Пей до последней капли

      Пустыня дышит зноем, как раскаленная печь. Воздух струится над песком, дрожит маревом, искажая линию горизонта. Белый свет солнца выжигает все краски, оставляя лишь ослепительную желтизну и резкие, черные тени. В этой огненной тишине слышен только хруст песка под изящными сандалиями да собственное учащенное сердцебиение.       Чимин стоит на вершине бархана, чувствуя, как горячий ветер обвивает лодыжки, словно невидимые змеи. Беглец, но беглец, который не скрывается. Наоборот, Чимин поворачивается лицом к тёмной точке, что спешит догнать его, и улыбается. В его тонких пальцах, поднятых к солнцу, переливается тяжелое ожерелье из серебра. Камень цвета запекшейся крови ловит свет и бросает к ногам кроваво-алый блик.       Это вызов.       Приглашение.       Украденный свадебный артефакт шейха Юнги — не билет на свободу, а наживка.       Чимин знает, что его настигнут. Ждет этого. Каждый нерв поет от напряжения, а омега внутри трепещет, чуя приближение бури.       Юнги несется вперед, не щадя коня, копыта которого вязнут в песке. Альфа пригибается к шее скакуна. Темные одежды развеваются за спиной, как крылья ночной птицы. Он мчится сквозь марево, сквозь дрожащий зной, и Чимин уверен, что в его глазах увидел бы сейчас превосходство.       Шейх знает: Чимин не убежит. Никто не убегает от него в пустыне.       Потому что пустыня — это проклятие. Пустыня — это погибель.       Она слепа и беспощадна, как сам рок. Днем она пожирает тени, ночью — пожирает тепло. Она не знает жалости, не ведает пощады. Для чужака она — медленная смерть в песках, обезвоживание, безумие, мираж за миражом. Для того, кто родился в ней, кто впитал ее с молоком матери — она продолжение крови, биение второго сердца.       Чимин — дитя дворца, не песков. Омега вырос в тени шелковых шатров, под журчание фонтанов, вдыхая аромат розовой воды, а не горькой полыни. Для него пустыня — чудовище. Для Юнги — союзник.       Она шепчет ему, где ступал беглец. Она хранит его запах, не давая ветру унести его прочь. Она открывает перед ним барханы, словно расступается, показывая дорогу хозяину.       А Чимину она солжет.       Покажет озера, которых нет. Позовет голосами, которых не слышно. Поманит тенями, которые растают при приближении. Пустыня подразнит его, поиграет с ним, высосет силы капля за каплей. Она сделает его слабее, чтобы Юнги достался не обессиленный беглец, а трепещущая добыча, созревшая для того, чтобы ее настигли.       Она впитает душу маленького омеги. Оставит лишь пустую оболочку, которая будет ждать, когда хозяин наполнит ее собой. Она похоронит заживо в своих горячих объятиях.       Убьет.       Чимин знает об этом. Знает и Юнги.       Ему не нужна пустая оболочка, в которой уже не теплится жизнь. Омега нужен чувствующим. Нужен способным осознать, кто его хозяин, и какой ценой даётся подобная дерзость.       Пустыня могла бы убить Чимина.       Но Юнги не даст. Потому что убивать будет он сам.       Медленно. Так, чтобы каждый миг этой казни Чимин помнил до конца своих дней — а дней этих у него будет много, очень много, потому что смерть — это слишком легко, а шейх милосердием никогда не славился. Пустыня ухмыляется тысячей песчинок. Чимин ухмыляется тоже.       Омега знает об этом. Знает и альфа.       Но в груди теплится отчаянная надежда на другое.       На то, что шейх так рвется к нему не из-за украденной безделушки, а просто из-за страха потерять своего любимого наложника. Чимин помнит. Бережно хранит в памяти скупые признания темными ночами, когда чужие руки становились неожиданно нежными, а голос — низким и чужим от непривычной искренности.       Ты — мой, Чимин.       Всего три слова, брошенных в потолок шатра, но они въелись под кожу и зажили там собственной жизнью.       Больно.       Слышать их даже сейчас эхом в голове любимым хриплым голосом — и знать, что это ожерелье предназначено не ему.       Или это предупреждающий рык альфы, что разносится над песком и долетает до чуткого слуха Чимина? Омега склоняет голову набок и ждёт. Бежать смысла нет. И сейчас он узнает главное — за чем именно так гнался Юнги.       Шейх останавливается внизу, спрыгивает с лошади. Его темные шелковые одежды не шевелятся. Капюшон скрывает лицо, но Чимин чувствует его тяжелый, обжигающий, как песок в полдень, взгляд. Альфа не двигается, просто впитывает картину перед собой: своего дерзкого омегу, поднявшегося на песчаный трон, и ожерелье, сверкающее в его руке, как пойманная звезда.       Воздух пропитан терпким ароматом полыни, собственным сладким олеандром омеги и его шафраном. Запах альфы — абсолютная, безусловная власть. Он бьет в голову, дурманит и подавляет. Ноги Чимина подгибаются, инстинкт требует упасть ниц, подставить шею, признать свое поражение.       Но вместо этого омега вызывающе медленно опускает руку с ожерельем и прижимает прохладный металл к своей горячей груди, прямо над бешено колотящимся сердцем. Полный дерзкой надежды взгляд встречается с невидимыми глазами под капюшоном.       — Красиво? — одними губами спрашивает Чимин, приподнимая бровь.       Ему и не нужен ответ — он знает, что да. Ветер играет с длинными белоснежными локонами, перебирает их обманчиво ласково, путает в прядях солнечный свет. Струящиеся одежды персикового цвета повторяют каждое движение тела, льнут к бедрам, обрисовывают талию. Чимин на вершине бархана, как мираж — прекрасный, невозможный, созданный, чтобы в него поверили. Но Юнги продолжает молча стоять, словно ждет чего-то.       Чимин глубоко вздыхает, стараясь вытеснить раскаленным воздухом едкое разочарование. И отворачивается, оставляя за спиной Юнги и свои надежды. Именно сейчас хочется раскинуть руки в стороны и нырнуть в лживые объятия пустыни. Она создает иллюзию умиротворения и хрупкого спокойствия. Манит и обещает укрыть песчаным покрывалом от всех бед, обещает забрать всю боль себе. Чимин прикрывает глаза, позволяет одинокой слезинке прочертить соленую дорожку по нежной щеке.       Тень падает на омегу, перекрыв палящее солнце и прервав его мысли.       Он медленно оборачивается — и сразу попадает в капкан из рук. Одна ладонь впивается в горло, сбивая дыхание. Вторая сжимает волосы на затылке, запрокидывая голову назад, открывает беззащитную шею. От неожиданности Чимин коротко вскрикивает и роняет ожерелье на песок. Оно падает с глухим шорохом, но никто не обращает на него внимания. Чимин перестает трепыхаться в руках шейха. Замирает покорно и смотрит в глаза. Тонет.       К злости и раздражению за свою дерзость за эти годы он уже привык. Это почти родное, почти ласковое — когда альфа рычит, сжимая челюсти, когда взгляд темнеет, обещая наказание. Чимин знает эту ярость, умеет в ней существовать, умеет даже играть с ней. Поэтому совсем не удивлен гневу на красивом лице альфы, скорее даже рад ее видеть.       — Объяснись, — рычит альфа, встряхивая непокорного за шею.       Чимин упрямо поджимает губы.       Слова лишние. К чему Юнги слушать то, что он и так знает? Побег с ожерельем — едва ли не самое красноречивое объяснение того, как сильно Чимин против чужой свадьбы. Против того, кому оно предназначается.       Пусть говорят глаза. Расширенные зрачки, влажные ресницы, отчаянная мольба на дне, которую омега не выпустит наружу даже под страхом смерти. Пусть говорит сведенная скула под пальцем Юнги — мелкая дрожь, которую невозможно скрыть, когда альфа так близко. Пусть говорит прерывистое дыхание, которое шейх чувствует своей ладонью, впившейся в горло. Толчки пульса. Беззащитная вибрация глотки.       Всё это говорит громче любых слов.       А Чимин молчит. И резко дергает головой, освобождаясь от хватки. Юнги позволяет, отпуская, но сам не отстраняется — нависает тенью, прожигает взглядом.       — Повесишь меня на площади, господин? — тянет Чимин и тихо посмеивается безумным, отчаянным смехом, от которого у Юнги всегда дергается веко. — Отрежешь руку? Или продашь в рабство? О, может в наказание запрешь меня в башне?       Омега отходит назад, глядя на шейха с лихорадочным блеском в глазах, но с гордой осанкой. Он знает, что зашел далеко. Настолько далеко, что обратно вернуться никогда не сможет. Сузившиеся зрачки альфы ему только что это пообещали. Чимин усмехается.       — Так что ты выберешь, шейх?       Юнги молчит. Слишком долго для пустыни, где время измеряется ударами сердца. Затем альфа лениво тянется рукой к поясу. Пальцы касаются рукояти кинжала — не вынимая, просто проверяя, что он на месте. Жест собственника. Хозяина. У Чимина кровь стынет в жилах, хотя солнце плавит мозг.       — Ты... — голос альфы срывается, будто он сдерживает себя за горло, — ты сейчас стоишь передо мной и спрашиваешь, что я выберу?       Он хватает чужую одежду на груди, дергает вверх, приподнимая омегу так, что пятки отрываются от песка. Чимин замирает. Дрессированный зверек, в котором все еще теплится дикость, но инстинкт уже прижимает уши.       — Я должен вспороть тебе живот прямо здесь, — цедит Юнги сквозь зубы. — И оставить шакалам. Чтобы другие смотрели и запоминали, как выглядят внутренности того, кто посмел украсть у шейха.       Лицо Чимина в опасной близости от его лица. В глазах Юнги — чернота. Абсолютная. Бездонная. Та, из которой не возвращаются.       — Ты думаешь, я буду торговаться? — шипит он. — Думаешь, я примчался сюда, чтобы участвовать в твоём идиотском спектакле?       Коротко встряхивает наложника. Голова Чимина мотается, а белоснежные локоны закрывают лицо.       — Мне надоели твои игры, омега.       И швыряет Чимина в песок. Тот падает на колени, вскидывает голову — и застывает. Над ним нависает Юнги с кинжалом в руке. Его любимый, с рукоятью, инкрустированой бирюзой. Чимин целовал эту рукоять, стоя на коленях однажды ночью по прихоти альфы.       Холодное и острое лезвие касается горла.       — Еще одно слово, — выдыхает Юнги почти нежно. Чимин так редко слышит эту интонацию, что забывает о лезвии у горла, жадно впитывая угрозу. — Еще одна дерзость. Еще одна твоя идиотская выходка…       Несильно давит кинжалом, и алая капелька крови выступает на коже. Медленно скатывается по шее, впитывается в шелк одежд. Юнги не шутит — омега чувствует это нутром, каждой дрожащей клеткой. Одно движение — и Чимин получит ожерелье, которое ни в какое сравнение с украденным не идет. Кровавое. То, которое не снять. То, с которым уносят в могилу.       — И я забуду, как сильно любил твой запах.       — А разве любил? — тихо спрашивает Чимин, глядя снизу вверх.       Под рукой чувствует что-то твердое. Родовая реликвия, почти засыпанная песком. Едкая горечь заполняет легкие и рот, оседает на языке горше полыни, горше всего, что он пробовал в этой жизни.       — Твои угрозы ничего не значат для меня, Юнги. Какая разница, как ты убьешь меня, если моя жизнь больше не имеет смысла?       Альфа молчит, только кончик кинжала слабо дрогнул у шеи, как и его губы. Так и не дождавшись хоть какой-то реакции от альфы, Чимин качает головой и отстраняется. Проводит пальцами по кровавым камням, по холодному металлу, по песку, набившемуся в звенья, продолжая сидеть на коленях. Шейх медленно опускает руку с кинжалом.       — Шафран... — шепчет Чимин. — Запах статуса, власти… такой же терпкий и резкий, как ты. Никогда не ласкает, только подчиняет. Жгучий, как пустыня и как твой нрав…       Он перебирает камни в своих пальцах, позволяя слабой улыбке пробежать по губам.       — Шафран не выветривается, ты знал? Он остается на коже и на моей одежде. Въедается в память. Я чувствую его на себе еще долгое время после того, как ты уходишь.       Чимин поднимает глаза на Юнги. В них ледяная пустота, которую альфа видит впервые.       — Но в больших дозах шафран ядовит.       Клинок падает на песок из руки Юнги, но он словно не замечает этого. Стоит, заворожено глядя, как ветер треплет чужие волосы, и они кажутся белым знаменем капитуляции.       — Все, что окружает меня — яд, Юнги, — Чимин встряхивает головой, возвращая внимание альфы. — Эта пустыня и палящее солнце. Твои руки, которые так редко бывают нежными. И твое молчание…       Чимин сжимает ожерелье в кулаке. Камни впиваются в ладонь, оставляя следы, похожие на стигматы.       — Знаешь, что бывает с теми, кто начинает любить шафран слишком сильно?       Юнги вопросительно вздергивает бровь. К чему это? Альфа и так все прекрасно знает. Этот аромат достался ему не просто так — по праву крови, по праву власти, по праву того, что он шейх, а Чимин — всего лишь наложник. Но раньше глупый и наивный омега, позволял себе сладко мечтать ночами. Лежать в темноте, вдыхать собственный олеандр, смешанный с чужим шафраном, оставшимся на подушках, и думать, что это судьба. Что они созданы друг для друга. Идеальная восточная смесь.       Глупый. Он заметил обратный эффект слишком поздно.       — Он умирает, Юнги.       Чимин встает и вкладывает в ладонь альфы драгоценность, которую больше никогда не сможет подержать в руках. Он видел её у Юнги прошлой ночью. Видел, как шейх рассматривал камень цвета запекшейся крови при свете масляной лампы, и в глазах его было то, что Чимин не посмел тогда распознать. Нежность? Печаль? Прощание? Может, сожаление? Но сейчас это больше не важно.       — Каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда ты проходишь мимо, не глядя. Каждый раз, когда выбираешь не меня — я умираю.       Юнги смотрит на камни в руке, потом медленно переводит взгляд на омегу.       — Не проси того, чего я дать тебе не могу.       Он тяжело вздыхает и отворачивается, смотрит на бархан, на линию горизонта, на что угодно, только чтобы не видеть эти глаза, полные слез.       — Разве любить меня — это так много?       Чимин подходит ближе и касается кончиками пальцев его запястья — там, где бьется пульс под тонкой кожей. Часто. Слишком часто для того, кто говорит такие жестокие слова. Юнги сглатывает, прикрывая глаза.       — Нет. Но это всё, что я могу дать наложнику.       Альфа накрывает его пальцы своей ладонью, сдаваясь под натиском Чимина. Единственным омегой, перед которым он не смог устоять. Тем, кому позволял себе иногда, украдкой, дарить крупицы нежности. Особенно в те редкие ночи, когда это дерзкое создание прятало свой норов глубоко внутрь, становясь покорным и уязвимым. Юнги поворачивается и снова смотрит в чужие глаза, заставляя Чимина вздрогнуть от той боли, что в них теперь плещется.       — Но даже самому любимому не дарят родовые реликвии.       На секунду пальцы Юнги сжимаются чуть сильнее, будто он хочет удержать, но не знает как.       Слова бьют под дых. Ранят сильнее, чем кинжал Юнги. Чимин не чувствует боли от пореза — только эти фразы, въедающиеся под кожу и выжигающие все внутри. Дыхание перехватывает, в груди пустота, и кажется, что песок под ногами уходит вниз и утягивает за собой.       «И даже самому любимому…»       Сердце пропускает удар, а потом начинает биться с такой силой, словно пытается вырваться наружу.       Любимый.       Чимин должен бы ликовать, должен бы упасть на колени и целовать пальцы, которые едва заметно ласково поглаживают его запястье. Но внутри всё сжимается в тугой и ледяной ком.       Какие-то глупые древние традиции. Правила, которые придумали мертвецы, а расплачивается влюблённый омега. Чьё это решение? Отцов? Предков? Старейшин? Тех, кто давно превратился в песок? Какая им разница, на чью шею ляжет кусок металла? Какая разница, если любимый — не тот, кого выбрали в Совете, а тот, кто делил с шейхом ночи, кто слышал его хриплый голос в темноте, кто знает, каким Юнги бывает, когда оставляет свой статус у входа в шатер, словно сброшенную корону?       Чимин сжимает зубы, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.       Почему он не родился наследным принцем… Почему не в роскошном — своём — дворце, не с родословной, уходящей в глубь веков? Почему Чимин — простой омега, просто наложник, просто тот, кого можно любить, но нельзя выбрать?       Он ненавидит тех, кто против их счастья. Будь прокляты все со своими устоями, со своими правилами и традициями. Будь проклят тот, чьё имя произнесли старые сморщенные рты, которые думают, что могут влезать в жизнь его шейха. Чимин ненавидит их всех.       Ненавидит пустыню, которая смотрит на него мириадами безразличных песчинок. Ненавидит ожерелье, которое Юнги сжимает в руке, предназначенное для другого. Ненавидит собственное тело, которое предательски дрожит, и глаза, которые наконец, проливаются горькими слезами.       Но больше всего омега ненавидит то, что даже сейчас, даже после этих слов, даже зная, что его никогда не выберут по-настоящему — он любит. Любит так, что грудь разрывается от этого чувства. Любит до дрожи в коленях, до желания упасть на песок и выть от бессилия. Любит Юнги. Каждую черту его лица. Каждое прикосновение. Каждое брошенное в ночи «ты мой».       Чимин никогда не сможет делить его с кем-то.       Никогда.       Тот, кому надели бы на шею свадебное украшение, получил бы имя шейха и статус. Но Чимин не отдаст его сердце. И тех страстных, полных любви ночей. Заберёт себе все те редкие моменты, когда Юнги забывал, кто он, и просто прижимал к себе, зарываясь лицом в волосы.       Чимин никогда не отдаст.       Даже если это будет стоить ему жизни.       Чимин мягко освобождает руку и дарит своему господину плоскую улыбку.       — Ты прав, мой повелитель, — глухо бросает он, намеренно проводя черту. Со злостью вытирает мокрые щёки, больно давит на кожу — будто наказывает себя за слабость. Облизывает пересохшие губы, чувствуя вкус соли и горечи, и достает из складок одежды небольшой флакончик с маслом.       Юнги следит за каждым движением, не отрываясь и не моргая. Чимин чувствует потемневший взгляд на своих пальцах, на губах, которые он обильно смачивает, на кадыке, который ходит ходуном. Горечь шафрана выдаёт чужое напряжение и запретное желание, а так же злость за то, что не может отвести глаз.       А Чимин не смотрит на него. Делает всё неторопливо и демонстративно. Пусть смотрит. Пусть видит. Пусть запомнит своего наложника именно таким.       — Твоя свадьба скоро состоится, мой господин, — насмешка сочится из каждого слова, когда Чимин чувствует властное и требовательное прикосновение к своей талии. Пальцы, привыкшие брать без спроса, сжимают до лёгкой боли. — Вы приняли целибат до той даты.       — С каких пор ты следуешь правилам, маленький омега? — хрипит Юнги у самого уха и прижимает Чимина к себе, стирая последние сантиметры между ними. — Не ты ли украл мою вещь и сбежал?       — С тех самых, когда ты сделал свой выбор, шейх.       Чимин наконец поднимает глаза, сжимая масло в руке. В темной бездне холод и такая боль, что Юнги внутренне рычит от желания защитить. Даже если защищать придётся от самого себя.       — Это не мой выбор, — выдыхает альфа, и его всегда невозмутимая маска на лице искажается — то ли от гнева, то ли от бессилия. — Даже я не в силах изменить некоторые вещи.       Чимин прикусывает щеку изнутри до соленого привкуса, перекрывая отчаяние физической болью. До зуда в кончиках пальцев хочется коснуться чужого лица. Он робко тянет руку и неуверенно замирает в миллиметре от скулы. Не решается.       Юнги тут же подается ближе. Прижимается щекой к его ладони, закрывает глаза, позволяя себя обласкать — и нежным взглядом, и теплым прикосновением, и коротким, прерывистым выдохом, который срывается с влажных губ.       — Могу я хотя бы поцеловать тебя? — голос Чимина ломается, как и весь его хрупкий мир внутри. — В последний раз?...       Юнги не отвечает и просто тянется вперед, стирая последнее расстояние.       Он целует Чимина так, словно извиняется за всё. Медленно, бережно, почти благоговейно. Губы скользят по чужим губам, пробуют, запоминают, впитывают. Масло на губах Чимина пахнет сладко и так привычно, что у Юнги перехватывает дыхание. Он языком собирает любимый вкус, смакует во рту.       Одной рукой все еще держит за талию, не дает упасть. Второй скользит вверх, и пальцы зарываются в белоснежные волосы, спутанные ветром. Юнги тянет за них — осторожно, чтобы не причинить боли, просто чтобы чувствовать, как Чимин выгибается навстречу, как тихо всхлипывает в поцелуй, не в силах сдержать дрожь.       Чимин тает и отвечает.       Злость, боль, отчаяние — всё уходит в песок, под ноги, в пустоту. Остается только его шейх. Только Юнги, который целует его так, как не целовал никогда. Будто сожалеет о причинённой боли. Будто прощается. Будто хочет сказать всё, на что не хватает слов.       Чимин млеет и жмурится. Пальцы путаются в шелках на груди альфы, сминают дорогую ткань, тянут ближе. Еще. Еще ближе. Он хочет забыться в этом поцелуе, раствориться, исчезнуть, запомнить только его.       Когда Юнги отстраняется, Чимин ловит его губы снова. И снова. И снова, пока не понимает — это бесполезно. Всё бесполезно. Юнги сделал свой выбор, а Чимин сделал — свой.       Альфа утыкается лбом в его лоб и тяжело дышит. Пальцы в волосах подрагивают.       — Чимин…       — Не надо, — шёпотом перебивает Чимин в ответ. — Я всё знаю, Юнги.       Слез больше нет и не будет. Только вкус масла во рту, разделенный на двоих. Чимин стоит, чувствуя чужое тепло на своих губах, и позволяет себе эту последнюю слабость — быть любимым. Хотя бы мгновение.       Одно мгновение.       Пока альфа не отстраняется и не хватается за грудь. Он морщится, и Чимин видит, как зрачки расширяются, как дыхание становится рваным, и как ноги подкашиваются. Юнги поднимает растерянный взгляд на своего наложника       — Чимин?...       Омега ловит его за руку, когда шейх начинает оседать, чувствуя, как мир плывет перед глазами. Пальцы Чимина дрожат от слабости, но хватка крепкая. Второй рукой касается щеки Юнги, заставляя посмотреть в свои глаза.       — Твой яд слишком долго меня отравлял, Юнги… — с сожалением шепчет Чимин, поглаживая большим пальцем скулу.       Альфа опускает голову, жмурится. Пальцы слабеют, но он все еще пытается держаться за руку Чимина.       — Но я знаю, что не смогу жить, если он перестанет течь по моим венам, — Чимин наклоняется ближе, почти касаясь губами его уха. — Так пусть теперь и мой течет по твоим.       Юнги слабо дергается. Пытается поднять голову, сфокусировать взгляд, но веки тяжелеют с каждой секундой.       — Что ты… — выдыхает он. — Зачем?...       — Я люблю тебя так сильно, Юнги, — голос Чимина ломается впервые за этот разговор. — Что ненавижу одну только мысль остаться без тебя.       Он опускается на колени без сил, утягивая альфу за собой. Тёплый и равнодушный песок принимает их в свои объятия.       — Я не позволю никому нас разлучить, слышишь? — Чимин прижимается щекой к груди Юнги, туда, где отчаянно бьётся сердце, отчитывая последние удары. — Я…       Пальцы альфы с последним усилием касаются нежной щеки, скользят по скуле, задерживаются на губах. Стирают последние капли масла. Шейх всё понял. Чимин улыбается и целует его тёплые пальцы, такие родные.       — Глупый омега… мой обманчиво-нежный…       — Но только так мы можем быть вместе, — выдыхает Чимин в ответ, чувствуя, как под щекой замирает сердце, которое еще секунду назад отчаянно боролось за жизнь.       Чимин знал, на что шел. Знал, когда смешивал масло для губ с концентрированным экстрактом олеандра. Знал, когда доставал из складок одежды маленький флакон из темного стекла. Знал, когда небрежно наносил его на губы. Знал, когда тянулся к Юнги и позволял целовать себя, собирать смертельную дозу со своих губ.       Олеандр и шафран. Красота, которая убивает. Чимин всегда пах смертью, только Юнги этого не замечал. Нежный, уязвимый, красивый — но способный на отчаянный шаг.       Чужая, пока еще теплая ладонь греет щеку, и Чимин концентрируется на этом ощущении. Слушает, как замедляется собственное дыхание. Позволяет тяжелым векам закрыть глаза.       Бутылек выскальзывает из ослабевших пальцев и падает на песок. Темное стекло отражает солнце в последний раз. Масло с ядом медленно впитывается в раскаленную землю, смешивая смертельный запах с горькой полынью пустыни. Теплый ветер укладывает песчинки поверх, скрывая эту тайну, оставляя её навсегда здесь. А затем стихает и укрывает вечной тишиной тех, кого больше никто никогда не посмеет разлучить.       Пустыня не щадит никого.