Наследие диктатора

      Каждое прикосновение Крауча было грязным, липким. Его пальцы задевали нежную девичью кожу, оставляя после себя вязкое чувство оскверненности и поднимая бурлящую волну ненависти. Казалось, что эти несколько минут, пока он бездумно водил пальцами по ее оголенным ключицам, длились вечность. Ровно до тех пор, пока его рука не скользнула ниже.        — Империо, — прошептал Крауч, и Делфи ощутила внезапную легкость, словно рядом с ней на кровати сидел не самый ненавистный ей человек.        «Целуй меня», — раздался в голове его голос, и ее тело предательски поддалось приказу.        «Нет, только не этого ублюдка», — отчетливо проговорил другой голос. — «Он не достоин даже дышать с тобой одним воздухом».       Делфи замерла. Не дожидаясь от нее исполнения приказа, Крауч сам сократил расстояние между ними, и она ощутила его дыхание у себя на шее. По спине скатились две капли пота, щетина неприятно царапнула кожу на щеке, а позже ее коснулись и сухие губы.        «Надо уходить», — второй голос был настроен решительно.        «Целуй», — никогда еще Делфи так не ненавидела хрипловатый голос Крауча, как в этот момент. Тело пронзила внезапная боль: Империус сработал, и она безвольно приникла к сухим губам новоиспеченного супруга. Крауч скользко улыбнулся, довольный своими способностями.        Мужские пальцы похотливо потянулись к застежке платья. Делфи дернулась — он не должен касаться ее больше. Она перехватила его запястье, но он лишь улыбнулся шире.        «Не сопротивляйся», — в горле резко пересохло, а мысли заполонило зыбкое, мутное марево из злости и обиды. Эти слова отдались в сознании сальной, тошнотворной мерзостью.         Крауч положил ее на кровать, впиваясь губами в ее кожу и параллельно стягивая свадебное платье. Каждое прикосновение влажных рук больно било по ее достоинству, жесткая щетина нещадно скребла щеку. Делфи почувствовала, как чужие бесцеремонные пальцы коснулись внутренней стороны бедра, оставляя за собой липкое ощущение грязи и отвращения.        С щеки медленно скатилась слеза, лицо застыло в напряженном ожидании следующего, еще более омерзительного и унизительного, шага, что вызывало только физическое желание отстраниться, сбежать, спрятаться в самом темном углу незнакомого дома. Она чувствовала, как в комнате становится душно с каждым грубым прикосновением чужих пальцев. В ушах стоял звон, который нарушали лишь хриплое дыхание Крауча и назойливое тиканье настенных часов.        «Отвечай взаимностью», — каждая клетка тела протестовала против этого приказа, но руки безвольно обхватили его шею. Так и хотелось сжать их сильнее, чтобы задушить его. Внутри все откликнулось резким отторжением, когда его прикосновения стали более настойчивыми, грубыми, властными. Тело отозвалось судорожным спазмом отвращения. В горле пересохло, дыхание стало рваным.         «Скажи, что тебе нравится», — его губы коснулись тонкой кожи на шее. Делфи хотелось взвыть от боли внизу живота, хотелось оттолкнуть этого ублюдка, а потом накинуться на него с ножом и…       Грубый толчок выбил из нее оставшееся желание сопротивляться. Делфи чувствовала, как внутри нее гасла внутренняя устойчивость, и вместе с ней привычная уверенность в собственных способностях.        «Скажи, что тебе нравится», — голос Крауча прозвучал требовательнее.        — Мне нравится, — выдохнула Делфи, и ее тут же накрыла холодная вязкая волна отвращения, она тянулась по всему телу, проникая под кожу, оставляя после себя ощущение мерзости, испорченности, вызывая тошнотворную липкую пустоту.        На теле не осталось ни единого нетронутого этим ублюдком куска кожи, и от этого осознания мир сузился до глухого, мутного ощущения нереальности.        «Отвечай взаимностью», — повторил Крауч, растягивая слова и с хищным наслаждением наблюдая за тем, как девушка подается ему навстречу, отвечая на его бесцеремонные касания безвольным подчинением. Ее разум погружался в тягучий туман с каждым толчком, уступая место грязному животному инстинкту.        Крауч двигался настойчиво, с грубой уверенностью, и полным наслаждением от контроля над девушкой. Он вдыхал запах ее волос, касался влажной от пота кожи, не оставляя ей ни единой возможности не думать о том, что сейчас происходит — она должна быть полностью погружена в их связь, должна чувствовать себя беспомощной в его руках, должна наслаждаться им также, как он наслаждается ей. Ритмичные движения наконец вырвали из ее груди первый непроизвольный полустон-полукрик, что вызвало у Крауча безумную волну удовольствия. Он склонился над ее шеей, покусывая нежную кожу, оставляя на ней кроваво-красные следы, и ускорил темп.        Когда все кончилось, Делфи ощутила на животе липкую жидкость. Туман в голове постепенно рассеивался, и к ней снова возвращалась ее воля. Только она больше не чувствовала себя живой: на смену радости от жизни пришли потерянность и полное внутреннее опустошение. Она лежала на кровати, не прекращая смотреть в потолок.        — Салфетки в тумбочке.        Делфи повернула голову влево. Крауч застегнул ремень на брюках, затем поправил рукой волосы и сел рядом с ней. Она не отрывала от него взгляда, бурлящего злостью, ненавистью, тяжелой, удушающей обидой и желанием отомстить, в ожидании следующего нападения. Но он лишь протянул ей салфетку, и не дождавшись ответной реакции, вытер с живота белую вязкую жидкость. Этот жест, такой будничный и отстраненный, вызвал у нее еще большее отвращение. Оно стелилось вязкой пеленой, покрывало все еще влажную от соития кожу, ломало кости, сдавливало грудь. Ком в горле стал невыносимым, и Делфи всхлипнула, утыкаясь лицом в мокрую подушку и натягивая одеяло до головы.        Мир рухнул.

***

      Барти никогда не задумывался о браке. Да и в принципе считал брак не особо нужным — какой в нем смысл помимо продолжения рода? Он видел лишь формальность, привычный ритуал, условие, которое общество навязывало всем подряд. Любовь, эмоциональная близость, романтика — это казалось ему чем-то лишним, даже сомнительным. Отец считал эмоции слабостью, и всегда повторял, что за каждой слабостью скрывается риск стать уязвимым. Поэтому Барти научился держать чувства при себе, тщательно скрывать любые проявления слабости, потому что за каждой уязвимостью, которую он показывал, мог последовать удар — словом, взглядом или наказанием от отца.        Отец в целом дал ему достаточно много установок, которые Барти воспринимал как что-то единственно правильное. Он всегда знал: чтобы стать влиятельным человеком, важно быть дисциплинированным, аккуратным, контролировать свои действия и эмоции. У него часто получалось это идеально, и в редкие моменты, когда отец замечал старания сына, одаривал его снисходительной улыбкой. Но за каждым промахом следовала суровость и жестокость, которой Барти боялся как огня. Ему не надо было повторять дважды: он и с первого раза понимал, что любая мелочь, которая, казалось бы, не так идеальна, может вывести отца из себя.        Эти привычки, усвоенные им еще с детства, укоренились в его характере на долгие годы, и поэтому сама мысль об эмоциональной близости с кем-то была ему противна, точно также, как и мысль о возможном браке. Когда младшему Краучу исполнилось восемнадцать, отец поднял разговор о заключении контракта с семьей Алисы Пруэтт, — которая впоследствии вышла замуж за Фрэнка Лонгботтома, — но Барти даже слушать не стал.        — Она мерзкая, противная и навязчивая, я с ней даже в одной комнате находиться не смогу! А если и смогу, то это будет русская рулетка: либо она меня убьет, либо я ее, — заявил он отцу, и, не дождавшись ответа, вылетел из гостиной, оставив растерянных родителей наедине. Более тема его брака в семье Краучей не поднималась.        Барти оставался счастливым долгие годы — ни жены, ни детей, никто не съедает мозг глупыми бесконечными упреками, в доме полная тишина и бесконечное чувство одиночества, которое было знакомо ему с детства.        Все так и было, ровно до той ночи, когда он проснулся от жгучей боли в левом предплечье — Черная Метка горела, а значит Повелитель хотел видеть его прямо сейчас, немедленно. Крауч подскочил с кровати, быстро накинул на себя первую попавшуюся одежду и тут же трансгрессировал к хозяину.        В поместье Лестрейнджей, в котором поселился Темный Лорд, всегда было холодно, и Барти пожалел, что не накинул мантию. Он прошел по длинному коридору, усыпанному картинами предков, и попал в роскошную гостиную. Это был просторный зал с высоким кессонным потолком и тяжелыми бархатными шторами, почти не пропускающими дневной свет. В воздухе стоял запах легкой минеральной прохлады, как после дождя в гроте. Твердая подошва лакированных ботинок гулко ударяла по мрамору. В центре комнаты стоял длинный стол из темного дерева, на котором стоял один единственный канделябр — тяжелый, массивный подсвечник из потемневшей от времени литой бронзы; рядом было несколько стульев.        В правом конце зала стоял большой камин с резным мраморным обрамлением, его ниша глубоко заходила в стену. Внутри горели дрова ровным, живым пламенем: языки огня ласкали угли, потрескивали смолистыми вспышками и сбрасывали на пол шуршащие искры. Рядом с камином стояли два кожаных кресла.       В одном из них сидел Повелитель.       — Я очень долго ждал тебя, Крауч, — по интонации Барти сразу понял, что разговор будет не очень приятным.        Он подошел ближе и опустился на одно колено.        — Милорд…       — Ты никогда не думал о браке? — этот вопрос выбил Барти из колеи. Темный Лорд поднял его посреди ночи, чтобы спросить об этом?       — Думал, милорд.        В комнате повисла давящая тишина, и Барти понял, что должен продолжить мысль.        — Брак лишь социальная конструкция, навязанная нам обществом, — монотонно заговорил он, словно читал какой-то текст из учебника. — Люди сами придают ему слишком много значений, говорят о какой-то возвышенности и моральных нормах, но на деле это все ложь. Брак выгоден обоим исключительно с точки зрения продолжения рода и построения карьеры, не более.        Тяжелый взгляд красных глаз Повелителя задержался на лице Крауча. Барти стало не по себе, и он опустил голову вниз.        — Так значит, тебя не интересует ни продолжение рода, ни карьера? — в голосе хозяина слышалась издевательская насмешка. Барти замешкался.        — Я… я никогда не… — он не знал, что ответить, потому что всегда считал себя выше всего этого, был уверен, что брак никак не может повлиять на его карьеру.        — Брак всегда является выбором человека, Бартемиус, — нарушил тишину Темный Лорд. — А у тебя выбора нет.        У Барти перехватило дыхание от одной только мысли о предстоящем.        — Я вас правильно понял? — голос прозвучал неуверенно.        — Надеюсь на это, — отозвался собеседник.       — Я должен сделать предложение вашей дочери?       Темный Лорд не удосужился ни ответить ему, ни даже одарить взглядом — лишь лениво отвернулся к камину с задумчивым выражением лица. Барти замер в оцепенении, а в голове крутилась лишь фраза Милорда: «А у тебя выбора нет».        По возвращении домой, он лег в кровать, но сна уже не было — смысл сказанного только сейчас сложился в единую картину, и перед глазами возник образ Дельфини. Барти отмечал ее привлекательность, но только и всего: для него она была просто дочерью его хозяина.        Но брак с ней… От одной только мысли, что она будет его женой, кровь в жилах стыла. Все последователи Темного Лорда знали о строптивом и вспыльчивом характере Дельфини, и все, как один, боялись ее не меньше. Но Барти больше пугала необратимость процесса: Повелитель отдал приказ, пускай и косвенный, и он обязан подчиниться. Именно эта мысль вызывала тревожное напряжение: неясное, глухое ощущение, что его жизнь всегда будет предопределена кем-то.        И все же вместе с этим Барти не мог не признавать, что такие приказы кому попало не отдают. Значит, он заслужил доверие, добился той степени приближенности к самому Темному Лорду, о которой всегда мечтал, целых восемнадцать лет. Гордость поднялась откуда-то из глубины и плотно осела в его душе, вытесняя из нее страх, губы дрогнули в ликующей улыбке.        Завтра он явится на собрание, и по окончанию попросит у Повелителя руки его дочери, при всех. Каждый из этих выскочек должен знать, что среди них нет равных ему.       Завтра.