ёкнуло. «Я же не мог влюбиться за пару дней пребывания с ним», — вертелось в моей голове. Я убедил себя в том, что это обычная привязанность из-за внимания. — Теперь ты будешь есть только под моим присмотром: завтрак, обед и ужин… Всё ясно? — голос был холоден, твёрд, как те самые прутья из спины. Мне хотелось расплакаться. Сейчас слышать его твёрдый голос было самым ужасным из всех возможных сценариев. Я сжался, не ответил, Крис это увидел. Он отпустил мой затылок и тяжело вздохнул. — Если ты продолжишь не отвечать и не реагировать на меня, мне придётся прямо сейчас отвести тебя к психиатру. Я сжал кулаки и медленно сел, посмотрел на его лицо в свете заката и рухнул ему лицом на плечо. Мне хотелось объятий, хотелось ощутить вес чужого тела на себе. Я всхлипнул, руки Кристиана не торопились меня обнимать. — Завтра всё решится, завтра всё пройдёт. Я поверил, сдался, не стал доказывать, сопротивляться этим словам, и наконец нежные, противоречащие голосу Криса, руки обвили меня. Я проснулся среди ночи, в комнату проникал свет из окна, освещая усталое, но при этом спокойное лицо Криса. Он сидел в моих ногах, скрестив руки на груди. Я сел, он не проснулся. Мои руки сами тянулись к нему, я подполз ближе, мягко провёл рукой по его волосам, проверяя, не проснётся ли тот. Он открыл глаза, посмотрел на меня, и я отпрянул. Он не ругался, только слабо улыбнулся, я не понял почему. Меня бесило моё поведение. Я не создан для нежностей, не хочу быть обласканным, но зачем-то сам напрашиваюсь на это. Я встал с кровати, на этот раз пол не уходил из-под ног. Я попытался вернуть себе прежний вид. — Есть сигарета? — я спрашивал непринуждённо. — Я не должен давать тебе сигареты. Мой взгляд проскользил по его лицу, я всем видом показывал: «Не видишь, что ли, мне нужно?». Кристиан молча порылся в сумке и дал мне одну. — Я не расскажу… — проговорил я и вышел из комнаты. Я шагал по коридорам, освещаемым только белыми люминесцентными редкими лампами на потолке. Навстречу мне ходили какие-то незнакомые дети, кто-то смотрел борзо, кто-то затравленно. Я зашёл в туалет и взглянул на себя в зеркало. Ничего особенного, всё тот же бледный вид и синяки под глазами и на скуле. Над туалетной кабинкой висела одна единственная лампочка, двери были потрёпаны, зеркала не протирали, а раковины и подавно. Я включил воду и зажёг сигарету. Ручки из окон были выдернуты, так что оправдаться бы не получилось. Я думал о чём-то своём. О матери, об интернате, о Сером. Припомнилось, что мы будто так же курили… в таком же месте. Руки начинали трястись, никотин не успокаивал, наоборот, всё становилось хуже, моё горло будто начала сжимать проволока. Я забился в угол, зажимая рот рукой, глаза заслезились, сердце заколотилось. Меня снова накрывала паника, неизвестно от чего. Я трясся, задыхаясь, сигарета выпала у меня из рук, я заревел в голос. Холодная стена не давала больше отойти назад, я смотрел замутнёнными глазами в разбитую коричневую кафельную плитку, но будто ничего перед собой не видел. Для меня становилось темно вокруг, мир сузился до одной точки внутри меня. Я почти опустился на пол, когда в туалет зашёл он. Я не знал, как его зовут. Не различал лица. Но ощутил грубое сжатие моего плеча и как я полетел на эту же плитку. Он навис надо мной, я различал только тёмный силуэт среди коричневых стен. Он спрашивал что-то про сигареты, а я не понимал ни слова, а после почувствовал руку на горле. Меня охватила ещё большая паника. Я задёргался, сердце было готово выпрыгнуть из груди. Когда он обшарил все мои карманы и понял, что больше ничего у меня нет, плюнул где-то рядом с моей головой и удалился прочь из туалета. Я остался лежать на полу, глядя в бетонный потолок, паника отступила спустя минут десять. Я с трудом поднялся на ноги и побрёл обратно в комнату Криса. Дверь распахнулась. Я ввалился внутрь и огляделся, пытаясь найти Кристиана взглядом. У меня не было сил шокироваться, когда я увидел его наматывающего круги по комнате и нервно грызущего кутикулу. Он обернулся на меня и почти подбежал вплотную, хватая меня руками за плечи, спину, голову. — Я перепугался… Почему тебя так долго не было? Что с тобой? Почему ты бледный? Ты трясёшься… Тысяча слов налетели на меня разом, я просто закрыл глаза от безысходности. — Сар! Крик снова выдернул меня из мыслей. — А?.. — меня было почти не слышно. — Что снова случилось? — голос Кристиана не звучал обеспокоенно, скорее устало. — Пизда с хуем разлучилась, придурок… — я прошёл внутрь и плюхнулся на кровать лицом в подушку, что мои слова тонули в ткани. Мне было не то что плохо, мне было хуёво. Мои руки так и тянулись исцарапать себя. — Давай исправим, только у меня пизды нет… — Что ты такое говоришь… — он пошёл за мной внутрь и сел рядом, теперь не как обычно, в моих ногах. — Что произошло за эти тридцать минут в туалете? — Просто кое-кто так и не разобрался со всей ситуацией! — я повысил голос и сжал подушку в руках, меня снова начало трясти. Я попытался успокоиться сам. Ничего не выходило, я так и уснул с паникой поперёк горла. Я не понимал, почему Крис не идёт разбираться, почему молчит, почему ничего не делает, почему ему плевать на меня. На следующий день с самого утра мне будто специально делали мозги. Я проснулся с головной болью. Ноги гудели, спину ломило. Я поднялся растрёпанный, оглядел комнату, Криса не было. Он пришёл через пятнадцать минут с полотенцем и вещами для душа. Я не спрашивал, где он был; вместе с ним в комнату влетел запах геля для душа и той железной воды. Я сидел на кровати, пытаясь до конца проснуться, как вдруг он очень уж бодро начал тараторить: — Сейчас на завтрак, потом одеваешься, и мы идём снова в тот корпус, к психотерапевту. Я поморщился, мне не хотелось вставать, идти, лежать, ничего не хотелось. Он потянул меня наверх, заставляя начать что-то делать. Мне пришлось, я оделся, на завтрак ничего не поел, и мы пошли к врачу. Я сидел в кожаном кресле, на столе были какие-то салфетки, часы, кактус, а передо мной сидела женщина лет пятидесяти и смотрела внимательным взглядом. — Здравствуй, я прочитала твою медкнижку… Можешь рассказать сам, как себя чувствуешь? Я молчал, после сухо пробормотал, что всё нормально. Конечно, я понимал, что это ложь. Она спрашивала какие-то бытовые вещи. — Ты завтракал? — Нет… — Почему? — Не хочу… — Когда последний раз принимал душ? — Не помню… — Сколько спал сегодня? — Я не знаю… И так до бесконечности. Я постоянно оглядывался на дверь. Хоть Крис и сидел за ней, мне что-то постоянно мерещилось. Врач что-то писала в своём блокнотике, меня это не интересовало. Отпустила она меня через минут сорок. Я вышел, прошёл к Кристиану, он спросил, что мы делали, как я и всё подобное, но говорить не хотелось. Мы просто пришли в свой корпус обратно, и я озябший улёгся на кровать Кристиана, завёртываясь в одеяло. — Тебе холодно? — голос за спиной был спокойным. — М… нет… немного, — я вздрогнул под одеялом от накатившей волны холода. — У меня есть худи, дать? — Если хочешь… Я не дождался, уснул, в кровати было так хорошо, что глаза закрывались сами собой. Проснулся я ближе к девяти вечера. Не ел я целый день, но, на удивление, и не хотелось. Крис протянул мне кофту. Тёмно-синяя, растянутая. Я натянул её на себя, запах такой же, как и у футболки. Он сел за стол, снова разбирал бумаги. Я наблюдал за ним, лёжа на спине под одеялом и уткнувшись носом в воротник. — Что ты там нюхаешь? — вопрос Криса застал меня врасплох. — Ничего… — я повернул голову, смотря на дверь за его спиной. Потом повернулся снова на него. Его лицо освещала настольная лампа. Профиль был слишком красивым. Я вырвался из этого потока мыслей и осознал, о чём думаю. Я поёрзал ступнями, ощутил мягкое одеяло под собой. Было приятно, чуть холодно, но так тепло. Это было странно. Я неосознанно замотал головой, отворачиваясь от своих же ощущений, а понял то, что делаю, только когда Крис меня окликнул. — Сар?.. — голос был немного встревоженный. Понимаю, не каждый день увидишь человека, который то и дело дёргается от самого себя. — А? — я чуть ли не крикнул, случайно, само вырвалось. — Что с тобой происходит в конце концов? — Я же сказал, ничего. Вру. Происходит то, чему названия нет. Я покосился на него, меня мучил лишь один вопрос, а как его задать, я не знал. Я вдруг сел, сжал кулаки, закрыл глаза и медленно выдохнул. Кристиан вопросительно обернулся. Я пытался собраться с мыслями, пересилить себя задать вопрос. А не покажусь ли я слишком навязчивым? Может быть, он уже разбирается? Или он просто посмотрит на меня как на дурака. Обжигающее прикосновение руки к плечу меня вырвало. Я подлетел на пару сантиметров, прежде чем успел осознать и перевести взгляд на Криса, сидящего передо мной. Я снова ушёл в мысли, снова не заметил, снова… — Когда ты разберёшься с теми фотографиями?.. — я выпалил. Сейчас или никогда. — Я уже разобрался. Так уверенно, так спокойно… говорить об этом. Мои глаза по пять копеек. Как разобрался? А меня не предупредили. Он вдруг будто прочитал мысли и пояснил: — Психиатр сказала тебя в это не вмешивать. Ты и так находишься в астении, тебя не нужно тревожить по всякому поводу. — По всякому?! Это не по всякому, Крис! — я не злой, нет. Я в недоумении. Он называет эту ситуацию «по всякому»? — Это шутка какая-то? Почему меня не предупредили? Почему я не знаю, что можно ходить по коридору и не ссаться по углам? Почему я всё ещё здесь? Почему меня всё ещё бьют в конце концов? — слова вылетели из меня потоком. Оказывается, вопрос был не один. Кристиан странно на меня глядел. Я снова подумал, что у меня что-то не так с лицом. — Сар… — он обратился ко мне. Просто обратился, у меня в груди ударило, будто он прям тут меня и… — Ты же понимаешь, что не всё так просто. Эти придурки не успокоятся, а директору давно плевать на безопасность учеников. — Тогда почему вы не разбираетесь с полицией? — Сар, я, можно сказать, только выпустился. Я… — он замялся. Я впервые увидел, как его щёки покраснели. — Боюсь. И за себя, и за тебя. Разве тебе нужно, чтобы у тебя дело в полиции было заведено? А я?.. Как же я потом на работу устроюсь, когда узнают, что я за ребёнком не уследил. Моё сердце ухнуло вниз. — Я тебя кормлю, у себя позволяю спать, хочу, чтобы ты вылечился. Прости меня, прошу… Прости меня за то, что я такая бездарность. Я был в ступоре. Как это… Крис… и так… На мои ноги упала вода. Потолок протекает? Я поднял взгляд вверх. Ничего. Ни трещинки, ни пятнышка… Меня пронзило осознание. Я посмотрел на лицо Криса. Ничего не видно, он опустил голову, будто его сейчас казнить будут. Я вытер свои ноги от его слёз. Я, честно, без понятия, что мне с ним сейчас делать. Я не знаю, что ему говорить, я не знаю, как его сейчас оправдать. Я просто сидел над ним и смотрел, как он сопит от слёз. Только вот от его слёз больно. Невыносимо. Противно. Вроде слёзы не мои, да и с чего бы меня это волновало. Я хотел сказать хоть что-нибудь. Хоть слово. Но горло сжала та самая проволока, которая, скорее всего, сейчас сжимала и Кристиана. Прошло полчаса. Мы будто поменялись ролями. Сейчас Крис лежал на кровати. Даже не шевелится. Я места себе не находил, сидел на стуле в свете лампы и наблюдал за ним. Я не знал, сколько времени. Часов вроде здесь не было, или это я забыл. Просмотрев стол, нашёлся телефон. Удивительно, но мой. Я нажал на кнопку. 23:11. Вздох вырвался сам из меня. Стол такой захламлённый. Весь в бумажках. И как они здесь пишут? Я неосознанно начал разбирать бумаги в стопки. Лишь бы руки занять. Лишь бы не думать об этом человеке. Но я не мог. Его красные щёки, его слёзы на моих ногах. Я обернулся и замер. Он смотрит на меня. Я не отвернулся. Отворачиваться ещё стыднее. — Что? Он покачал головой и уронил голову обратно на подушку. Он выглядел намного моложе сейчас. С опухшими глазами, растрёпанными волосами. — Я… — я поперхнулся, прочистил горло. — Я же не виню тебя. Я просто… ну, вспылил разок, разве ты не запомнил, какой я. Вот ты сказал, и я сразу всё понял! Сказал — и до меня дошло. Говори, пожалуйста, не молчи только… Слова нашлись сами. Я не собирался ничего говорить, а тут такое. Кристиан, конечно же, посмотрел на меня. Я его совсем не понимал. Я не понимаю, что он чувствует, кто он такой и что из себя представляет. Почему он вообще так заботится? Может, правда просто выполняет свою работу, а я придумал. От этой мысли больно. Лучше уж пусть из своих нравоучений и желаний, а не потому что заставили. Почему мне так хочется к нему? Почему я не бегу? Подойдя к кровати, я посмотрел на Криса. Тот чуть отодвинулся, давая мне место. Я лёг рядом, поглядел в потолок. Мы оба молчали. Дыхание будто смешивалось. Я зажмурился, когда Кристиан положил руку на мою. Что? Зачем? Почему? Я не смел даже повернуть голову. — Спасибо… Я не узнал его голос. Он прохрипел, будто чужой. Я хотел дёрнуть руку, но конечности свинцом залили. Сердце ухало в ушах. Руки стали ледяными. — Курить хочу… — теперь и свой голос я не узнавал. — Не хочешь. Меня ответ поставил в ступор. Как это он за меня решает мои желания? — Что? — Не хочешь, потому что я не разрешаю. — А я тебя спрашивал? — Нет, но я до сих пор не понял, что случилось, когда ты пошёл покурить в прошлый раз, и больше я не собираюсь тебя отпускать. — Ты оборзел? — я раздражался. Почему он решает за меня?! И почему держит за руку?! Что происходит?!?! Моя голова взрывалась от вопросов. Но я тут же успокоился. — Нет, я не оборзел, — он глядел на меня. Я видел боковым зрением. — Не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки. — Что? — я снова не понял, что он хочет и что несёт. Он вздохнул, замолчал, будто собираясь с мыслями. Рука мягко гладила мою. Я уже и не замечал, привык что ли. Наконец он подал голос. — Болел я, когда курил. Знаешь, как невыносимо было? Потом ещё отвыкать. Я лет восемь курил, начал ещё, наверно, когда ты не родился, представляешь? Я слушал, рассказ не большой, но заставил меня задуматься: «А сколько же ему всё-таки лет?» Мне казалось, он не сильно старше. Но следующие его слова повергли меня в шок. — Я курить начал лет с четырёх, — он замолчал, будто проверял меня на стойкость. — Отец дымил постоянно, без передышки. Мне казалось это крутым. А после отец мне сам давать начал, я и не сопротивлялся. Отец умер, от рака лёгких. Мне примерно было как тебе, 16–17. Я видел, как он мучился, и решил бросить. Это было ещё хуже. Вечный кашель, ломка, головные боли. А к двадцати годам уже и позабыл, как это — курить. — А та сигарета, что ты мне дал? — Это твои. Эти ублюдки решили, что откупятся, если всё забранное вернут. А ты так смотрел на меня… Я, кажется, покраснел. Сердце застучало чуть быстрее, от стыда или чего — не понятно. Внутри будто всё перевернулось. — Понятно, — я промямлил это слово, больше из меня ничего не выходило. Как я на него смотрел? Умоляюще? Бред, я же не мог. Или мог? Это что это делается такое… Рука Кристиана вновь сжала мою. Я повернул голову, он был совсем близко. Я разглядел его глаза. Карие, а у зрачка зелёные. Ресницы светлые да длинные. Кожа фарфоровая, ни одного рубца или прыща. Губы сухие, рот приоткрыт. Я облизнулся. Бабочки в животе — банальщина. Казалось, всё вверх дном, а ощущение, что всё встаёт на свои места. Ужасное томление, дыхание перехватывает. — Чего? Вопрос выдернул меня. Я смотрю на него уже… сколько? Не помню. Я просто снова проваливаюсь и забываюсь. Щёки, наверно, горели огнём. Я уже почти собирался отвернуться, но его рука остановила. Легла на мои волосы. Я почти ахнул. Что он делает? Почему мне так нравится? У меня весь живот вниз тянет, а он продолжает. Пальцы. Тепло. Чужое дыхание. И я задрожал. Мелко, противно, неконтролируемо. Но это не от страха. Я не понял от чего. Рука. Плечо. Обжёгся. Я зажмурился, и его рука остановилась. — Продолжай… — выдавил я из себя. Будто через силу, а прикосновений хотелось по-настоящему. — Тебе страшно? — голос мягкий. Слишком. Я открыл глаза. Он смотрел на меня. Как никто не смотрел. Всё внутри подпрыгнуло. Это не из-за работы? Он сам? Специально? Неужели… — Нет… — я выдохнул это слово. Облегчённо. — Мне… странно. Его рука сжалась, а после медленно расжалась. Переползла на мою шею, чуть щекотила. Я дрогнул. Так приятно не было никогда. Он касался только кончиками пальцев, а те будто раскалённые. — Крис… — я не заметил, как промычал его имя.