Начать все заново

Выхлопные газы ударили в нос, и Саша на мгновение забыла, как дышать. Она отвыкла от этого запаха. Отвыкла от всего - от шума города, от толкотни, от того, что воздух можно не экономить, не втягивать мелкими глотками, боясь, что следующий вдох станет последним. Интенсивный звуковой фон, рождаемый сотнями механизмов и тысячью голосов, обрушился на неё, и вместо ожидаемого раздражения пришло другое - тёплое, острое, почти болезненное. Ностальгия. Она накрыла с головой, стирая последние семь лет, оставляя лишь то далёкое, почти забытое чувство детского любопытства. Когда мир был большим, а не тесным. Когда страхи были выдуманными, а не въевшимися в кожу. Наконец-то она дома. Теперь она сама решает, как жить, какую профессию выбрать и куда идти. Ничье разрешение не нужно. Никто не будет ломать её волю, стирая личность по крупицам. …Через год. А до тех пор - он. Дядя Миша. Человек, который даже не заметил, как её унесли из дома. Разве можно измениться за такой короткий срок? Саша знала ответ. Она видела, как люди менялись за минуты. Как страх превращал их в зверей. Как голод выжигал всё человеческое. Как смерть, стоящая за плечом, делала из святых подонков, а из подонков - трупы. Но можно ли стать лучше? Она сомневалась. Настроение рухнуло, как провалилось под лёд. Не надо было вспоминать. Может, и вовсе не стоило возвращаться? Но куда идти? Ночевать на улице? Провести год в детском доме? Нет. Она выдержала его . Выдержала блокаду. Выдержала подвал, полный мёртвых голосов. Выдержит и это. Ровно год. А потом - настоящая свобода, без оглядки. Она твёрдо решила: как только исполнится восемнадцать - съедет. Чтобы с ним её больше ничего не связывало. Ничего. И никто. Совершеннолетней. Смешно. - Девушка, вы собираетесь оплачивать поездку? Она моргнула. Таксист, немолодой, с уставшим лицом, смотрел на неё в зеркало заднего вида с плохо скрываемым раздражением. - Ой, простите. Голос прозвучал глухо. Она полезла в сумку, отсчитывая купюры. Руки не дрожали - они давно разучились дрожать. Расплатившись, Саша вышла на улицу. Чемодан с глухим стуком коснулся асфальта. Она подняла голову и осмотрелась. Тот же двор. Те же качели, облезлые, но всё ещё работающие. Та же детская площадка, переполненная голосами. Те же фонари, высокие, с молочными плафонами, которые зажигались с наступлением сумерек. Ничего не изменилось. Изменилась она. Саша взяла чемодан и сумку и пошла к дальнему подъезду. Мимо проходили люди, но она не вглядывалась в лица - не хотела узнавать. И уж точно не хотела, чтобы узнали её. Чем меньше вопросов, тем меньше вероятность, что кто-то заметит, где она была последние семь лет. В памяти всплыл один образ - соседка с их лестничной площадки. Анна Сергеевна. Заботливая, всегда улыбчивая, пахнущая яблоками. Она часто угощала маленькую Сашу, когда дядя Миша возвращался слишком поздно после работы. Интересно, она ещё здесь? Помнит ли ту девочку с рыжими косичками? Она зашла в подъезд и начала подниматься по лестнице, не считая ступеней. Ноги сами знали дорогу. На повороте она столкнулась с кем-то. - Ох… Пожилая женщина, седая, опрятная, в бледно-жёлтом платье с белым воротничком. Глаза - живые, цепкие, оценивающие. Саша хотела обойти её, но та шагнула в сторону, преграждая путь. - Девочка, а ты к кому? - голос сладкий, но взгляд - рентген. - Может, квартиру подсказать? К нам редко кто приезжает. Саша промолчала. Обогнула женщину и пошла дальше, чувствуя спиной её взгляд. Сплетни ей не нужны. Вопросы - тем более. Она остановилась у нужной двери. Сделала вдох. Сердце билось ровно. Слишком ровно. Это был не страх - это был рефлекс выжившего. Организм заглушал эмоции, потому что эмоции в её мире стоили жизни. Ладони вспотели. Она вытерла их о джинсы, но липкое чувство никуда не делось. Оно всегда было здесь - отвращение. К этому человеку, к его слабости, к тому, что он позволил с ней сделать. «А стоило ли возвращаться?» Она уже хотела развернуться, когда рука, словно чужая, потянулась к звонку и нажала. Внутри раздался звонок, затем - голос. Возмущённый, хриплый. Шаги. Тяжёлые, вразвалку. Ногти впились в ладони. Она не чувствовала боли. Дверь открылась. Мужчина замер. Широкий нос, узкие глаза, короткая стрижка, густые брови, сложившиеся домиком - привычка, которая не изменилась за семь лет. Морщины прибавились. Волосы поседели на висках. Но она узнала его сразу. - Я же просил не… Сашка? Он смотрел на неё так, будто видел призрака. Может, так оно и было. Для него - да. Саша молчала. Смотрела в ответ. Ждала. Две минуты показались вечностью. - Саша… - голос дрогнул. Он рассматривал её, пытаясь совместить образ той кудлатой девчонки с этой высокой, острой, чужой. Рыжие волосы теперь не торчали в разные стороны - они тяжелой волной падали на плечи. Черты лица заострились. А глаза… Дядя Миша поймал её взгляд и вздрогнул. Прежних зелёных, вечно смеющихся глаз не было. На него смотрела чужая девушка с холодным, оценивающим взглядом. Ни страха. Ни радости. Ни надежды. Он бросился к ней, сгрёб в охапку, прижал к груди так сильно, что хрустнули позвонки. От него разило перегаром и дешёвым табаком. Она сморщилась. Её руки не поднялись, чтобы обнять в ответ. Злость пришла не сразу - она нарастала, как температура. Где-то глубоко внутри заворочалось что-то тёмное, давно знакомое. Ей хотелось оттолкнуть его. Ударить. Кричать о том, что она ненавидит. Ненавидит за то, что позволил. За то, что не искал. За то, что оставил её одну с тем монстром. Но она молчала. А он вдруг сполз на колени, обхватил её за талию, прижался лицом к животу. Глупые, жалкие оправдания полились рекой, перемежаясь всхлипами и обещаниями. Слёзы текли по его щекам, оставляя мокрые дорожки. Она смотрела на него сверху вниз и ничего не чувствовала. В голове мелькнуло: «Простить». Тепло, знакомое, детское. Но она отрезала эту мысль, как ножом. Прощение — роскошь, которую она не может себе позволить. Не после всего этого - Здрасьте, - сказала она тихо. Голос не дрогнул - она научилась этому у него. Научилась прятать эмоции так глубоко, что их никто не мог найти. Никто, кроме неё самой. Дядя Миша поднялся, шатаясь, громко всхлипнув, схватил её рюкзачок, потянул в квартиру. - Обустраивайся, Сашка, - Он даже не заметил, как она поморщилась от этого обращения. - Теперь ты дома. Она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Квартира не изменилась. Те же небесно-голубые обои, пропитанные табачным дымом. Та же дешёвая мебель, купленная в девяностых. Та же одинокая лампа под потолком, которая когда-то казалась ей люстрой. Всё осталось, как раньше. Вопрос только - осталось ли что-то от прежней Саши? *** Ночью она не спала. Стояла у окна, смотрела на чужой двор, слушала, как за стеной храпит дядя Миша. И ждала. Ждала, что вот-вот в углу комнаты сгустится тьма, и из неё выйдет он. . Своей лёгкой, почти танцующей походкой. С холодной улыбкой, которая никогда не касалась глаз. «Ты думала, я тебя не найду?» Она знала - он ищет. Он не из тех, кто отпускает. Она была его лучшим экспериментом. Его самым ценным инструментом. Он потратил семь лет, чтобы выковать из неё то, что ему нужно. И она сбежала. Такого он не прощает. Саша обхватила себя руками, вглядываясь в темноту. Сердце билось ровно. Она давно научилась не бояться страха. Бояться - бесполезно. Бояться - значит отдавать ему власть. Но внутри, глубоко, там, где никто не видел, пульсировала одна мысль: «Только не снова. Только не подвал». *** Утром она встала рано. Ледяная вода ударила в лицо, заставив кожу гореть. Она смотрела в зеркало, изучая своё отражение. Длинные рыжие волосы, цвета осенних яблок. Светло-зелёные глаза, окружённые чёрными ресницами - контраст, который всегда казался странным. Острые скулы, тонкие губы. И шрам. Она провела пальцем по поперечной полосе, пересекающей переносицу. Недавно заживший. Аккуратный. Он не любил портить товар — он всегда знал меру. Ровно столько, чтобы запомнила. Ровно столько, чтобы не ослушалась больше. - Ну красивая, красивая, хватит любоваться. Она выдохнула, не оборачиваясь. В зеркале отразилась знакомая физиономия. Короткие тёмные волосы, широкие брови, белоснежная ухмылка. Дима. - Если ты будешь появляться всякий раз, когда я в ванне - вылетишь отсюда, - раздраженно пригрозила она. - Если тебя увидят, мне не сдобровать и … - Ну всё-всё, понял, - перебил он, закатив глаза. - Всё равно ты меня слушать не будешь, - он наигранно вздохнул, прижав руку к груди. - К тому же не забывай: видишь меня только ты. - Хватит придуриваться . Она заметила его хитрый взгляд и поняла, что попалась. Сжала кулак, развернулась, замахнулась - и рука прошла сквозь воздух, где секунду назад было его плечо. Дима расхохотался, отскакивая к стене. - Ну давай, не оплошай! Она сжала зубы, но уголок губ предательски дрогнул. - Иди уже, - велела она. - Как скажешь. Он растворился, оставив после себя только лёгкий холодок и ощущение, что она не одна. Саша выдохнула. Провела рукой по лицу, стирая остатки сна и напряжения. Дима был единственным, кто остался с ней из того времени. Единственным, кто понимал, через что она прошла. Он был её якорем, её совестью, её болью и её единственной улыбкой в те дни, когда улыбаться было нечем. Даже мёртвый, он был рядом. Она оттолкнулась от раковины и вышла из ванной. В коридоре пахло дешёвым кофе и жареным маслом - дядя Миша возился на кухне, пытаясь загладить вину завтраком. Саша остановилась на пороге, наблюдая за его суетой. Она выжила там, значит сможет и здесь. Но где-то глубоко, на самом дне сознания, затаилась мысль, от которой холодело в груди: Он не из тех, кто отпускает. Он придёт. Вопрос только - когда.