Таймер

Ключ повернулся в замке с тихим, усталым щелчком — звуком, который Илья научился различать еще полгода назад. Было «я вернулся, все нормально», было «я зол, не подходи», а сегодня это было «я жив, но еле-еле».        Петр переступил порог квартиры и первое, что он почувствовал — это запах. Пахло чесноком, свежей базиликой и, кажется, его любимым томатным соусом, который готовил Илья. Домашним. Но сейчас даже этот уютный аромат не мог полностью заглушить тупую тяжесть в ногах и гул в мышцах после трех часов на льду.        Гуменник прислонился спиной к закрытой двери и позволил себе одну минуту слабости. Глаза закрылись. В ушах все еще звучал гул арены, перед глазами стояла разметка — выезды, дуги, точки прыжков. Четверной лутц сегодня не шел. Совсем. Ни в первой попытке, ни в пятой, ни в десятой. Тренер сказал: «Выдохни, Петь. Завтра новый день», но это «завтра» не отменяло того, что сегодня он чувствовал себя куском льда, который пытается прыгнуть выше головы.        — Я дома, — выдохнул Петр, даже не уверенный, что его услышат.        — Слышу.        Голос раздался совсем рядом, хотя Гуменник не слышал шагов — Илья умел двигаться почти бесшумно.        Петр открыл глаза.        Из кухни вышел Малинин. На нем была та самая свободная футболка серого цвета, которую он обычно надевал после душа — мягкая, поношенная, с вытянутым воротом, открывающим ключицы. И домашние штаны, сидящие на бедрах так низко, что Гуменник каждый раз, видя это, терял нить мыслей. Это было отвлекающим фактором высшего порядка, и Илья, конечно, знал об этом. Знал и пользовался.        Малинин вытирал руки кухонным полотенцем, и его глаза с первого же взгляда прошлись по нему оценивающе, а потом стали мягкими. Слишком мягкими. Значит, выглядел Петр действительно паршиво.        — У тебя лицо серое, — констатировал Илья, подходя ближе. Он остановился в полушаге, протянул руку и провел тыльной стороной ладони по щеке Петра. — Холодный. Неудачно?        — Просто много. Четверной лутц… — Гуменник отмахнулся, но руку Ильи не оттолкнул. Наоборот, чуть повернул голову, прижимаясь щекой к теплой ладони. — Не пошел. Вообще. Как будто забыл, как его делать.        — Забыть лутц ты не мог. Ты его в пять лет выучил.        — Я и говорю — день не мой.        Малинин хмыкнул, но Петр видел в его глазах что-то еще. Не жалость — Илья никогда его не жалел, и за это Гуменник был благодарен. Понимание. Свою усталость, свои провальные тренировки Малинин знал не понаслышке.        — Раздевайся, — сказал Илья, и в его голосе прозвучала та самая интонация — заботливая, но не терпящая возражений.        Он бесцеремонно стянул с Петра ветровку, бросил ее на пуф у двери. Затем, не спрашивая разрешения, опустил взгляд на футболку. Темно-синяя, тренировочная, насквозь мокрая от пота. Она прилипла к телу, подчеркивая каждую мышцу, и Малинин на секунду задержал на этом взгляд.        — Подними руки, — скомандовал он тихо.        Гуменник послушался. Футболка поехала вверх, и влажная ткань на секунду зацепилась за голову, оставляя Петра в темноте и полной зависимости от чужих рук. В этом было что-то до боли интимное — когда тебя раздевает не потому, что сейчас будет секс, а потому что любимый человек не может смотреть, как ты мучаешься в мокрой одежде. Как будто Илья говорил: «Я не могу убрать твою усталость, но эту мокрую тряпку с тебя сниму».        Футболка полетела в сторону стиральной машины, и Петр остался стоять в джинсах, босиком, с растрепанными волосами и дорожкой пота, стекающей по груди.        Прохладный воздух квартиры коснулся горячей кожи, и Гуменник инстинктивно потянулся к Илье. Он шагнул вперед и уткнулся носом в его плечо, вдыхая знакомый запах. Малинин пах гелем для душа, тем самым соусом, который томился на плите, и чем-то еще — глубоким, теплым, неуловимым. Запахом дома.        — Ужин готов, — сказал Илья, запуская пальцы в мокрые волосы Петра, слегка массируя затылок круговыми движениями. Пальцы были теплыми, уверенными, и Гуменник почувствовал, как мышцы шеи начинают отпускать. — Но сначала в душ. Ты как ледышка, но при этом вспотевший. Как такое вообще возможно?        — Фигурное катание, детка, — пробормотал Петр ему в ключицу. — Мы умеем удивлять.        Малинин хмыкнул, но не отстранился. Наоборот, он обхватил Петра обеими руками, прижимая ближе, и Гуменник позволил себе просто замереть в этом кольце чужих рук. Чувствовать, как под щекой бьется пульс Ильи — ровный, спокойный, как ритм, под который можно дышать. Мышцы постепенно отпускали мертвую хватку, напряжение стекало куда-то вниз, в пол.        Илья чуть отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо. Его взгляд задержался на усталых глазах с тенями под ними, на припухших от постоянного облизывания на льду губах. Взгляд скользнул ниже, по шее, по кадыку, который дернулся, когда Петр сглотнул, по груди, все еще покрытой испариной.        — Знаешь что? — Илья провел большим пальцем по скуле Петра, стирая несуществующую грязь. — Душ подождет пять минут.        — Зачем?        Малинин не ответил. Вместо ответа он сделал полшага вперед, сокращая расстояние, и теперь между ними не было ни миллиметра. Гуменник чувствовал твердость его тела сквозь домашнюю ткань, чувствовал, как быстро теплеет его собственная кожа там, где они соприкасаются.        — Затем, что я соскучился, — выдохнул Илья ему прямо в губы. — Даже если ты вернулся пять минут назад.        И он поцеловал его.        Это не был нежный или пробный поцелуй. Это был поцелуй соскучившегося мужчины, который ждал весь день. Голодный, жадный. Илья вцепился пальцами в затылок Петра, запутываясь в спутанных волосах, и углубил поцелуй так, что у Гуменника перехватило дыхание.        Петр выгнулся ему навстречу, глухо застонав в рот, когда спина коснулась холодной филенки двери. Контраст — обжигающе горячие ладони Малинина на пояснице и холод дерева за спиной — заставил его дернуться, но Илья не дал отстраниться. Он прижал его сильнее, бедром раздвигая ноги, и Петр понял, что попал. В хорошем смысле.        Руки Малинина скользнули вниз по его обнаженной спине, пальцы зарылись в ремень джинсов, дернули, но не расстегнули — просто притянули ближе, чтобы Гуменник чувствовал, как Илья возбужден не меньше.        — Илюш… — прошептал Петр между поцелуями, язык заплетался, мысли путались. — Там на плите…        — Таймер стоит, — отрезал Илья, кусая его нижнюю губу и тут же зализывая укус языком. — На двенадцать минут. Не отвлекайся.        Он целовал Гуменника так, словно хотел выгнать из него всю усталость через губы. Глубоко, с легким нажимом, от которого у Петра подкашивались колени. Илья всегда целовался лучше всех, кого Петр знал. Он чувствовал ритм, он умел ускоряться и замедляться, он знал, когда нужно отстраниться на миллиметр, чтобы Гуменник потянулся следом, а когда — вжаться так, что кости трещали.        Петр откинул голову назад, ударившись затылком о филенку, но боли не почувствовал. Он чувствовал только, как губы Малинина спускаются по шее, прихватывая кожу, оставляя влажную дорожку. Илья целовал шею — там, где бьется пульс, где кожа тоньше всего, — и Гуменник закусил губу, чтобы не застонать слишком громко.        — Ты сегодня какой-то особенно напряженный, — прошептал Илья ему в ключицу, проводя языком по выступающей косточке. — Плечи как каменные.        — Тренировка…        — Знаю.        Малинин целовал дальше — ключицы, впадину между грудными мышцами, и каждое прикосновение обжигало сильнее предыдущего. Он опускался все ниже, медленно, смакуя, и Петр чувствовал, как его дыхание сбивается с ритма. Пальцы сами собой запутались в мягких волосах Ильи, не направляя, просто касаясь.        Илья опустился на корточки, его губы скользнули по животу Гуменника, по дорожке волос, уходящей за ремень. Он поднял глаза — в них плясали чертики, смешанные с неприкрытым желанием. И под этим взглядом Петр почувствовал, как кровь отливает от головы куда-то ниже.        — Хочешь, я сам тебя в душ отведу? — спросил Малинин, и в его голосе была обещание. — Прямо сейчас.        Он расстегнул пряжку ремня зубами. Петр завороженно смотрел, как ловко Илья справляется с застежкой одной рукой, второй все еще сжимая его бедро. Джинсы распахнулись, и Малинин, не торопясь, стянул их вместе с бельем вниз, освобождая напряженный член.        — Ужин… — с трудом выдавил Гуменник, хотя его пальцы уже сильнее сжались в волосах Ильи, а бедра сами собой подались вперед.        — Успеем, — Малинин поцеловал выступающую косточку на бедре, затем внутреннюю сторону бедра, совсем близко, но, пока, не касаясь самого главного. — Мы всегда все успеваем. А сейчас… я хочу, чтобы ты думал только о себе. И обо мне.        Он посмотрел на Петра снизу вверх — этот взгляд, полный обожания и желания одновременно, всегда сводил Гуменника с ума. Илья умел быть разным — нежным, заботливым, строгим на тренировках, веселым за ужином. Но таким — ждущим, просящим, готовым отдать все — его видел только Петр.        Гуменник дернулся, когда влажное тепло коснулось члена. Его дыхание сбилось, пальцы вцепились в волосы Малинина сильнее, и он услышал — или ему показалось — тихий смешок.        Илья знал, что делает. Знал каждое движение, каждую точку, каждое дыхание. Он двигался медленно, мучительно медленно, и Петр чувствовал, как напряжение в теле меняет природу — из усталого, мышечного, оно превращалось в электрическое, тянущее где-то внизу живота.        Все мысли о еде, о прыжках, о завтрашней утренней тренировке разлетелись вдребезги. Остался только Илья, который умел делать это так, что мир сужался до размеров их прихожей, до горячего рта, до ритма, который нарастал с каждой секундой.        — Илюш, хватит, — выдохнул Петр, когда стало почти невыносимо. — Иди сюда.        Он потянул Малинина за волосы вверх, и тот послушно поднялся, позволяя впиться себе в губы. Гуменник целовал его жадно, чувствуя свой собственный вкус, и от этого голова шла кругом. Одной рукой он расстегнул штаны Ильи — те самые, что сидели так низко на бедрах, — и запустил ладонь внутрь.        Малинин застонал ему в рот, и этот звук — низкий, рваный, полный нетерпения — заставил Петра улыбнуться.        — Торопишься? — прошептал он.        — Безумно, — выдохнул Илья, вжимаясь бедрами в его ладонь. — Поэтому давай быстрее, пока я не передумал и не утащил тебя на пол.        Они целовались так, будто это был их первый и последний раз. Малинин прижал Петра бедром к двери, одной рукой сжимая его затылок, другой скользя по напряженному животу. Их движения были рваными, синхронными, они двигались друг к другу, терлись друг о друга, и Гуменник чувствовал, как внутри нарастает волна — огромная, неизбежная, готовая накрыть с головой.        Илья отстранился, тяжело дыша, и посмотрел на Петра. В его глазах было что-то первобытное — голод, нежность, собственничество. Он облизал губы.        — Я хочу видеть тебя, когда ты кончишь, — сказал он, и его голос сел. — Смотри на меня.        Гуменник не мог не смотреть. Он смотрел в эти серо-голубые глаза, когда Илья взял их обоих в руку, когда движения стали быстрее, жестче. Он смотрел, как Малинин кусает губу, как его зрачки расширяются, как на скулах выступает румянец. И когда волна накрыла — одновременно, как всегда, будто они дышали одним ритмом даже в этом, — Петр выдохнул его имя, а Илья замер, прижимаясь лбом к его лбу.        Таймер на кухне пикнул.        Звук ворвался в их маленький мир резко, неуместно, и они замерли на секунду, лбы соприкасаясь, тяжело дыша в губы друг другу.        — Двенадцать минут прошло, — сипло констатировал Петр, с трудом разлепляя веки.        — Жаль, — совершенно искренне сказал Илья, но уголки его губ поползли вверх. — Таймер, сука.        Он быстро чмокнул Гуменника в кончик носа, затем снова в губы — коротко, но так сладко, что сердце пропустило удар. Отстраняясь, Илья критически оглядел помятый вид парня: растрепанные волосы, раскрасневшуюся грудь, следы поцелуев на шее и явную, недавнюю разрядку.        — Иди в душ. Я выключу соус. А после ужина…        Он задержал паузу, наслаждаясь тем, как Петр, уже сделавший шаг, замер, обернувшись. Малинин облизнул губы, глядя на него из-под полуопущенных ресниц, и добавил с интонацией, не оставляющей сомнений:        — После ужина я тебя никуда не отпущу.        Петр только кивнул, потому что голос отказал ему.        Он закрыл за собой дверь ванной и прислонился к ней спиной, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, ноги дрожали, но это была уже не та дрожь усталости, которая мучила его полчаса назад. Это была дрожь совсем другого свойства.        Гуменник посмотрел на себя в зеркало над раковиной и усмехнулся. Волосы торчали во все стороны, шея была украшена отчетливым засосом — спасибо, Илья, теперь прятать под высоким воротом, — губы припухшие, красные. На щеках горел румянец. Выглядел он так, будто только что… ну, собственно, так оно и было.        Он залез под горячие струи с тихим стоном удовольствия. Вода обожгла плечи, спину, смывая пот, напряжение, остатки дня. Петр стоял, закрыв глаза, и позволял себе просто быть.        Он взял гель для душа и начал медленно намыливаться. Пальцы скользили по уставшим мышцам, разминали плечи, шею, и Гуменник поймал себя на том, что представляет руки Ильи. Как тот массировал его затылок. Как его пальцы вжимались в поясницу. Как он опускался на колени…        Петр мотнул головой, отгоняя мысли. И без того возбуждение снова начинало пульсировать где-то внизу живота, но сейчас нужно было просто помыться, поесть и, возможно, упасть лицом в подушку. Или не упасть, учитывая обещание Малинина.        Гуменник мылился долго, с наслаждением, позволяя воде делать свое дело. Смыл пену, повернул кран, и в этот момент дверь ванной приоткрылась.        — Я так и знал, — раздался голос Ильи. — Петь, ты спишь стоя.        — Не сплю, — ответил Петр, не открывая глаз. — Я наслаждаюсь моментом.        — Соус сохранен. Паста остыла, но я разогрею, когда выйдешь.        — Хорошо.        Тишина. Петр чувствовал, что Илья все еще стоит в дверях, смотрит. От этого взгляда по коже бежали мурашки, хотя вода была горячей.        — Илюш, — сказал Гуменник, открывая один глаз. — Ты будешь стоять и смотреть или составишь компанию?        — Паста…        — Паста подождет.        Малинин усмехнулся и шагнул внутрь, стягивая футболку через голову. Петр смотрел, как ткань ползет вверх, открывая рельефный живот, широкие плечи, руки, которые он так любил. Илья был красив — по-спортивному, по-мужски, с той уверенной красотой, которая не нуждается в подтверждении.        — Подвинься, — сказал Илья, ступая в душевую кабину. — Ты занимаешь все пространство.        — Сам виноват, надо кабину побольше покупать.        — Это ты виноват, что плечи как у шкафа.        Они стояли под водой вдвоем — немного тесно, но это была приятная теснота. Петр обхватил Малинина за талию, притягивая ближе, и уткнулся носом в его влажные волосы. Илья пах гелем, паром, домом.        — Спасибо, — тихо сказал Гуменник.        — За что?        — За то, что встретил. За ужин. За… ну, ты понял.        Илья повернулся в его руках, посмотрел в глаза. Вода стекала по его лицу, по ресницам, и он был сейчас таким уязвимым, таким настоящим.        — Я всегда буду тебя встречать, — сказал он просто. — И всегда буду тебя хотеть. Даже если ты придешь злой, уставший, вонючий после тренировки.        — Я не вонючий, — возмутился Петр.        — Был. Сейчас нет, я тебя отмыл.        Гуменник рассмеялся, и смех этот был легким, свободным, без примеси усталости. Он поцеловал Илью в уголок губ, затем в другой, затем в губы — мягко, благодарно.        — Я люблю тебя, — сказал Петр, и эти слова прозвучали так же естественно, как биение его сердца.        — Я тоже тебя люблю, — ответил Малинин. — А теперь давай мыться быстрее, потому что я реально хочу есть. И ты хочешь есть, я слышал, как твой желудок урчит еще в прихожей.        — Не может быть.        — Может.        Они вышли из душа через пять минут, обмотанные полотенцами, мокрые, счастливые. Петр чувствовал себя обновленным — не только телом, но и душой. Усталость никуда не делась, она сидела глубоко в мышцах, но теперь она не давила, не душила. Она просто была — как фон, на котором ярче сияло тепло Ильиных рук.        — Садись, — сказал Илья, кивнув на стол. — Сейчас будет готово.        Гуменник сел на табурет у островного стола и просто смотрел. Как Илья ловко управляется с лопаткой, как сосредоточенно хмурится, пробуя соус на вкус. Как свет падает на его затылок, на мокрые волосы, на шею, где Петр оставил свой след — маленькое красное пятно, которое Малинин, кажется, даже не пытался скрыть.        — Чего смотришь? — спросил Илья, не оборачиваясь.        — На тебя смотрю.        — Я краси-и-ивый? — пропел Илья, передразнивая какую-то старую шутку.        — Очень.        Малинин обернулся, и на его лице было написано искреннее удивление. Он поставил тарелку перед Гуменником — паста с томатным соусом, базиликом, тертым пармезаном сверху. Идеально.        — Это выглядит потрясающе, — выдохнул Петр.        — Ешь давай, — Илья сел напротив, пододвинул к себе свою тарелку.        Петр накрутил пасту на вилку, отправил в рот и закрыл глаза. Вкус был идеальным — насыщенный, чуть сладковатый, с остринкой чеснока. Домашний. Любимый.        — Боже, — сказал он с набитым ртом. — Илюш, это невероятно.        — Жуй, не разговаривай.        — Ты лучший повар в мире.        — Я знаю.        Они ели молча, но это было комфортное молчание — то, которое бывает только между своими. Гуменник чувствовал, как тепло разливается по телу — от еды, от душа, от присутствия Ильи напротив. Усталость отступала на второй план, становилась просто физическим ощущением, не больше.        Когда тарелки опустели наполовину, Петр поднял глаза. Малинин смотрел на него — не на еду, на него. Смотрел тем самым взглядом, от которого у Петра внутри все переворачивалось.        — Что? — спросил он, откладывая вилку.        — Ничего. Просто смотрю.        — Я краси-и-ивый? — передразнил Петр.        — Очень, — сказал Илья, и в его голосе не было шутки. Только правда.        Они встретились взглядами, и Гуменник понял, что ужин снова под угрозой. Малинин встал из-за стола, обошел его, и Петр развернулся на стуле, пропуская Илью между своих колен.        Илья взял его лицо в ладони, провел большими пальцами по скулам, по губам.        — Ты доешь? — спросил он, и его голос стал ниже. — А ты?        — Не знаю, — Малинин наклонился, касаясь губами уголка рта Петра. — Я думаю о другом.        — О чем?        Вместо ответа Илья поцеловал его. Медленно, смакуя, пробуя на вкус. Гуменник чувствовал томатный соус на его губах, чувствовал, как Малинин прикусывает его нижнюю губу, как язык просится внутрь. Он открыл рот, позволяя, и поцелуй углубился.        Руки Ильи скользнули с лица вниз, на плечи, на грудь. Пальцы были теплыми, чуть влажными, и когда они коснулись сосков, Петр выгнулся навстречу.        — Илюш, еда остынет, — прошептал он в губы.        — Разогреем.        Малинин посмотрел на него с такой смесью нетерпения и нежности, что Петр замолчал. Илья взял его за руку, потянул со стула, и Гуменник пошел за ним, как завороженный.        Илья вел его в спальню, и Петр знал, что сейчас будет. Будет медленно, будет горячо, будет так, что завтрашняя тренировка покажется раем, потому что мышцы будут ныть не только от прыжков.        — Диван? — спросил Гуменник, когда они поравнялись с гостиной.        — Кровать, — ответил Илья, толкая дверь спальни.        Он развернул Петра к себе, и в полумраке комнаты, освещенной только светом из коридора, Гуменник увидел его лицо. Серьезное, сосредоточенное, с горящими глазами.        — Я все еще уставший.        — Я буду нежным, — пообещал Илья, и это прозвучало как клятва. — Просто позволь мне позаботиться о тебе.        Петр кивнул, и Малинин поцеловал его снова — мягко, осторожно, совсем не так, как в прихожей. Этот поцелуй был долгим, глубоким, он говорил о том, что времени достаточно, что никуда не нужно спешить, что сейчас есть только они.        Илья уложил его на кровать, наклонился сверху, и его руки, его губы, его тело — все было направлено на то, чтобы Петр расслабился, отпустил себя, забыл о прыжках, о тренировках, о завтрашнем дне.        Гуменник закрыл глаза и позволил. Позволил Малинину вести, позволил чувствовать, позволил себе быть слабым, потому что с Ильей можно было быть слабым. Он никогда не использовал это против него.        Петр судорожно ловит вздох, чувствуя, как горячие ладони движутся от поясницы до лопаток, разгоняя волны мурашек по всему телу. Он льнет к груди, магнитится к ней своим же бешено стучащим сердцем. Непослушными пальцами вплетается в волосы Ильи у затылка, оттягивая и наслаждаясь чужим удовлетворенным стоном.        Гуменник рвано выдыхает, подставляя шею под новую порцию поцелуев. А когда чужое возбуждение касается бедра, его буквально подтряхивает. Крепко стоящий член, сочащийся предэякулятом, скользит по мрамору кожи, заставляя его нетерпеливо прижать Малинина к себе.        Под ними распускаются пурпурные блестящие брызги, пульсируя в такт сердцу. Но стоит двум пальцам мягко, на пробу, толкнуться в податливое нутро — брызги смешиваются, вращаясь калейдоскопом, а с губ срывается протяжный низкий стон.        — Боже, — Илья задыхается, захлебывается этим звуком, постепенно проталкивая пальцы глубже, до ответной дрожи и уже не сдерживаемого молящего стона, — ты восхитителен.        Малинин ловко вскрывает упаковку контрацептива. Петра до свербения в горле мажет от нетерпения, под кожей зудит от желания и жажды. Илья медленно входит, впиваясь фалангами до углублений в упругой коже бедер. Взгляд у него плывет, блестит под тонкой пленкой возбуждения. Но он безотрывно, загипнотизировано следит за реакцией распадающегося на нем на атомы и молекулы Гуменника.        Петр уверен, его придется собирать по частям. Восстанавливать клетка за клеткой, скрупулезно и долго, потому что после такого он вряд ли останется прежним. Крупная головка Ильи давит прямиком на нужное место, даря ни с чем не сравнимые ощущения. От них подгибаются пальцы на ногах, и хочется совсем не по-мужски хныкать о том, как ему хорошо. А ему просто великолепно, невероятно, волшебно... Ему словно до луны и несколько раз вокруг нее хорошо.        — Ты такой красивый... — сипло шепчет Малинин, делая первый плавный толчок. — Такой восхитительно-румяный, — продолжает со вторым шлепком тела о тело.        Больше такой пытки Петр не вынесет. Илья постепенно набирает темп, заставляя его жадно хватать ртом воздух. Удерживая Гуменника одной рукой за бедро, второй он накрывает набухший член ладонью, делая несколько вращательных движений вокруг головки. Рот Петра распахивается в беззвучном стоне. Тело бьет крупной оргазменной дрожью, и на живот порционно выплескивается горячее семя.        Малинин сжимает простынь около головы Гуменника, упираясь лицом ему в шею, делая еще пару размашистых толчков. Оргазм прошибает тело, скользя по позвоночнику вниз живота, скручиваясь в узел. Илья прикусывает ключицу Петра, зализывая и поднимаясь выше, целуя в губы. Гуменник загнанно дышит, гладит Малинина по влажной спине.        Потом, когда звезды за окном стали ярче, а в квартире воцарилась тишина, прерываемая только дыханием двоих, Петр лежал на груди у Ильи и слушал его сердце. Ровное, спокойное, живое.        Они лежали в темноте, и Гуменник думал о том, как странно устроена жизнь. Еще несколько часов назад он был готов провалиться сквозь землю от бессилия и злости на себя. А теперь он лежит в объятиях человека, которого любит больше всего на свете, и чувствует, как усталость уходит, вытесняемая теплом, нежностью, покоем.        Ужин так и остался на кухне. Паста остыла окончательно, соус затянулся пленкой, и завтра Петр будет ворчать, что пришлось выбросить еду. Но сегодня им было плевать.        Потому что иногда самое важное — это не ужин. Иногда самое важное — это вернуться домой и понять, что тебя ждут. Что есть руки, которые снимут мокрую футболку. Что есть губы, которые поцелуют так, что забудешь обо всем на свете. Что есть человек, который скажет: «Я всегда буду тебя встречать».        И это стоит любой остывшей пасты.