Формула падения

      Себастьяну уже наутро стало намного лучше. Местное лекарство справлялось до ужаса хорошо, и всего за одну ночь рана начала затягиваться. Неудивительно, что у него не оставалось шрамов. Через пару дней рана должна была исчезнуть совсем.       Перед первым проходом Сиэль снова обработал порез лекарством, но на этот раз молча. Ему всё ещё было неловко за вчерашнюю слабость. Он наспех оделся, перекинул перевязь через плечо и выскочил в коридор, по дороге споткнувшись об Матильду. Эта прожорливая тварь ждала за дверью, видимо, вернувшись с охоты.       Она проводила его всеми своими глазами (которых у неё было немало), фыркнула и засеменила внутрь всеми своими лапками (которых тоже было немало). Когда чудовище передвигалось, коготки от лапок стучали по каменному полу, что с закрытыми глазами вполне можно было принять за бегущую стаю ежей.       Себастьян пообещал, что придет после третьего прохода снова заниматься с ним латынью. Сиэль коротко кивнул, не глядя ему в глаза. Завидев секретаря в этом крыле, прохожие проводили его скептическими и недобрыми взглядами. Да, посеет он новые слухи после их ночевки…       Так как теперь он не только сидел за пергаментами, но и организовывал встречи для-Фабия-вместо-Фабия, бесам приходилось с ним разговаривать. Равным его, конечно, не признавали, но теперь он был частью обстановки, и пустота в кабинете судьи, где раньше суетились двое помощников, требовала заполнения.       Сиэль стоял у полки со свитками, раскладывая их по местам, когда один из судящих откинулся на спинку стула и лениво произнёс:       — Ты ведь работал с документами писаря до того, как поднялся сюда. Должно быть, видел немало записей о завершённых контрактах. Интересно, что ты думаешь о тех, кто не смог довести дело до конца?       Сиэль аккуратно поставил последний свиток и повернулся к ним. Лицо его было спокойным, но внутри шевельнулось что-то неприятное, потому что он знал, о ком они говорят. О том, кто потерял вес, спустился вниз и теперь водит по коридорам человека: о Себастьяне.       — Я видел только бумаги, сэр, — Сиэль старался всегда сохранять нейтральный тон, наконец-то привычка держать лицо пригодилась. — Там не пишут, как именно забирали душу. Только факт исполнения.       Первый судящий хмыкнул, поблёскивая глазами. Был он грузным и сидел, откинувшись всем весом на спинку стула. Смотрел он с какой-то сытой ленцой, и глаза его, тёмные и чуть навыкате, напоминали сайгака. Он постукивал пальцем по столу, но, очевидно, не от нетерпения. Привык чем-то занимать руки, пока говорит.       — А ты хотел бы знать? Способы бывают разные... Кто-то предпочитает простоту: серп, удушение, падение с высоты. Кто-то любит театр, но в конце всегда одно и то же, — протянул он скучающе, — тело перестаёт дышать, а душа переходит к тому, кто её получил.       — Если, конечно, контракт не предусматривает иного, — добавил другой, поднимая голову. — Иногда забирают частями, растягивают удовольствие, но это уже извращенцы.       Второй, напротив, сидел прямо и почти не двигался. Он был сухой и жилистый, с достаточно резкими чертами лица и коротко постриженными пшеничными волосами.       Сиэль слушал, и перед глазами стояла его спальня в поместье, свеча на столике, Себастьян у изножья кровати. Он помнил каждую деталь, каждое движение, каждое слово, произнесённое шёпотом. И то, как чужие губы коснулись его губ перед тем, как темнота поглотила его.       Он не планировал этого говорить. Слова вырвались сами.       — А через поцелуй? — спросил он, нервно сжав пальцами свиток, что тот жалостливо хрустнул. — Это считается каким способом?       На секунду в кабинете стало тихо. Судящий перестал крутить печать, другой отложил перо. Они смотрели на Сиэля так, будто он сказал полнейшую дурость, а после переглянулись, и, не стесняясь, залились хохотом.       — Через что? — переспросил один, поворачивая к нему голову.       У другого даже выступили слёзы на уголках глаз от смеха. Он бесстыдно присвистнул, хлопнув ладонью по столу. Звук, должно быть, был слышен даже в коридоре.       — Это кто тебе такое сказал? — протянул судья с явной насмешкой. — Это так люди думают, забирают душу?       Первый покачал головой, уже не скрывая смеха.       — Душу забирают так, как её можно забрать, — фыркнул судья, закатив глаза, будто это было совершенно очевидно. — Сделка, исполнение, завершение. Главное получить согласие и лишить жизни. Всё остальное — это уже личные извращения исполнителя, если он вдруг решит добавить к работе… театра.       Сиэль был готов провалиться под землю, но, как назло, именно там он уже и находился. «Это же надо так опозориться!». Он быстро кивнул, признавая, что сморозил глупость. Пользуясь моментом, он отступил на шаг назад, прячась за полками, будто искал что-то… Чувство собственного достоинства, например.       Смех за его спиной раздался уже громче, но Сиэль больше не слушал. Он был уверен, что покраснел до ушей, потому что в их поведении явно читалось: «Мы знаем, о ком ты спрашиваешь. И мы знаем, почему ты спрашиваешь».       Мысль, которая до этого казалась странной, теперь стала ещё страннее. Зачем тогда Себастьян поцеловал его перед завершением контракта? Ему не могло это присниться, он точно помнил. Этот момент он не забудет никогда, как бы ему ни хотелось.       «Это было его… личным выбором? Какой же кошмар», — именно с этими мыслями Сиэль после работы шёл в свою обитель, не разбирая дороги. Ему казалось, что ноги сами его ведут. Он ведь даже ни разу не спросил Себастьяна, зачем он это сделал.       Он тут же выругался и провел рукой по лицу: конечно, он не спросил! Ему же виднее, Сиэль не так много раз в жизни умирал. Как будто ему было, с чем сравнить… «Знаешь, а бывало и по-другому». Себастьян воспользовался этим? Тогда зачем… Это просто смешно. Нет, не смешно…       Себастьян жил с этой мыслью несколько месяцев, пока Сиэль, ничего не подозревая, думал, что это была обычная процедура. Да с таким же успехом можно было и не только поцелуй придумать! Раздевайтесь, мол, милорд, вставайте в коленно-локтевую, начнём процедуру…       «Вот же гад!». И как Сиэль вообще решил ему верить, каждый раз после любого доверия он выкидывал что-то совершенно несуразное. Что от него тогда ожидать в таком месте?       Хотел унизить его перед смертью? Посмеяться над ним? Кто вообще станет целовать кого-то перед тем, как лишить жизни? Сиэль ничего романтического в этом не видел. Если Себастьян что-то испытывал бы к нему, он бы показал это раньше. Определенно.       В конце концов, может, он просто извращенец и целовал так всех своих жертв? У маньяков ведь есть характерный почерк. Этакий адский Джек потрошитель. «Он хоть в отчете это потом не пишет?». Сиэль внезапно вспомнил, как на его распределении судящие смеялись над чем-то. «Вот же дерьмо». Не настолько же он идиот, чтобы писать об этом где-то? Не дай бог ещё и во всех подробностях описал… Нет, это уже просто ни в какие ворота.       С другой стороны, почему Сиэль вообще переживает об этом в таком месте? Какая репутация может быть в Аду? Обычное желание разобраться, только и всего. Им же ещё вместе пересекаться целую вечность, как он должен после этого смотреть ему в глаза!       Виновник уже ждал его в комнате. Книги лежали раскрытыми, пергаменты разложены, всё подготовлено так, будто этот вечер ничем не отличался от предыдущих. Сиэль вошёл, дверь за ним задвинулась, и он остановился на секунду, не двигаясь. Он всё ещё чувствовал жар в лице.       Себастьян сразу обернулся на него, не вставая с лавки.       — Ты задержался, — произнёс он спокойно, но брови тут же недоуменно поднялись вверх, стоило ему увидеть выражение лица напротив.       Сиэль ничего не ответил. Он прошёл мимо стола и сел на край кровати, у стены, оставляя между ними расстояние, которое сразу бросалось в глаза. Себастьян нахмурился. Очевидно, ему не нравилось, что тот целый день избегает его, а теперь ещё и садиться рядом не хочет. Шарахается, как от прокаженного!       — Это что-то новое, — заметил он с сарказмом, наблюдая за ним. — Я и так ждал тебя, не трать время.       Сиэль поднял на него взгляд и не стал ходить вокруг да около. Он выпалил, ещё больше покраснев:       — Почему ты поцеловал меня, когда забирал мою душу?       В комнате повисла тишина.       Себастьян замер на долю секунды, и этого было достаточно, чтобы Сиэль понял: он попал. Он медленно закрыл книгу на столе, отворачиваясь, будто не слышал вопроса, но Сиэль успел уловить тень испуга на его лице.       — Тебе кто-то что-то сказал, — произнёс он негромко, всё ещё не глядя на того. — Причём в той форме, которая тебя задела. Иначе ты не стал бы спрашивать об этом…       Сиэль нервно усмехнулся, не сводя с него взгляда. Себастьян его ещё и виноватым пытается сделать?       — Мне сказали, что так никто не делает, — ответил он, понижая голос. — Что это… исключительно личная инициатива.       Сиэль наклонился вперёд, упираясь локтями в колени и буравя того взглядом.       — Так что я повторю, — добавил он тише. — Почему ты это сделал?       Себастьян медленно повернулся к нему. В нём не было привычной уверенности, и это само по себе уже было ответом.       — Я не мог не сделать этого хотя бы раз.       Брови Сиэля медленно поползли вверх. Он застыл с нечитаемым выражением лица. Он ожидал любого ответа, всё, кроме этого. Себастьян сказал это… с оттенком тоски?       — Что?       Сиэль рассеянно заморгал, не зная, куда себя деть. Этот чёрт умел обезоруживать его и выдавать самые неуместные ответы. Кроме того, он всё это время продолжал смотреть на него, оценивая реакцию.       — Я не понимаю…       Себастьян горько усмехнулся, вставая с лавки. Он подошёл ближе к нему.       — Мне казалось, факт смерти должен смущать тебя куда больше, чем какой-то поцелуй.       Сиэль резко поднял на него взгляд. Перевод темы был им замечен, но он не собирался поддаваться на него. Только не в подобной ситуации.       — Смерть не была для меня сюрпризом, — отрезал он. — Я бы предпочёл, чтобы ты либо не делал этого вообще, либо… — он замолчал, поджав губы, — либо не делал вид, что это ничего не значит.       Себастьян посмотрел на него внимательнее. Губы были чуть приоткрыты, будто он хотел что-то сказать, но передумал в последнюю секунду. Недосказанность застыла между ними.       — А что ты хочешь услышать? — спросил он холодно. — Ответ тебе не понравится.       Сиэль выпрямился, не отводя взгляда.       — Я уже здесь, — сказал он, махнув рукой. — Думаешь, есть что-то, что мне может не понравиться больше, чем это?       Себастьян устало провёл рукой по волосам. Он сел рядом с ним, не глядя на него. Какое-то время они сидели в тишине.       — Я сделал это, потому что знал, что больше не смогу. Потому что после этого у меня не будет ни права, ни повода. Потому что это был единственный момент, в котором я мог позволить себе выйти за пределы того, чем я для тебя был.       Он замолчал на секунду, потом добавил тише, бросив на него косой взгляд:       — И я не ожидал, что ты об этом узнаешь.       В голосе читалось неожиданное сожаление, что запутывало ещё больше. Сиэль смотрел на него, не двигаясь. Ему не нравилось, что в этой тишине слишком много мыслей, которые снова остаются неозвученными.       — Ты всегда всё усложняешь, — пробормотал Сиэль раздосадованно. — Даже сейчас. Даже здесь. Казалось бы, уже можно было перестать притворяться и начать говорить прямо, но нет, тебе обязательно нужно довести всё до такого состояния, чтобы потом уже не осталось ни сил, ни желания что-то объяснять.       Себастьян горько усмехнулся.       — Я, напротив, стараюсь не усложнять, — ответил он, обернувшись к нему. — Ты просто не замечаешь, как много вещей я оставляю недосказанными, чтобы тебе не пришлось с ними жить. Некоторые разговоры лучше не начинать, если заранее знаешь, что у них нет исхода, который устроит обоих.       Сиэль поднял голову, посмотрев на него с каким-то вызовом:       — Удобно, — произнёс он тихо. — Ты решаешь за двоих, что стоит говорить, а что нет. Ты решаешь, что мне выдержать, а что нет. И потом удивляешься, что я злюсь.       Себастьян тяжело вздохнул и отвернулся обратно.       — Я не удивляюсь, — сказал он спокойно. — Я просто не считаю твою злость аргументом. Она понятна, но от этого не становится полезной.       Сиэль недовольно пожал плечами.       — Конечно, — бросил он. — Ничего из того, что касается меня, не становится полезным, пока не укладывается в твою систему.       Между ними снова повисла тяжёлая пауза. Сиэль уставился в стену напротив, упорно игнорируя на себе чужой взгляд. Разговор никак не шёл.       — Ты правда думаешь, что я не понимаю, почему ты здесь остаёшься? — спросил Себастьян тихо. — Здесь нет ни друзей, ни семьи, ни одного лица, к которому можно было бы обратиться без расчёта. Я — единственная переменная в этом месте, и, разумеется, ты держишься за неё. Это правильно. Это… ожидаемо. Я не вижу смысла спрашивать очевидное и поднимать эту тему раз за разом.       Сиэль резко повернул к нему голову. Ему казалось, что он услышал полнейшую чушь. Да он столько раз мог бросить Себастьяна и уйти в свободное плавание!       — Ты сейчас серьёзно? Ты решил, что я с тобой только потому, что у меня нет выбора?       Себастьян выдержал его взгляд. Лицо его осталось прежним, он не улыбался.       — А ты можешь назвать другую причину, которая не будет звучать хуже этой? — спросил он спокойно. — Десять лет, Сиэль. Десять лет я был рядом, выполнял каждое твоё требование, подстраивался под каждую твою прихоть, и за всё это время ты ни разу не дал мне ни одного повода думать, что это для тебя что-то большее, чем удобный инструмент. С чего именно сейчас я должен вдруг решить иначе?       Сиэль поджал губы. Доля правды в этих словах была.       — Потому что сейчас всё по-другому, — сказал он, глядя на него в упор. — Потому что сейчас ты не обязан здесь быть. Ты мог уйти, но не ушёл.       Себастьян усмехнулся, проводя ладонью по волосам и взъерошивая их.       — Ты приписываешь мне слишком много свободы. Я сделал выбор, и теперь живу с его последствиями. Это не благородство, обычная последовательность.       Сиэль не знал, что ему делать. Он не ожидал, что вообще попадёт в ситуацию, где будет вынужден доказывать кому-то свои чувства, тем более ему.       — Ты всё время сводишь это к расчёту, — тихо сказал он. — К выбору, к последствиям, к логике. Тебе вообще приходит в голову, что не всё укладывается в эту схему?       Себастьян внимательно посмотрел на него, будто пытался уловить, куда он ведёт, ей-богу. «Неужели он и правда не понимает?..».       — Приходит, — ответил он холодно. — Но я предпочитаю не строить на этом никаких ожиданий.       Сиэль резко поднял на него взгляд.       — Потому что боишься ошибиться? Или потому что тебе удобнее считать, что ничего нет, чем признать, что ты мог всё это время ошибаться?       Его лицо резко помрачнело. Сейчас он выглядел уставшим от этого разговора.       — Я не боюсь ошибаться, я боюсь потратить ещё десять лет на иллюзию, которая существует только в моей голове.       Сиэль замер. Он открыл было рот для ответа, но так и не смог его озвучить. Что вообще он должен был сказать? Он не знал, как произнести слова так, чтобы не разрушить всё окончательно. Как сказать это так, чтобы тот поверил?       Себастьян горько улыбнулся его молчанию, смотря на него из-под полуприкрытых век.       — Так я узнал, что ни знание всех языков, ни умение играть на всех инструментах, ни целые библиотеки прочитанных книг не гарантируют ничего: ни любви, ни понимания.       Он перевел взгляд вперед, на его лице всё ещё была эта печальная полуулыбка.       — Я бы о многом хотел тебе рассказать: о чёрных водах Стикса, через которые не возвращаются, о том, как я боялся адских псов, сторожащих входы, о вихревых облаках над Бездной. Рассказал бы, какая на вкус пепельная смола и горькие плоды, которыми здесь питались. О том, как я себя чувствую… но для этого нам бы пришлось познакомиться заново.       Он перевёл взгляд обратно на Сиэля. Глаза на мгновение задержались на его лице. Сиэлю показалось, что не бьющееся сердце сжалось под ребрами.       — Может быть, ты и прав, и тебе всегда был нужен кто-то другой, без всех этих заморочек с внешним и внутренним. Тот, кого ты точно не будешь бояться. Делай как знаешь, мой ангел. Кто я такой, чтобы тебе что-то указывать.       Последние слова были сказаны неожиданно мягко, без привычного оттенка игры, что заставило растеряться ещё больше.       Он смотрел на него, не моргая, и вдруг с пугающей ясностью понял, что тот уже всё для себя решил. Хотелось остановить его, удержать, сказать что угодно, лишь бы он не сделал шаг назад. Себастьян словно уже отпустил его и заранее согласился на отсутствие ответа.       Это было глупо. Как же унизительно вдруг осознать это именно сейчас, после всего, через что они прошли. Кто он для него? Опора? Оружие? Щит? Тот, кто всегда рядом. Тот, кого можно не беречь. Сиэль не просто видел в Себастьяне инструмент: он вылепил его таким и довёл до формы, в которой с ним удобно иметь дело.       Если перед тобой дьявол, значит, всё остальное не имеет значения, верно? Дьяволу не нужна забота, внимание, не нужно ни одно из тех глупых, человеческих вещей, которые превращают любую связь в уязвимость.       Так было проще, можно было требовать, злиться, отталкивать, испытывать его на прочность и ни разу не задуматься, что у этого есть предел. Он столько раз повторял себе эту мысль, что перестал проверять, соответствует ли она действительности.       От ненависти до любви один шаг? Его раздражало в нём всё: как он смотрит, как молчит, как отвечает, как не отвечает. Раздражало, что он продолжает быть рядом так же спокойно, как раньше, будто ничего не изменилось.       Ему хотелось, чтобы Себастьян хотя бы раз дал слабину и показал, что это место влияет и на него тоже. Чтобы признал, что здесь хуже, чем он ожидал, что он просчитался. Это дало бы Сиэлю хоть какое-то преимущество, хоть какую-то возможность вернуть себе ощущение равновесия, но он не получил этого.       Рядом с ним невозможно было удержаться в привычной роли. Он теперь не мог оставаться жертвой или хозяином. Ненависть была последней попыткой вернуть всё обратно. Сделать его снова понятным, простым и ограниченным, тем, кого можно обвинить и тем самым освободить себя от необходимости разбираться.       И даже тогда, в самые неприятные моменты, когда Сиэль говорил ему ужасные вещи и отталкивал того, он не бросал его. Если бы это была только ненависть, всё было бы проще. Он бы отвернулся и нашёл другую опору. Сиэль бы не ощущал себя сейчас так паршиво.       — Я тебя ненавидел, — сказал он тише. — За то, что ты всегда рядом. За то, что ты всё видишь и не уходишь, даже когда я хочу, чтобы ты ушёл.       Он замолчал на секунду, поджав губы.       — И, видимо, это была самая глупая часть… Потому что я не заметил, в какой момент это перестало быть только ненавистью.       Сиэль неуверенно поднял на него глаза, голос был абсолютно безрадостным. На его взгляд, это уже не имело никакого значения. Они в Аду, у них нет будущего. У Сиэля так точно.       — Ты правда думаешь, что я остался бы с кем-то, кто мне безразличен? — он горько усмехнулся, покачав головой. — Я не настолько отчаянный. И если тебе так проще, можешь продолжать считать, что это просто расчёт… Ты опять всё решил за меня и уже собираешься отойти в сторону, как будто так будет легче.       Себастьян сидел на краю кровати, неподвижный, как изваяние в заброшенной церкви. Чувствовалось странное, выматывающее ожидание. Как долго он ждал подобного разговора? Прокручивал ли он его в голове?       — Я не отхожу, — ответил он негромко. — Я просто не хватаюсь за то, что мне не принадлежит.       Сиэль резко повернул к нему голову, вызывающе вскинув брови.       — А ты уверен, что не принадлежит? — спросил он, глядя прямо в глаза. — Или тебе удобнее сделать вид, что у тебя вообще никогда не было на это права, чем рискнуть и проверить?       Он чувствовал, что лицо начинает краснеть, то ли от злости, то ли от смущения или стресса, а может, от всего сразу.       — Ты говоришь, что я держусь за тебя, потому что мне больше не за кого, — продолжил он тише, — а ты ни разу не подумал, что, может, дело не в том, что у меня нет выбора, а в том… что я уже его сделал?       Взгляд напротив стал внимательнее. Его глаза выжидающе блеснули.       — Это разные вещи. И ты прекрасно понимаешь, какую именно я имею в виду.       Сиэль замер, стушевавшись. Он не выдерживал эту повисшую паузу. Ему казалось, что он сейчас провалится сквозь землю.       — Ты хочешь правду? — продолжил он тише. — Я злюсь на тебя, потому что ты важен. Я не ухожу, потому что не хочу уходить. И если этого недостаточно, то я не знаю, что ещё тебе нужно.       Он резко отвернулся, не дождавшись ответа, и уже собирался вскочить с кровати, отстраниться и закрыться обратно в привычную дистанцию, но не успел. Чужая рука обхватила его запястье, заставив обернуться.       — Ты ужасно формулируешь, — сказал Себастьян тихо. Впервые за весь разговор в голосе прозвучала живая интонация. — Но этого достаточно.       Сиэль замер, раскрыв на того глаза и не успев даже ответить. Себастьян наклонился ближе, взгляд задержался на лице.       — Более чем достаточно, — добавил он шёпотом.       И прежде чем Сиэль успел что-то сказать, он накрыл его губы своими. В поцелуе, казалось, было слишком много накопленного: злости, усталости, ожидания, которое тянулось годами и не имело права на существование.       Сиэль замер на долю секунды, а потом сжал его плечо, неумело отвечая на поцелуй. Себастьян крепко держал его за запястье. Похоже, это была сдерживаемая необходимость не отпустить, не дать снова уйти в свои привычные отступления.       Его пальцы, всё ещё напряжённые после разговора, сжались на ткани рубашки Себастьяна и потянули ближе, будто он сам до конца не верил, что это происходит не только в его голове. Он целует Себастьяна?.. Себастьян целует его?..       Горечь от тех слов, которые они наговорили друг другу, никуда не исчезла. Себастьян наклонился вперед, вжимая его в кровать. Ладонь с запястья скользнула выше, к плечу, удерживая на месте, чтобы Сиэль понял: его не отпустят просто так, не дадут снова спрятаться за словами.       На секунду Себастьян отстранился, давая тому отдышаться. Его руки лежали по обе стороны от головы Сиэля, упираясь в матрас. Взгляд задержался на лице напротив, и Сиэль увидел в нём что-то, чего не видел раньше: растерянность.       Настоящую, живую, такую неуместную на лице существа, которое старше этого места на сотни лет. Сиэль смотрел на него так же близко. Он сам сократил это расстояние, притянув того в новый поцелуй, уже не спрашивая разрешения и не думая о последствиях.       Губы Себастьяна были холодными. Не такими, как у живого человека, у которого бежит кровь и поднимается температура. Они напоминали воду в весеннем ручье или всё в этом месте, где никогда не бывает тепло. Пальцы перебирали чёрные пряди, скользкие и гладкие, как шёлк. Он прижимал Себастьяна к себе, будто боялся, что тот оставит его и растворится в этой безжалостной темноте, как раньше.       Одна рука Себастьяна скользнула с матраса ему на талию, пальцы впились в ткань рубашки, сминая её. По спине бежали мурашки, а ладони покалывало. Сиэль закрыл глаза, и в темноте под веками вспыхнули отражения свечей, которые горели на столе. Он думал о том, как хорошо, что этот поцелуй не был нужен ни для контракта, ни для плана, ни для того, чтобы привлечь чьё-то внимание. Он был просто их: его и Себастьяна.       И это делало его самым опасным из всего, что они творили, потому что это нельзя было объяснить необходимостью. Это можно было только принять или отвергнуть. И он принял. Поцелуй стал глубже и медленнее, но напряжение никуда не ушло. Тоска, которая копилась всё это время, казалось, снова накрыла его. Он вдруг вспомнил, где они находятся.       Это уже не та жизнь, где можно было что-то исправить, отмотать и переделать. Они были здесь, в этом месте, где воздух пах пеплом, где не было солнечного света, где ничего не заканчивалось и ничего не начиналось заново. И именно здесь, из всего возможного, это происходило с ними.       Он вздрогнул, ощущая подступающий ком в горле и слёзы. Себастьян почувствовал перемену и чуть отстранился, не отпуская. Его взгляд скользнул по лицу, и в следующую секунду в нём снова появилось что-то тёмное, тяжёлое и холодное.       Слёзы задерживались на ресницах. Себастьян замер, проводя ладонью у него по щеке. Сиэль резко покачал головой и перехватил его за запястье.       — Это не из-за тебя… — он на секунду закрыл глаза, с усилием пытаясь собраться. — После всего, что было, после всего, что мы делали, после того, что я… — Сиэль замолчал, сжав его руку сильнее, — я никогда не хотел, чтобы это происходило так. В таком месте…       Себастьян смотрел на него, не перебивая, в его взгляде было что-то болезненное.       — Я не жалею об этом, — сказал Сиэль тише, уже прямо ему в губы. — Я жалею, что всё это случилось так поздно и в таком месте, где у нас ничего нет. Ни времени, ни права на это, ни даже нормальной жизни, чтобы понять, что вообще делать дальше.       Его голос дрогнул сильнее.       — И я злюсь, — добавил он, уже шёпотом. — На тебя, на себя, на всё это.       Себастьян провёл большим пальцем по его щеке, стирая слезу. Это движение казалось сейчас таким осторожным. Чересчур бережным для того, кем он был. Сиэль перехватил его руку и прижал к своей щеке, зажмурившись.       — Мне так жаль, Себастьян…       — Я не имею права просить у тебя ничего из этого, — сказал он тихо. — Но если ты сейчас отстранишься, я не стану тебя удерживать. Я не хочу, чтобы это стало для тебя ещё одной причиной ненавидеть меня.       Себастьян, казалось, хотел добить его, потому что слёзы хлынули с новой силой.       — Замолчи, — выдохнул Сиэль с усталостью. — Просто замолчи и не пытайся опять всё испортить своими благородными решениями.       Он потянул его к себе сам. Себастьян не стал сопротивляться. Его рука скользнула ниже по талии, поцелуи стали нежнее и тише. Сиэль уткнулся ближе, дыхание сбилось окончательно. Себастьян медленно и внимательно целовал его, будто запоминая, изучая заново. Наконец не было ни игры, ни привычной уверенности, какая редкая для него честность.       Сиэль не знал, что делать с этим зрелищем. Он привык к холодному и насмешливому лицу, к непроницаемой маске, за которой ничего не разглядишь. Маска треснула, и под ней оказалось то, чего он боялся больше всего: уязвимость.       — Я не знал, что мне делать, — прошептал Себастьян, уткнувшись лбом в его плечо. — Когда понял, что не могу перестать о тебе думать… Каждое утро, когда я входил в твою спальню с подносом, мне хотелось не будить тебя, а просто стоять и смотреть.       Внезапно он странно рассмеялся, вызвав у того мурашки по спине. Сиэль распахнул глаза, непонимающе глядя на него.       — Я надеялся, что тебе опять приснятся кошмары, чтобы я снова смог остаться с тобой на всю ночь.       Себастьян снова опустил голову, уткнувшись ему в шею. Сиэль ошеломленно заморгал, обдумывая услышанное. Он понял, что они оба совсем ничего друг о друге не знают.       Сколько раз Себастьян стоял у его кровати в поместье, бесшумный, как тень, и смотрел на него, пока он спал? Сколько раз он поправлял одеяло, убирал прядь волос со лба, проверял, не начался ли жар. Всё это было частью обязанностей дворецкого, но теперь Сиэль понимал, что за этими жестами стояло нечто большее.       — Почему ты не сказал мне раньше? — спросил он тихо, боясь услышать ответ.       — Потому что ты бы не поверил, — ответил Себастьян, поднимая голову. — Или поверил, но решил бы, что это часть сделки. Или испугался бы. Или… вариантов было много. Все они заканчивались тем, что ты отворачиваешься и уходишь. Я этого не хотел.       Сиэль сжал того за плечи, притягивая ближе.       — А теперь?       — Теперь я уже пережил всё, что можно, — сказал Себастьян с горькой усмешкой. — И если я сейчас не скажу, то не скажу никогда. А если ты уйдёшь после этого… что ж. Я уже потерял достаточно.       Сиэль покачал головой, и слёзы скатились по щекам, оставляя влажные дорожки. Тот протянул руку и провёл большим пальцем по чужой щеке, стирая их.       — Не плачь, Сиэль… Я не выношу, когда ты плачешь. Я не понимаю человеческих слёз. Я не умею плакать. Для меня это просто вода, которая течёт из глаз, и я не знаю, что с ней делать. Лучше злись на меня. Я умею работать со злостью. Я выдерживаю её. А слёзы…       Он замолчал и провёл пальцем по другой щеке, собирая новую слезу.       — Слёзы делают меня беспомощным. А я не привык быть беспомощным.       Сиэль растерянно смотрел на него, шмыгая носом. Да что ж такое. Последняя преграда, которую он выстроил между ними, чтобы не показывать слабость, и та разрушилась.       — Я не могу злиться на тебя… Я устал злиться. Я хочу просто… быть. Без этого вечного «ты виноват, я виноват»… Достаточно.       Себастьян наклонился и поцеловал его в лоб. Сиэль хотел ответить, но вместо этого почувствовал, как губы Себастьяна скользят к его виску.       — Я люблю тебя… Я люблю тебя, Сиэль. И я не знаю, что с этим делать.       Он лежал на спине, придавленный чужим телом, и чувствовал, как холодные пряди касаются его подбородка и щекочут шею. Себастьян уткнулся ему в плечо. Сиэль не двигался. Боялся, что если шевельнётся, то снова останется один в пустой комнате.       Взгляд был направлен в чёрную пустоту перед собой. «Он только что сказал „я люблю тебя”». Это было настолько невероятно, настолько нелепо, что Сиэль не знал, смеяться ему или плакать. Он хотел спросить: «Тогда почему ты сделал это со мной?» или «Почему мы здесь?», «Почему ты забрал мою душу?», и, наконец: «Смогу ли я когда-нибудь простить тебя?». И не мог решиться.       Пальцы Себастьяна лежали на его талии. Холод, который раньше заставлял съёжиться, теперь казался единственным тёплым местом во всём Аду. Сиэль подумал о том, сколько раз он проклинал этого демона, сколько раз хотел, чтобы он исчез, сколько раз убеждал себя, что между ними ничего нет, кроме расчёта. Теперь тот лежал на нём и прятал лицо в его плече.