Точка аттракции

“...если тебя страшат сердечные треволнения, беги одиночества: сильные страсти крепнут в уединении, остаться с ними с глазу на глаз значит сделаться их рабом” Пожалуй, никогда ещё за всё почтенное время её существования двери в раздевалку рыцарей Ордо Фавониус не доводилось распахиваться столь резко, да и, к тому же, в шестом часу утра ― не иначе, катастрофа какая-то стряслась, что-то пострашнее даже, чем обезумевший Двалин или нашествие монстров с Драконьего Хребта. Во всяком случае, для Джинн Гуннхильдр, уж-точно-не-чрезмерно ответственной действующей магистрессы, оно обстояло именно так ― обеспокоенная разом тысячью и одной мыслью об этом и массе других вопросов Барбатос весть какой важности, она совершенно лишилась сна и влетела в штаб ещё до рассвета, не имея иной возможности успокоить себя, как непосредственно заняться делом. Увидь её сейчас Лиза, или Кэйа, или ещё кто-нибудь достаточно неравнодушный и нахальный, не сносить бы Джинн было головы ― уложили бы её на подушки в добровольно-принудительном порядке, напоили бы успокаивающим чаем с карамелью да забили бы голову всякой чепухой, чтобы расслабилась и подумала хоть о чём-то, помимо работы, блага Мондштадта, потерявшихся котят, перебравшей Эолы, проделок Кли, ничейного хлама в раздевалке и дальше по списку, но ― не судьба. Пока те, кто был способен позаботиться о благополучии магистрессы, спали сладчайшим сном, неуёмно тревожный хаос её собственного сознания достиг апогея, и даже семечку мысли о том, что она не в порядке, что она перегибает, что ей действительно нужно расслабиться, не осталось места прорасти в светлой голове Рыцарки Одуванчика. Так вот, ничейный хлам в раздевалке, с которым срочно необходимо разобраться. И пыль, о Барбатос, сколько же здесь пыли! Первые лучики солнца, проскальзывавшие в небольшое помещение, отведённое под раздевалку, сквозь узкие окна под самым потолком, подобно одному из устройств Алена Гильотена, о которых она читала в детстве вместе с другом, явили цепкому взгляду Джинн целые сонмы пыли, взбудораженные резким передвижением двери ― когда здесь вообще в последний раз проводили влажную уборку? Ах, нет, точно, магистресса сама же постановила повременить с уборкой, пока она не решит вопрос о том, что делать с бесхозными вещами, которые разбросаны по раздевалке в ещё большем беспорядке, чем то, что остаётся от всех близлежащих кустов, когда Беннет и Рэйзор решают потренироваться за пределами города. Да, ещё же нужно найти такое место, где самый невезучий приключенец смог бы безопасно для себя и других оттачивать свои навыки обращения с мечом и Пиро стихией. Кажется, кто-то из её старых знакомых упоминал что-то подобное. Как она вообще могла забыть об этом?.. Вообще, думается Джинн, неплохо было бы всё здесь переделать. Точно, полностью реорганизовать раздевалку! Почему рыцари должны ютиться в такой маленькой, несуразно обставленной и захламлённой комнате? Помимо одному Анемо Архонту ведомо кем и как давно забытых вещей, валяющихся как попало, ― это, простите, не чьё-то ли нижнее бельё раскачивается на люстре?! ― тут и шкафы, и скамейки стоят до неприличия бестолково, мешая друг другу, перегораживая проходы, а в сами шкафы и заглядывать страшно… Нет, нет, конечно, кодекс чести не позволяет благовоспитанным рыцарям заглядывать в чужие шкафы, но мало ли там тоже обнаружится что-то давно уже утерянное изначальным владельцем? Да, тут определённо нужен ремонт ― из части скамеек уже щепки торчат, а западная стена выглядит так, будто об неё нещадно кидали Додоко или молотили двуручным мечом с Пиро инфузией в припадке гнева. Позор твоим сединам, Джинн Гуннхильдр, что допустила такое! А седина ведь наверняка уже есть, пусть магистрессе не минул и третий десяток ― как только Варка и справлялся со всем этим хаосом уже в её возрасте, да ещё и подходя к делу так легко и почти играючи? Она была просто катастрофически беспечна, не отмечая такие детали в юношеские годы и, ещё хуже, устраивая шутливые потасовки с друзьями в этой же самой раздевалке вместо того чтобы внимать опыту магистра и других наставников. Теперь же дел было столько, порой Джинн даже было жаль, что её саму алкоголь подкашивал ещё быстрее, чем того странствующего мечника из Инадзумы, уснувшего на столе в “Доле Ангелов”, из-за чего она никак не могла себе позволить… Да и… Нет, о чём она вообще думает?! Подняв глаза, Джинн столкнулась с собственным отражением в зеркале, растянувшимся во всю длину южной стены, ― картина безрадостная, и Бездна даже с пылью и грязью, коих на стекле тоже было предостаточно, царапинами и прочими огрехами старого зеркала ― помыть, отладить, заменить, и, конечно, безопасно утилизировать. Но это уже когда будет составлен и утверждён план генерального ремонта раздевалки ― сейчас же Джинн видела себя, такую усталую, растрёпанную, дёрганную, похожую скорее на беспомощную жертву схватки с хиличурлами, чем на действующую магистрессу Ордо Фавониус. В моменте даже сил не находится укорить себя за то, что она забыла о хотя бы минимальном туалете для поддержания лица ― человек на таком посту, да и просто ― рыцарь, должен быть примером для всего Мондштадта и всё в этом духе… Джинн лишь смиренно распускает ленту на совершенно сбившихся волосах и смотрит на своё отражение исподлобья, мимоходом отмечая, как некрасивы её уже сизые подглазники в рассветных лучах, и ругая себя за пустую трату времени. Работать, просто работать. Делать то, что должна. И ничего кроме. Даже слишком привычные движения: Джинн слегка наклонила голову вниз, за ненадобностью не глядя в зеркало, параллельно ухватила ленту зубами, хотя вполне могла бы уложить её на скамью ― запоздалая, бесполезная мысль, ― почти не топорно сгребла шевелюру одной рукой, как и всегда, выпустив по прядке спереди, и прочесала другой, чтобы сформировать на макушке хвостик. Волосы магистрессы, мягкие и пористые, при соответствующем, однако непозволительно времязатратном уходе непременно должные были оказаться кудрявыми, сопротивлялись даже такому щадящему подобию расчёски, но и это было привычно ― Джинн потратила не больше десяти секунд на то, чтобы привести их в приемлемый вид и даже слегка улыбнулась той едва ли не безмятежной тишине, воцарившейся в её голове от того, что она сосредоточилась на простых механических действиях и даже перестала чувствовать раздражение от бардака вокруг. Зафиксировав будущий хвостик пальцами и собравшись уже подхватить ленту, магистресса выпрямилась, и вдруг… Рука её сама собой дрогнула, упустив часть прядей, с глухим шелестом упавших за ворот накидки, но этого Джинн уже даже не почувствовала. Неестественно чёткое, почти пугающе яркое воспоминание поразило её ― а впрочем, могло ли хоть какое-то воспоминание о Дилюке быть не ярким? Смутным, неточным ― конечно, тем более, сколько же их было… Было непосильно, до абсурда много. Точно и не было. Но всегда ― ярко. Семейная черта Рагнвиндров ― как тут иначе смотреть ― запоминаться своими пламенными шевелюрами. Даже сейчас, в их редкие встречи по работе, наследница Гуннхильдр будто таит какую-то ненужную надежду хотя бы мимолётом заметить в потускневших, ожесточившихся, омертвелых глазах мастера Дилюка нечто подобное ― чтобы не терзаться от диссонанса, разумеется. Кэйа наверняка бы сказал на этот счёт какую-нибудь глупость вроде, что и не поседел или не облысел Дилюк от своих, если так вообще можно выразиться, выкрутасов и приключений только из вредности ― недобитых знакомых кислой миной раздражать, а незнакомых ― тоже недобитых ― в заблуждение вводить. Впрочем, кого и осуждать за… всякое, что можно было услышать о покинувшем Ордо капитане, но не Кэйю. К сожалению, только не Кэйю. Нет, это определённо не то, о чём Джинн хотела бы сейчас ― да и когда-либо ― думать. Стало быть, когда-то бесконечно давно, пусть математически прошло не так уж и много лет, в какой-то совершенно иной реальности, она и Дилюк, ещё юный, улыбчивый, не в пример тогдашнему Кэйе, не говоря уже о самой Джинн, шаловливый, но всё же ― старший… Что она с такой необъяснимой для самой себя обидой припомнила ему, когда он осмелился упрекнуть её в доверии к Путешественнице и Паймон, заставив всю компанию ― и даже Дилюка! ― неловко замолчать ― что это вообще было? Нет, в бездну, они с ним, стало быть, когда-то наводили тут марафет, перед этим самым зеркалом, и она, стало быть, постоянно смотрела на него ― откуда же ещё Джинн так отчётливо помнить его движения… и копировать их? Похвально, нечего сказать, госпожа действующая магистресса, учиться у, чёрт их побери, старших, ещё бы это было что-нибудь хоть мало-мальски применимое к работе, а не такая вот мелочь. Сама и не заметила ведь, как подхватила. Хотя нет, вряд ли она в самом деле столь пристально наблюдала за Дилюком ― просто забыла, наверное, как попросила его научить её быстро забирать волосы, всё же не самый бесполезный навык. Забыла… Ох, конечно, Джинн совершенно забыла о том, что должна решить, что делать с вещами и как отремонтировать раздевалку! Совсем уже хватку потеряла, даром что толком не спала ― для рыцаря это не отговорка, не говоря уже о магистре. Резко отвернувшись от зеркала ― так и не забранные волосы, слегка подпрыгнув, мягким облачком опустились на её плечи, ― Джинн на мгновение зажмурилась, пытаясь привести мысли в порядок. Так, реновация. Сбор всех бесхозных вещей, генеральная уборка, а после ― ремонт. Распределение, поиск владельцев. Возможно, благотворительная ярмарка, если останется что-то пригодное. Отчёты. Планы закупок новой мебели… И новое зеркало, конечно. Максимальной прочности, учитывая, как часто здесь теперь бывает Кли. Возможно, Альбедо мог бы заняться этим вопросом, если это не помешает его текущим исследованиям ― он упоминал, что в последнее время его увлекли аттракторы — особые точки, к которым неизбежно стремится любая хаотичная система, как бы далеко её ни занесло, словом, что-то из области мало понятных простому смертному наук. Или написать госпоже Сянь Юнь в Ли Юэ? Кажется, эта Адептка очень любит сложные технические задачи и всегда подходит к делу ответственно, за что её сложно не уважать. Характер у неё, правда, сварливый, но всё не… А в груди-то колет. Так глупо и неуместно, что стоило бы рассмеяться, но Джинн только злится ― на саму себя. И ещё хуже ― ловит себя на желании расплакаться, как девчонка. Барбатос, какой же абсурд! Магистресса отвернулась от зеркала так резко, что виски её от одного этого движения пронзила острая боль, бесцеремонная, как клинок юного желающего присоединиться к рыцарям Фавония, который не научился ещё сдерживать оружие в спаррингах: во времена её юности, кажется, подобных отчаянных любителей подраться на настоящих мечах, пока наставники не видят, ― ведь это, разумеется, было строго-настрого запрещено! ― водилось ничуть не меньше, чем сейчас, и они с Дилюком, вместо того чтобы тренироваться самим, только и успевали, что ругаться с этими мондштадскими камикадзе и пытаться наставить их на путь истинный… Они с Дилюком… Джинн открыла глаза и, невесть зачем проследив за танцем одинокой, отбившейся от компании пылинки в призме солнечного света, внезапно поймала себя на совершенно безумной мысли: она не хотела ничего менять. Перемены необходимы, есть, были и будут, но она ― их не желает. Вероятно, это только минутная слабость, обрушившаяся на неё из-за всех этих странных и бессмысленных терзаний о прошлом, которое вообще не стоило помнить, ведь в рассуждениях магистрессы о реновациях, благотоворительных ярмарках, культурных обменах с соседними государствами и прочих несказанно важных мероприятиях не было ничего алогичного, неправильного или уж тем более эгоистичного, а это, это… Джинн едва ли не нежно улыбается, проводя рукой по кладке той самой пострадавшей от додоко-бомбочек-ли стены и видя, как нещадно её перчатку марает копоть ― ей следовало бы ударить себя и немедленно прекратить витать в облаках из пыли, но в этот миг Рыцарка Одуванчик чувствует только пусть привычно тревожное, но всё же ― спокойствие и то, как удивительно приятно щемит её сердце. Ему бы за Мондштадт биться должно было, этому сердцу, а не от всяких глупостей. Видит Барбатос, мало её мама ругала за то, что она, ещё будучи малышкой, читала всякие романтические сказки ночью под одеялом, а повзрослев, перешла на нечто ещё хуже ― любовные романы. Такая крепкая привычка уже, что как себя ни ругай, а руки всё равно к книге тянутся, и страницы сами перелистываются. Оттуда небось и растут ноги у этой глупой ностальгии ― никто же, в самом деле, с нуля весь город перестраивать не собирается, сжигая дотла всё, что дорого памяти, как некоторые. “Сохраняя традиции, мы движемся в будущее” ― как-то так Джинн однажды сказала на собрании рыцарей Ордо Фавониус и, конечно же, была права. Только о каких традициях речь шла сейчас и что ей так мучительно хотелось сохранить? Эту грязную стену? Эту уже на ладан дышащую мебель? Нет, это что-то настолько личное, абсолютно непозволительно личное, что магистресса, не привыкшая думать о подобном, сама не могла дать себе толкового ответа. При новом мимолётном взгляде на себя в зеркало Джинн вдруг кажется, что она сильно постарела ― конечно, тут можно было бы с чистой совестью закатить глаза подобно самой известной фонтейнской модельерке и сыронизировать, что при учёте отсутствия регулярного сна и отдыха ей это явно не кажется, но женщина знает ― сейчас дело отнюдь не в этом. Всё здесь ― её молодость, и всё ветшает, не поспевая за безжалостно галопирующим временем, за коим сама она гонится по долгу службы уже так долго, что и в сознании Джинн всё хаотично упорядоченное, наслаиваясь на её врождённые особенности, движется с неподвластной контролю разума скоростью, и любая остановка для неё, живущей жизнями всех мондштадцев, но только не собственной, стала противоестественной. Был ли ещё подобный момент в её жизни, когда действующая магистресса вот так просто стояла и размышляла о самой себе, а не думала о сотне дел городской важности разом, попутно в спешке решая сто первое, сто второе, а то и сто третье, с тех пор как Варка…? Нет, пожалуй, и до отбытия магистра в Нод-край Джинн старалась не позволять себе хоть сколько-нибудь эгоистичных дум и чаяний, сейчас же только на них и времени не было. Или было, но забивалось очередным переливанием из пустого в порожнее одних и тех же сторонних проблем, решить которые можно было и “безо всей этой её суеты”, как сказала бы Лиза? О, Лиза бы точно была довольна, узнай она о том, что в голове Джинн способны появиться мысли о том, что, в самом деле, Мондштадт не разлетится по камешкам, стоит ей только немного отпустить контроль и обратить внимание на себя. Конечно, не разлетится, ведь госпожа Алиса оказала городу невероятную услугу, укатив вместе с Кли на какой-то натланский курорт стращать Мавуику ― а эта взрывная парочка не то что Пиро Архонтку, она даже Изначального с ума сведёт как пить дать ― на целую неделю. А вот когда ведьма и её дочь вернутся, тогда да, пиши пропало… Дилюк со своими юношескими проделками тихонько отдыхает в сторонке. И даже с тем “послужным списком”, который ему присвоили Фатуи, божившиеся отдать пол снежненского царства за право отрубить его непокорную голову. Устало улыбнувшись, Джинн вновь оглядела раздевалку, задерживая глаза на каждой выбоинке, каждой щербинке, каждой потёртости, каждом пятнышке… Да, всё за эти годы переменилось, и эта несчастная комнатка, и она сама, и пресловутый в её голове Дилюк, и Ордо без него. Прошлое, в котором он после тренировки мог бы без церемоний взять её, тут же зардевшуюся, за руку и с загадочной улыбкой увлечь куда-нибудь в тихий уголок подле Сидрового озера просто поваляться в траве вдали ото всех, даже от Кэйи, сделалось уже настолько далёким, что невольно начинали закрадываться сомнения ― а было ли оно? Было ли всё это, так потаённо дорогое Джинн, на самом деле, если верх того, что может выдать нынешний Дилюк, ― это сухое “здравствуй”? Было ли между ними хоть что-то, если по возвращении в Монд Дилюк, которого магистресса искренне считала своим дорогим другом, не сказал ей и слова?.. Да даже если оно и было, есть ли смысл теперь хранить воспоминания об этом? Дилюк объективно не нужен ей ― и Мондштадту, разумеется, ― в большей мере, нежели он и без того присутствует в её жизни, и она ему, стало быть, тоже ― совсем уже не нужна. Вероятно, от долгого нахождения в пыльном помещении Джинн вдруг закашлялась, чувствуя, как болезненно сжимается пространство меж её тонких, но крепких рёбер, ― она выдержит, непременно выдержит, не имеет права не выдержать. В конце концов, как бы то ни было раньше, сегодня все эти воспоминания ― тот же сор, та же пыль, бессмысленно витающая в воздухе. Новый, сгибающий пополам спазм ― новый знак, что следует оставить прошлое в прошлом ― и сидело же оно всё в ней как-то! ― и двигаться дальше. И наконец заняться тем, ради чего Джинн вообще сюда пришла ― работой. Город-то, может, и вправду не взорвётся без самозабвенного участия магистрессы в своих делах двадцать четыре на семь, но вот сама она чувствует себя так, что ещё немного, и… На выходе Джинн хлопает злосчастной дверью даже громче, чем на входе, и как-то запоздало и не к месту замечает, что так и не забрала волосы, да ещё и ленту в раздевалке оставила, ― раздражённо дёргает губой и инстинктивно сжимает кулак. В бездну это, впрочем, ― вторично. Право, нужно заняться делом. Всё, что нужно было, да и то, что не нужно было тоже, она уже увидела, осталось только придумать и расписать конкретный план. Что там, уборка, ярмарка, ремонт… Магистресса смотрит на раскинувшийся перед ней непривычно, но для столь раннего часа, конечно, закономерно пустынный коридор штаба Ордо Фавониус, и в голове её отчего-то тоже так ужасающе пусто, что невольно оторопь берёт ― ещё недавно Джинн радовалась тому, что вся хаотичная какофония её мыслей на какое-то время затихла, но теперь, когда она искренне старается заставить себя думать о работе и вообще ― вернуться к привычному… нет, к правильному режиму, и у неё не выходит, ей действительно становится страшно. Смутно знакомое чувство, когда столько нужно сказать, столько нужно сделать, а на уме ― ничего. Абсолютная, мёртвая пустота. Кажется, где-то она это уже… Да, Джинн уже видела это: во взгляде Кэйи, который пришёл к ней многие годы назад посреди ночи, израненный и смердящий жжёной плотью, чья вонь заменила ему все слова, которые он едва ли высказал бы, даже если бы мог, ― а окаменевшая от шока Одуванчик ничего не смогла с этим сделать ― совсем ничего. Нет, конечно, вскоре она очнулась и оказала другу медицинскую помощь, но, но… Скажи, как нужно было сломаться, чтобы вот так сломать своего самого близкого человека, Дилюк?.. Что такое могло произойти, чтобы даже гибель отца и произвол в Ордо Фавониус отошли на второй план? На самом деле Джинн никогда не задавала вопросов ― не её это дело, она только была с Кэйей рядом, когда тот в этом нуждался, и спокойно прожила момент, в который он захотел отстраниться ― это естественно. Ей, пожалуй, тоже было бы более чем не по себе с человеком, наблюдавшим её в настолько уязвимом состоянии, как бы сильно он ни помог. А Джинн и вовсе ― не помогла. Не ей, конечно, знать и потому не ей судить ― но разве есть хоть что-либо, способное помочь от удара в спину?.. Мысль на грани абсурда ― её Дилюк тоже ударил. Разумеется, ни в какой мере не сравнимо с тем, что пришлось пережить Кэйе, но всё же ― ударил. И ударил больно. Джинн, впрочем, предпочитала не думать об этой боли и так долго могла не замечать её, загрузившись работой, что теперь, когда разрозненные концы ниточек в её сознании вдруг сплелись воедино, магистрессе буквально пришлось заткнуть свой рот руками, как если бы её рвало, чтобы не закричать. КАКОГО ГРЁБАНОГО ХИЛИЧУРЛА ОНА ВСЁ ЭТО ЧУВСТВУЕТ? НА КОЙ ХРЕН ВООБЩЕ ЭТОТ ПОЛУНОЧНЫЙ ПРИДУРОК ТАК ЕЙ СДАЛСЯ?! Почему она так сильно хочет понять его, почему так хочет вновь увидеть улыбку на его лице?.. Почему те мосты из прошлого, которые он сжёг без раздумий, оказались ей вдруг так дороги? Почему постоянно, что бы она ни делала, о чём бы ни думала, её мысли так или иначе приходят к нему? Почему она так к нему тянется? Они оба ведь давно уже взрослые люди, и то, что их жизненные пути в конечном счёте разошлись, ― абсолютно нормально, как и то, что каждый из них по-своему выполняет свой долг перед Мондштадтом. Да и единственный ли разве Дилюк человек, с которым магистресса была близка в детские и подростковые годы, а сегодня поддерживает исключительно деловые отношения? Как назло, Джинн вспоминает, как в один из летних дней, когда они, начитавшись лиюэйских легенд о Белой Лошади или Архонты там весть о каком Адепте, в очередной раз валяли дурака на пару и лежали в траве, она невольно засмотрелась на острый профиль Дилюка, расслабленно наблюдавшего за облаками, и даже сказала ему какую-то глупость… Что он на птичку похож, что ли. Конечно, на “птичку” он похож ― на стервятника только если какого-нибудь, не иначе! И всё же, именно так Джинн тогда и сказала. А он повернул к ней голову, такой смешной, недоумевающий, мол, что она там такое выдумала, ― словом, милый, как простой веснушчатый мальчишка, в котором едва угадаешь аристократа, если заранее не знать. Джинн вот с сестрой всегда такими были ― лицом обе в отца удались, а тому до мондштадтской аристократии как пешком до Морозной Луны… А такого, бездна его побери, очаровашку, как Рагнвиндр, грех было не щёлкнуть по носу, что она и сделала, ― по тому самому красивому носу, похожему на клюв диковинной птицы, ― и засмеялась, а Дилюк, он… Он засмеялся вместе с ней, так тепло и весело, что даже вспомнить странно. И, кажется, даже потянулся к ней ― видимо, чтобы огреть в отместку, во имя такого случая наплевав даже со статуи Барбатоса на то, что не по-рыцарски как-то с девчонками драться… Но это уже не точно. Джинн помнит только, как смутилась отчего-то и как какая-то шальная травинка неприятно царапнула её обнажившуюся лодыжку… М-да, нашла тоже, что вспомнить! Ни дать ни взять, сцена из любовного романа, непременно должная закончиться чем-то вроде первого поцелуя героев, наконец свершившегося к концу третьей сотни страниц книги. Кромешная глупость. Джинн ведь, сама будучи в первую очередь рыцаркой, задача которой ― защищать город, а не “вздыхать по каким-то там мужчинам”, как бы сказала мама, никогда не походила на героинь своих излюбленных романов, а сейчас ассоциация с ними и мысли о том, отчего её сердце обыкновенно начинало биться чуть чаще, и вовсе вызвали у неё раздражение. Это уже слишком. Всё это, связанное с ним, ― слишком. Настолько слишком, что ещё только рассвело ― а Джинн уже смертельно устала. В книгах всё было, конечно, не в пример проще и понятнее, чем в жизни, ― тем, может, ей и хуже, что с позиции межличностных отношений она не вписывается ни в одну знакомую систему архетипов. Рабочие документы никогда не ставили подобных туманных вопросов, коим самое место было бы где-нибудь на склоне Уван или, ещё лучше ― на Цуруми, ― они говорили о вещах чётких и определённых, таких как долг, прибыли, убыли, планы и так далее, и они были для магистрессы привычной и понятной средой, подобно тренировкам с мечом и Анемо ― ещё с юности. Мыслить иными категориями Джинн попросту не умела, несмотря на все те сказки и романы, что ей довелось прочитать ― не о ней ведь в них пишется, слишком они не похожи на то, что с ней обычно происходит. Но всё же это, пожалуй, не значило, что она не могла быть… Скрип дверных петель где-то в дальнем ответвлении коридора, неприятный, резкий, обрывает мысль Джинн на полуслове, и она едва ли не подскакивает от внезапного воодушевления ― виданное ли дело, чтобы в штабе Ордо Фавониус так громко скрипели двери! Архонты весть, конечно, кого там ещё, кроме неё самой, могло принести в такую рань, но кто бы там ни был, она ― разберётся. Провести инвентаризацию складов, проверить все остальные двери, а заодно и окна, выявить объём недостачи смазки, если таковая имеется, смазать все петли, при необходимости заменить некоторые… И, разумеется, озадачить Альбедо вопросом об улучшении формулы смазки, чтобы дольше служила. Дел ― просто не оберёшься! Напрочь уже позабыв и о своих неприбранных волосах, и о грязной перчатке ― краснеть за них она будет немногим после, ― магистресса с готовностью поспешила навстречу прибывшему рыцарю, в работу, вмиг найдя новые силы, вот только… Где-то на подкорке беспокойно бегущего сознания Джинн уже укоренилось неумолимое понимание того, что вечным её бег от аттрактора уже не будет.