Формула падения

      После событий с дьяволицей прошло три дня, и каждый из них Сиэль прожил с ощущением, будто ходит по лезвию ножа. Фабий после свидания впал в состояние глубокой апатии, прерываемой короткими вспышками мутного оживления.       Сиэль заменил ему всю краску для печати на новую, неотравленную. Непонятно было, вернется ли Змеёныш в здравый ум и если да, то как скоро? Организм бессмертных существ, если верить Себастьяну, напоминал чёрную дыру: что упало, то пропало. Никто не знал, возможно ли вывести накопленную ртуть.       Сиэль и Себастьян, получившие от дьяволицы обещанный список имён, теперь знали, кто именно желает им смерти, и это знание не приносило облегчения. В списке значились имена тех, кого Сиэль считал безопасными фигурами. Ад снова напоминал ему, что доверять здесь нельзя никому.       Убийство старшего помощника Фабия (которого Себастьян устранил клинком) официально повесили на младшего. Дело быстро закрыли. Чужая смерть здесь интересовала ровно до тех пор, пока не становилось ясно, что твоя собственная откладывается ещё на день.       Сиэль знал, что всё прошло чисто и Себастьян не оставил следов, как могло быть иначе? На четвёртый день после закрытия дела к нему пришёл посыльный со свитком. Как он уже знал, просто так их не присылают… Все неважные новости передавали носители.       Развернув свиток, он почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой ледяной ком:

«Секретарю судящего Фабия надлежит явиться в кабинет дознания верхнего уровня немедленно».

      Он не стал тянуть время. Медлить в Аду означало показывать страх, а страх здесь был валютой, которую у тебя с удовольствием отнимут. Он надел чистую рубашку, затянул перевязь, поправил повязку на глазу и вышел в коридор, где его уже ждал посыльный.       Комната инквизитора оказалась на удивление небольшой и квадратной, с голыми каменными стенами и единственным столом в центре. За столом сидело смутно знакомое лицо. Будучи секретарем, он уже встречался со многими чертами, но вот запомнить их было тяжело.       Он был высок и широк в плечах, но двигался при этом со странной, ленивой грацией. Будто нарочно демонстрировал уверенность, мол, ему-то спешить точно некуда. Светлые волосы были собраны в низкий хвост и перехвачены тонким кожаным шнурком. Ледяные глаза смотрели на Сиэля холодно.       Голос его оказался неожиданно мягким и даже дружелюбным, что пугало здесь больше, чем любая открытая угроза.       — Присаживайся. Меня зовут Корвус. Я веду дознание по делу об убийстве старшего помощника. Дело закрыто, но у меня остались вопросы. Надеюсь, ты поможешь мне их разрешить.       Сиэль сел на стул напротив, стараясь, чтобы его лицо оставалось спокойным, а руки не выдавали дрожи. Он сложил их на коленях и встретился с ним взглядом, помня правило: не отводить глаза, но и не смотреть слишком дерзко. Баланс, везде баланс.       — Я отвечу на всё, что смогу, сэр, — произнёс он ровно. — Но я уже давал показания сразу после обнаружения тела. Вряд ли я смогу добавить что-то новое.       Собеседник улыбнулся. Улыбка у него была странная, чуть скошенная на левую сторону, и от этого казалась то ли искренней, то ли издёвкой, то ли и тем, и другим одновременно.       — Показания, данные в суете и при свидетелях, часто упускают детали, — сказал он, откидываясь на спинку стула и складывая пальцы домиком. — А я, видишь ли, коллекционирую детали. Из них, как из осколков, складывается истинная картина. Расскажи мне ещё раз, когда ты в последний раз видел старшего помощника живым.       Сиэль мысленно вернулся в тот вечер. Он подготовил эту историю заранее, проговорил её про себя десятки раз, выверил каждое слово и интонацию. Себастьян помог ему отточить детали и указал на слабые места. Сейчас ему нужно было просто сыграть роль.       Тот слушал, не перебивая, и его холодные глаза не отрывались от лица Сиэля. Когда он закончил, Корвус помолчал несколько секунд, а потом вкрадчиво произнёс, покачав головой:       — Странно… Очень странно. Потому что младший помощник, тот самый, на которого повесили убийство, утверждает, что в тот вечер он видел, как ты разговаривал со старшим в коридоре. Довольно долго разговаривал. И он утверждает, что вы спорили. О чём же вы спорили, секретарь?       Сиэль почувствовал, как внутри всё холодеет. Этого не было в плане. Либо Корвус блефовал, пытаясь поймать его на лжи, либо врал обвиняемый. В любом случае, сейчас нужно было реагировать мгновенно и без колебаний.       — Он ошибся, сэр, — ответ прозвучал достаточно невозмутимо, хотя на этот счёт у Сиэля ничего продумано не было. — В тот вечер я действительно столкнулся со старшим в коридоре, но это было короткое приветствие, не спор. Мы обменялись парой слов о том, что господин Фабий плохо себя чувствует, и разошлись. Возможно, младший помощник видел нас издалека и неправильно истолковал жесты. Он был… нервным в последние дни. Многие это замечали.       Корвус склонил голову набок, и его глаза блеснули в свете свечей.       — Да, он определённо был нервным, — повторил он, будто о чём-то размышляя. — Особенно после того, как старший начал подозревать, что кто-то подделывает отчёты для Фабия. Ты ведь занимаешься отчётами, верно? Ты и тот сдельщик, который ходит вместе с тобой.       Сиэль сжал руки на коленях так, что ногти впились в ладони. Вот оно. Корвус знает. Не всё, но достаточно, чтобы быть опасным. Он связал его с Себастьяном, он упомянул подделку отчётов, он проверяет реакцию.       — Он лишь помогает мне с латынью и некоторыми поручениями, — и это было правдой, чистой правдой, в которую он вложил всю свою убедительность. — Что касается отчётов, я действительно занимаюсь ими, но я ничего не подделываю. Если у вас есть доказательства обратного, прошу предъявить их. В противном случае это клевета, и я буду вынужден сообщить о ней господину Фабию.       Корвус рассмеялся. Смех у него был негромкий и хрипловатый, что, вероятно, и дало ему имя. Он покачал головой, и его длинные волосы качнулись в такт.       — Тому самому Фабию, который с каждым днём становится всё более… рассеянным? — на лице растянулась хищная улыбка. — Знаешь, я давно наблюдаю за ним. За ним и за его окружением. И я заметил любопытную закономерность: все, кто стоял у него на пути или слишком много знал, исчезали. Сначала старший помощник. Потом младший, на которого всё списали. Кто следующий, секретарь? Может быть, я?       Он подался вперёд и положил руки на стол, отчего тот качнулся. Сиэль сидел неподвижно.       — Я не знаю, о чём вы говорите, — произнёс он, и это тоже было правдой — он действительно не знал, куда клонит Корвус и что именно ему известно. — Если вы подозреваете меня в причастности к убийствам, предъявите обвинение официально. В противном случае это пустой разговор, и у меня есть работа, которую я должен выполнять.       Корвус откинулся обратно и снова улыбнулся своей странной, скошенной улыбкой.       — Нет, обвинения не будет. Пока что. Видишь ли, секретарь, я не враг тебе. Скорее… заинтересованный наблюдатель. Ты умён, осторожен, умеешь держать удар. Мне это нравится. И я думаю, мы могли бы быть полезны друг другу.       Сиэль молчал, ожидая продолжения, и его лицо оставалось бесстрастным, хотя внутри всё кричало об опасности.       — Фабий долго не протянет, — продолжил Корвус будничным тоном, словно обсуждал погоду. — Это очевидно всем, у кого есть глаза. Когда он падёт, его место займёт кто-то другой. Я хочу, чтобы этим кем-то был я. А ты, секретарь, можешь мне в этом помочь. У тебя есть доступ к его документам, к его расписанию, к его… слабостям. Взамен я готов закрыть глаза на некоторые нестыковки в деле об убийстве. И на твоего покровителя, который, как я подозреваю, умеет обращаться с серебром лучше, чем положено обычному демону его ранга.       Возможно, он не имел прямых доказательств, но ему и не нужны были доказательства в мире, где правда определяется силой и влиянием. Он предлагал сделку: молчание в обмен на помощь в захвате власти.       Если вскроется, что именно Себастьян убил того помощника…

«Убийство алтарным серебром считается особо жестоким, для таких случаев наказание иное. Его изгонят за пределы Ада, в место, которое называют Бездной. Это небытие между мирами, где нет ни времени, ни контрактов, ни даже собственного «я». Для демона оказаться в Бездне — это вечность бессилия. Хуже смерти, потому что смерти там нет. Только ожидание, которое никогда не заканчивается».

      Нельзя было допустить, чтобы преступление всплыло наружу. Однако отказываться прямо сейчас означало нажить врага, который уже держал его за горло.       — Мне нужно подумать, — сказал Сиэль, и это была единственная честная фраза за весь разговор.       Корвус кивнул, будто ожидал именно такого ответа.       — Думай, — разрешил он великодушно. — Но не слишком долго. Фабий слабеет с каждым днём, и когда он падёт, те, кто не выбрал сторону, падут вместе с ним. Я бы на твоём месте выбрал сторону заранее.       Он встал, давая понять, что разговор окончен. Сиэль поднялся следом, чувствуя, как затекли ноги от напряжения, в котором он сидел всё это время. У двери Корвус остановился и, не оборачиваясь, добавил:       — И передай своему покровителю, что в следующий раз, когда он будет устранять неугодных, пусть не оставляет свидетелей. Младший помощник успел мне кое-что рассказать. Не много, но достаточно, чтобы я начал копать. Впредь будьте аккуратнее.       Дверь за ним закрылась, и Сиэль остался в пустом кабинете, глядя в стену и чувствуя, как внутри разливается холод. У них появился враг. Что ж, это был лишь вопрос времени. Корвус был умён, опасен и, судя по всему, давно вёл собственную игру, в которой Сиэлю отводилась роль полезной пешки.       Он вышел в коридор и направился к обители, прокручивая в голове каждое слово, сказанное судящим. Нужно было рассказать Себастьяну. Нужно было понять, насколько глубоко копает Корвус и как много он действительно знает. И нужно было решить, что делать с его предложением: принять, отвергнуть или попытаться переиграть.       В обители Себастьян уже ждал его, сидя на краю кровати и перебирая пергаменты. Увидев лицо Сиэля, он отложил бумаги и поднялся, мгновенно становясь собранным и напряжённым.       — Что случилось? — спросил он, вскинув брови.       Сиэль закрыл дверь, привалился к ней спиной и выдохнул, только сейчас позволяя себе расслабить плечи и дать волю дрожи, которую сдерживал весь последний час. Они столько работали над тем, чтобы гребаный Змеёныш начал ему доверять и передал часть своих полномочий!       Им всё ещё было необходимо получить от того ключи к архивам верхнего уровня. Фабий всё ещё работал, да, пусть и не в здравом уме, но бросать даже половину своих дел он не собирался. Если его место займёт кто-то другой, всё пойдет насмарку.       Себастьян обещал, что именно в этих архивах хранится что-то важное для них обоих. Это что-то касалось Сиэля, и он не собирался отступать после такого длинного пути.       — Мы в дерьме, — сказал он, проходя глубже в комнату и садясь за стол.       — А что-то новое будет? — хмыкнул тот, закрывая книгу. И правда. Похоже, не будет.       Рассказ был недолгим. Молча выслушав, Себастьян кивнул, и его лицо приняло выражение сосредоточенного расчёта. О, это лицо Сиэль помнил ещё по их земной жизни.       — Тогда нам нужно сделать три вещи одновременно, — произнёс Себастьян, начиная загибать пальцы. — Первое: убедить Фабия, что эта сволочь представляет для него прямую угрозу, и подтолкнуть его к тому, чтобы он передал нам полномочия и доступ как можно скорее, пока ещё способен соображать. Второе: потянуть время с Корвусом, создать видимость, что ты обдумываешь его предложение и склоняешься к согласию, но не давать ему ничего конкретного. И третье: выяснить, что именно младший помощник успел рассказать и есть ли у Корвуса другие источники информации.       Сиэль задумался, покручивая в пальцах край пергамента. Слова Себастьяна имели смысл, но каждое из этих действий требовало осторожности, граничащей с паранойей.       Один неверный шаг, и Корвус поймёт, что его водят за нос. Один неверный намёк Фабию, и тот может впасть в панику или, наоборот, в ярость и натворить глупостей.       — С Фабием проще всего, — сказал Сиэль наконец. — Он уже видит заговоры в каждой тени. Если я аккуратно подброшу ему мысль, что Корвус метит на его место и собирает компромат, он сам начнёт защищаться. Возможно, даже ускорит передачу полномочий, чтобы обезопасить свои дела. Но с Корвусом сложнее. Он не дурак, и если почувствует фальшь, мы потеряем всё.       Сиэль устало вздохнул, откинувшись на спинку стула. Да он работал как проклятый на этого судью, черта с два он даст его убрать. Каким бы идиотом он сейчас не был, он его идиот.       В его глазах Себастьяна мелькнул знакомый отблеск. Словом, он нашёл изящное решение задачи.       — Не обязательно врать ему. Ты можешь быть с ним почти честен. Скажи, что ты действительно заинтересован в его предложении, но тебе нужно время, чтобы оценить риски и подготовить почву. Что Фабий, несмотря на своё состояние, всё ещё опасен и окружён теми, кто может донести ему о твоём предательстве. Что ты хочешь действовать наверняка. Корвус оценит осторожность, она свойственна ему самому. А тем временем мы выясним, откуда у него информация и можно ли его нейтрализовать иначе.       Сиэль кивнул, принимая этот план. Он вытянул руки на столе и затем положил на них голову, поглядывая на того.       — Ты сказал, что в архивах верхнего уровня хранится нечто важное для нас обоих, — произнёс он, прищурившись. — Что-то, касающееся меня. Ты так и не объяснил, что именно. Я надеюсь, игра стоит свеч.       В комнате повисла тишина. Себастьян смотрел на него с выражением, которое невозможно было расшифровать: в нём смешивались сожаление, решимость и что-то ещё, глубоко запрятанное, что он не позволял себе показывать.       — Когда мы получим доступ, ты всё узнаешь, — это прозвучало мягче обычного. — Сейчас я не могу тебе сказать. Не потому что не хочу. Когда мы доберёмся до этих свитков, всё встанет на свои места. Обещаю.       Сиэль долго смотрел на него, пытаясь разглядеть за этими словами нечто большее, но Себастьян был непроницаем, как стены их обители. Он вздохнул и отвернулся к пламени свечи, вглядываясь в золотистые язычки.       — Хорошо, — сказал он тихо. — Я подожду. Но когда мы получим доступ, ты расскажешь мне всё. Без утайки.       — Без утайки, — эхом отозвался Себастьян, кивнув.       Следующие несколько дней прошли в лихорадочной подготовке. Сиэль с удвоенным вниманием следил за состоянием Фабия, отмечая каждое колебание его настроения, каждую вспышку паранойи и каждый момент просветления, когда судящий вдруг становился практически прежним: холодным, расчетливым и опасным.       В один из таких моментов Сиэль осторожно подвёл разговор к Корвусу, упомянув, что тот проявляет нездоровый интерес к делам Фабия и расспрашивает о его здоровье. Тот, как и ожидалось, воспринял это с яростью, граничащей с истерикой, и потребовал немедленно подготовить бумаги о передаче части полномочий, в которых, разумеется, первым значился Сиэль.

⋆｡ﾟ☁︎｡⋆｡ ﾟ☾ ﾟ｡⋆

             Неровное пламя свечи отбрасывало на стены дрожащие тени, которые то сжимались до размеров кулака, то расползались вширь, захватывая всё новые участки.       Сиэль сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел на разложенные перед ним пергаменты невидящим взглядом. Последние несколько дней слились в один бесконечный марафон: лихорадочная подготовка бумаг для Фабия, осторожные беседы с инквизитором, в которых каждое слово приходилось взвешивать на невидимых весах. От стресса он съел почти всю банку мёда, что угнетало его ещё больше.       Усталость накопилась и просочилась в каждую кость, теперь держа в своих объятиях и не желая отпускать. Он не заметил, как веки налились свинцовой тяжестью и опустились сами собой. Рука, подпиравшая голову, соскользнула, но он уже не почувствовал этого. Сон накрыл его, утянув в тёмную глубину, где не было бесконечных интриг.       Себастьян бесшумно вошёл в обитель и остановился на пороге, увидев эту картину. Пламя свечи освещало склонённую голову Сиэля и рассыпавшиеся по столу тёмные пряди.       На пергаментах безвольно лежала ладонь с пером. Он выглядел до боли юным в этом тусклом свете и до боли уставшим.       Он приблизился, неслышно ступая, и несколько мгновений просто смотрел на него сверху вниз, запоминая каждую чёрточку этого лица: тени под единственным видимым глазом, приоткрытые губы, едва заметную морщинку между бровей, не разгладившуюся даже во сне. «Сколько можно хмуриться!».       Себастьян наклонился и коснулся губами чужого лба. Прикосновение вышло лёгким и наполненным редкой бережностью. Сиэль вздрогнул и распахнул глаза, мгновенно выныривая из сна. Несколько секунд он непонимающе смотрел на Себастьяна, ещё не до конца осознав, где находится и что происходит.       До него дошло, и краска начала заливать щёки, поднимаясь от шеи к скулам и дальше. Сиэль резко выпрямился, отдёрнул руку от стола и провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть следы сна и смущения одновременно.       — Я не спал, — произнёс он хрипло и тут же осёкся, понимая, насколько нелепо прозвучала эта ложь.       Себастьян, уже опустившийся на корточки перед его стулом, смотрел на него снизу вверх. Его лицо смягчилось. Он протянул руку и убрал прядь волос, прилипшую ко лбу Сиэля, заправив её за ухо.       — Хватит с тебя работы на сегодня, — сказал он уверенно, намекая, что возражения не принимаются. — Пока мы ждём передачу полномочий от Змеёныша, можно не издеваться над собой. Ты и так сделал достаточно. Даже больше, чем достаточно.       Сиэль открыл рот, чтобы возразить, напомнить о срочных бумагах, Корвусе и о том, что каждая минута промедления может стоить им всего, но Себастьян не дал ему заговорить. Он взял его руку, лежавшую на колене, в свои ладони и слегка сжал, привлекая внимание.       — Ты выглядишь устало и грустно, — продолжил он, подбивая его всё бросить. — Я уже говорил, что не могу смотреть на это спокойно. Ты вымотал себя до предела, а впереди ещё долгий путь. Так что сегодня ты отдохнёшь, а я позабочусь о том, чтобы никто тебя не трогал.       Сиэль смотрел на него, чувствуя, как напряжение медленно отпускает, уступая место странному, уже забытому ощущению, что о нём кто-то заботится. Не потому что должен по контракту, не потому что это выгодно, а просто потому что хочет. Он отвёл взгляд, уставившись на их переплетённые пальцы, и тихо произнёс:       — Я не умею отдыхать. Я разучился. Слишком много всего нужно сделать. Если я остановлюсь хотя бы на день, всё начнёт рушиться.       — Тогда позволь мне увести тебя туда, где ты сможешь остановиться, не чувствуя вины. — Он хитро улыбнулся, поглядывая на того. — Под нижним уровнем есть озеро, куда почти никто не ходит. Говорят, вода там светится голубым светом и там водятся слепые рыбы, чья чешуя ценится на вес серебра. Нам может пригодиться такая чешуя для чернил, а тебе — несколько часов тишины и вид, который не состоит из серого камня и свечей.       Сиэль издал смешок, на мгновение опустив голову. Ценную чешую Себастьян явно придумал, чтобы подбить того выбраться. Ему ли не знать, что он не любит тратить время зря и никогда не позволяет себе расслабиться.       Он помолчал, обдумывая предложение, а потом неожиданно для самого себя кивнул.       — Хорошо. Но только если это действительно поможет достать чешую, — парировал Сиэль, подыгрывая ему. — Я не собираюсь тратить время на праздные прогулки.       Себастьян улыбнулся уголками губ, и в этой улыбке было столько всего невысказанного, что Сиэль снова почувствовал, как щеки розовеют. Он высвободил руку, поднялся и направился к двери, стараясь не показывать, насколько тронут этим неожиданным проявлением заботы.       Они спускались по заброшенным туннелям, где стены были покрыты соляными наростами, напоминавшими застывшие слёзы. Стояла глубокая тишина. Себастьян шёл впереди, ведя того за руку и освещая дорогу тусклым пламенем, которое держал на другой ладони. Время от времени он оборачивался на него, проверяя.       Сиэль молчал, оглядываясь по сторонам. Туннель расширился, и они вышли на берег огромного подземного водоёма, вода в котором действительно светилась мягким голубым сиянием, исходившим будто из самой глубины.       В этом свете пещера казалась живой, переливаясь тенями и отблесками, а где-то у поверхности лениво двигались бледные рыбы, чья чешуя поблёскивала серебром. Сиэль замер, глядя перед собой, и впервые за долгое время его лицо разгладилось, утратив привычное выражение настороженности.       Себастьян остановился рядом, не нарушая тишины. Смотрел он не на озеро, а на Сиэля, наблюдая за его реакцией. Главное, что его самый недовольный на свете лорд не хмурился, а чем это было вызвано, уже второстепенное…       Они сидели у самой кромки воды, и голубое свечение, поднимавшееся из глубины озера, мягко очерчивало их фигуры, делая похожими на изваяния из старого серебра. Сиэль подогнул колени к груди и обхватил их руками, глядя на рыб у поверхности. Эти адские твари оставляли за собой быстро гаснущие дорожки света. Тишина здесь была глубокой и умиротворяющей, наполненной лишь редким плеском и далёким эхом капель, срывавшихся с соляных наростов где-то в темноте.       Себастьян сидел рядом, вытянув ноги и откинувшись на ладони. Его лицо, обычно хранившее выражение насмешливой отстранённости или хищного расчёта, сейчас казалось даже безмятежным.       — Ты спрашивал, почему я решил привести тебя сюда. — Голос звучал мягче обычного и был лишён привычных игривых интонаций. — Я мог бы сказать, что чешуя этих рыб действительно пригодна для чернил, и это было бы правдой. Мог бы сказать, что тебе нужно было сменить обстановку, чтобы не сойти с ума раньше времени, и это тоже правда. Но есть и третья причина. Я хотел, чтобы ты увидел то, что когда-то было важно для меня.       Сиэль удивленно повернул голову и посмотрел на него с искренним любопытством. Из всего возможного, что могло быть важно для Себастьяна, он бы никогда не включил в список озеро. Что угодно, но не его. Ему казалось, что для беса-то подобное точно ничего не значит. Себастьян встретил его взгляд и устало улыбнулся.       — Я нашёл это озеро очень давно. Задолго до того, как появились уровни в их нынешнем виде, до того, как Хранители установили свои правила... Я тогда был другим, — он замялся, подбирая слова, — не моложе, конечно, мы не становимся моложе или старше в человеческом смысле, но… более пустым, если можно так выразиться?       Сиэль кивнул, показывая, что слушает его. Он даже перестал дышать по привычке, чтобы не сбить того с откровения. Когда он перестанет удивляться, что у того есть прошлое? Наверное, никогда.       — Я тогда только завершил один из своих длинных контрактов, забрал душу, которая оказалась на удивление пресной, и меня накрыло то, что у людей, наверное, назвали бы тоской. Беспричинной, отвратительной тоской, от которой некуда деться, потому что ты бессмертен и у тебя впереди вечность.       Он замолчал, поднял с земли небольшой осколок соляного нароста и повертел его в пальцах, прежде чем бросить в воду. Круги разошлись по голубой глади, и слепые рыбы на мгновение метнулись в стороны, а потом снова вернулись к своему медленному, бесцельному скольжению.       — Я спустился сюда случайно, забрёл в эти туннели, спасаясь от самого себя, и наткнулся на озеро. Оно тогда выглядело точно так же, как сейчас. Вода светилась, рыбы плавали, наросты свисали со сводов. И я помню, как сел вот на этот самый камень, где мы сейчас сидим, и просто смотрел. Час, два, может быть, целую вечность, я не считал… — он замолчал на мгновение, смотря вдаль. — Впервые за долгое время я ничего не хотел. Ни души, ни власти, ни развлечений. Просто сидел и смотрел на свет. Это… было странное чувство.       Он обернулся на него, поймав взгляд Сиэля.       — Непривычное. Будто я на мгновение перестал быть демоном и стал чем-то иным, чем-то, что способно просто существовать, не пожирая и не разрушая.       Сиэль слушал, затаив дыхание, и каждое слово отзывалось в нём неожиданным пониманием. Он отлично знал, что такое тоска, от которой некуда деться, и что такое моменты, когда она вдруг отступает, оставляя после себя звенящую пустоту, которую нечем заполнить.       Чёрные волосы обрамляли бледное лицо неровными прядями. Глаза, словно два бездонных колодца, смотрели куда-то сквозь время. В этой абсолютной, нечеловеческой черноте Сиэль видел пугающую глубину. Он представил Себастьяна, древнего и могущественного, сидящего в полном одиночестве у этого светящегося озера и пытающегося понять, что с ним происходит. От этой картины у него почему-то защемило в груди.       — Я приходил сюда много раз после того, — продолжил Себастьян ещё тише, будто говорил сам с собой, а не с Сиэлем. — Иногда просто сидел и смотрел. Иногда брал эти камни, соляные осколки, и бросал их в воду, наблюдая за кругами. Знаешь, люди кидают камешки в воду, чтобы успокоиться или загадать желание. У демонов нет желаний, которые можно загадать таким образом, но сам процесс, этот ритмичный плеск и расходящиеся круги, он помогал. Иногда я опускал руку в воду и смотрел, как голубой свет обтекает пальцы. Это было красиво.       Он повернулся к Сиэлю и посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалось что-то незащищённое, что-то, что он обычно прятал за семью замками и семью печатями.       — Я никогда никого не приводил сюда. Ты первый. Я хотел, чтобы ты увидел это место, потому что… потому даже мёртвым нужно иногда смотреть на что-то, кроме стен. И потому что я подумал, что, может быть, тебе тоже станет немного легче, как когда-то стало мне.       Сиэль почувствовал, как к горлу подступает ком, и поспешно отвёл взгляд, уставившись на воду. Ему хотелось сказать что-то в ответ, что-то значительное и правильное… Вместо этого он несмело протянул руку, накрыв ладонь Себастьяна.        Он ощущал прохладу перчатки, но от прикосновения по телу Сиэля разлилось тепло, странное и непривычное, совсем не похожее на жар живого человека, но оттого не менее настоящее.       Себастьян посмотрел на их переплетённые пальцы, потом перевёл взгляд на лицо Сиэля, и в его глазах мелькнула смесь удивления, нежности и чего-то ещё, глубокого и тёмного. Он медленно поднёс его руку к губам и поцеловал костяшки пальцев, один за другим, не сводя с него глаз. Прикосновение губ было холодным и мягким.       — Ты замёрз, — произнёс Себастьян, и, не давая тому времени на ожидаемый ответ, вроде «мёртвые не мёрзнут», он потянул его за руку.       Себастьян обхватил его плечи, прижимая спиной к своей груди. Сиэль почувствовал, как холод чужого тела окутывает его. Однако эта прохлада была знакомой и успокаивающей, как холод простыней в жаркую летнюю ночь.       Он откинул голову, укладываясь затылком на плечо Себастьяна, и закрыл глаза, впервые за долгое время позволяя себе просто быть, не думая о планах, врагах и выживании.       Внезапно в голову взбрела странная мысль: как хорошо, что он никого сюда не приводил. Отчего-то, представляя, как Себастьян сидит на этом же месте с кем-то другим в объятиях, пусть даже и сотни лет назад, ему было неприятно и обидно.       — Я мог бы поймать одну из этих рыб, — прошептал Себастьян ему на ухо, вырвав из раздумий. В голосе зазвучали знакомые игривые нотки. — Приготовить на дьявольском огне. Говорят, их мясо имеет интересный вкус, отдающий миндалём и медью…       Сиэль распахнул глаза и резко повернул голову, уставившись на него с выражением крайнего возмущения, смешанного с брезгливостью.       — Какая гадость… — пробурчал он, сморщив нос. — Это же дьявольское отродье, слепое и скользкое, оно плавает в этой воде неизвестно сколько веков. Я не могу воспринимать эту рыбу как еду.       Себастьян рассмеялся, потрепав того по голове. Должно быть, он ждал именно такого ответа. Это был тёплый, живой, можно сказать, человеческий смех, который эхом разнёсся по пещере и заставил рыб метнуться в глубину. Сиэль смотрел на него, раскрыв глаза, и чувствовал, как внутри что-то переворачивается от этого звука. Он видел, как его плечи вздрагивают от смеха, и он запрокидывает голову.       Он перестал смеяться, но улыбка осталась на его губах, мягкая и тёплая. Себастьян наклонился и поцеловал того в макушку, задержавшись губами на несколько долгих секунд. Сиэль замер, чувствуя, как холодные губы касаются его, и прикрыл глаза. Воздух здесь был морозным и чем-то напоминал море.       Они долго сидели так, и голубое сияние озера мягко обволакивало их, делая частью этого подземного мира, где не было ни времени, ни обязательств, ни страха. Себастьян время от времени касался губами его виска или волос.       — Я… признаться, я не знал, что тебе тоже бывает одиноко… — выдал он внезапно, не поднимая на того глаза.       Себастьян посмотрел на него, и рука, гладившая плечо Сиэля, на мгновение замерла.       — Уже не бывает, — ответил он тихо, — с тех пор, как ты рядом, не бывает.       Сиэль поднял голову и встретился с ним взглядом. Где-то в глубине пещеры упала капля, и звук её падения эхом разнёсся под сводами, напоминая о том, что мир вокруг них всё ещё существует. У голубого озера, в кольце рук того, кто когда-то был его погибелью, Сиэль почувствовал странную двойственность.       С одной стороны, эта любовь пугала его своей глубиной, бесповоротностью и полным несоответствием всему, во что он привык верить. Он, отдавший душу ради мести, полюбил того, кто эту душу забрал.       С другой стороны, именно Себастьян привёл его сюда. Именно его рука отделила душу от тела в ту последнюю ночь в поместье. Именно его поцелуй, холодный и нежный, стал последним, что Сиэль почувствовал перед тем, как тьма поглотила его и выплюнула в этот мир пепла, темноты и бесконечных коридоров.       И теперь, сидя в объятиях того же самого существа, он не мог соединить эти два образа: убийцу и возлюбленного. Они существовали в нём одновременно, как две стороны одной монеты, и он не знал, сможет ли когда-нибудь принять обе.       Сиэль думал об этом с тех пор, как Себастьян признался ему в любви. Мысль, поначалу отдалённая, теперь всё чаще стучала в висках при каждой встрече, прикосновении и взгляде, брошенном украдкой.       «Зачем ты сделал это со мной? Зачем ты забрал мою душу, если любишь? Если всё, что ты говорил мне той ночью, было правдой, если ты действительно смотрел на меня спящего и поправлял одеяло, если ты ждал моих кошмаров только ради того, чтобы остаться рядом… зачем ты завершил контракт? Почему не оставил всё как есть? Почему не дал нам шанс на что-то иное, там, на земле, где у нас ещё было время?».       Вопросы эти жгли его изнутри, но он не решался задать их вслух. Боялся услышать ответ. Боялся, что ответ разрушит хрупкое равновесие, которое они с таким трудом выстроили за эти месяцы в Аду. И всё же сегодня слова сами сорвались с губ.       — Скажи мне… — начал Сиэль неуверенно. Он отстранился, чтобы видеть лицо Себастьяна, но не разрывал объятий. — Могло ли всё быть иначе?       Себастьян смотрел на него, не отводя взгляда. Выражение безмятежности быстро исчезло с его лица. Вопрос вернул его в реальность.       — О чём ты? — спросил он так же тихо, хотя оба знали, о чём речь. Было видно, что ему не хочется слышать ответ.       — Обо всём. О контракте. О той ночи. О том, что ты сделал со мной, — Сиэль чувствовал, как голос начинает дрожать, но остановиться уже не мог. — Ты говоришь, что любишь меня. Что все эти годы ты был рядом не только потому, что был обязан. Я верю тебе. Я хочу верить. Но если это правда, то… почему…       Он замолчал, переводя дыхание, и в тишине пещеры снова упала капля, разбиваясь о камень с тихим, печальным звоном.       — Я не могу понять, — теперь в его голосе звучало искреннее, обнажённое недоумение, — как можно любить и при этом… уничтожить? Как можно желать близости и одновременно отнимать всё, что у человека есть. Я думал об этом каждый день с тех пор, как ты сказал мне те слова. И я не нахожу ответа. Только один вопрос, который крутится у меня в голове снова и снова: смогу ли я когда-нибудь простить тебя?       Последние слова он произнёс шёпотом, и они повисли в воздухе между ними, тяжёлые и неотвратимые, как приговор.       Себастьян устало прикрыл глаза. Сиэль видел, как напряглись желваки на скулах, и пальцы, лежавшие на его плече, сжались сильнее.       — Я не могу ответить тебе, — произнёс он наконец, не глядя на того. — Я знаю, что это место не для тебя. Я вижу это каждую минуту, каждую секунду твоего пребывания здесь. Я вижу, как ты смотришь на своды и вспоминаешь небо. Как ты вздрагиваешь во сне и шепчешь имена тех, кого больше нет. Я чувствую твою тоску по миру, который ты потерял, и я ничего не могу с этим сделать. Ничего, кроме как быть рядом и пытаться сделать твоё существование здесь хоть немного… выносимым.       Он замолчал, и рука потянулась к лицу Сиэля, но замерла в воздухе, так и не коснувшись щеки.       — Ты хочешь, чтобы я объяснил тебе, как можно любить и при этом уничтожать. Но слышишь только то, что я говорю, и переводишь это на свой язык. На язык человеческой морали, где убийство — это грех, а любовь — это забота. Но я не человек, Сиэль. Для меня убийство — это не грех. Это природа, то, чем я был создан задолго до того, как встретил тебя. И то, что я чувствую к тебе, не отменяет этого, не противоречит этому, не существует в какой-то отдельной комнате. Оно живёт во мне вместе со всем остальным.       Он замолчал, и в его глазах, устремлённых на Сиэля, была усталость.       — Я забрал твою душу, потому что это был контракт. Я не мог его нарушить. Не потому, что не хотел, а потому, что магия, которая связала нас, старше меня, старше тебя, старше самого понятия «хочу». Я был обязан это сделать. Но знаешь, что я мог? Я мог сделать это быстро: без боли и страха. Я мог сделать это так, как никогда не делал ни для кого другого. И я сделал.       В его голосе зазвенела горечь.       — Ты хочешь, чтобы я страдал от того, что сделал. Чтобы я мучился, как мучился бы человек, — он покачал головой, не давая Сиэлю перебить себя. — Я не знаю, возможно, тебе стало бы легче от этого, но я не человек. Моя совесть — это не голос, который грызёт меня по ночам. Моя совесть — это ты. Твоё лицо, твой голос, твои слёзы. И когда ты говоришь мне, что я тебя уничтожил, я не чувствую вины так, как чувствовал бы её человек. Но я чувствую другое, что мир, в котором тебя нет, был бы... пресным, пустым и лишённым смысла. Я не страдаю от того, что убил тебя. Я страдаю от того, что ты страдаешь.       Он замолчал, и Сиэль понял, что Себастьян никогда не поймёт его боль до конца, потому что он не может этого сделать. Делало ли это его любовь фальшивой? Он не знал, но это определенно делало её иной. И с этим, наверное, нужно было как-то жить дальше.       — Тебе важно только то, что я здесь, — бросил Сиэль ему в лицо. — Будто тоска по миру, которого ты меня лишил, — это для тебя лишь шум, фоновый звук твоего комфорта, который я прерываю.       Лицо Себастьяна, только что бывшее спокойным и отстранённым, потемнело. В глазах мелькнула тень какого-то горького, несправедливого обвинения.       — Нет, — ответил он резко. — Нет, Сиэль. Ты не прав. Если бы твоя боль была для меня просто шумом, я бы не сидел здесь сейчас. Я бы не тащил тебя на руках через весь Ад. Я бы не делал всё это, если бы твои страдания были мне безразличны. Ты ошибаешься.       Сиэль смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается волна недовольства, смешанная из гнева, любви и обиды. Он тяжело вздохнул, проглатывая это неприятное чувство. На обиде далеко не уедешь, а гнев за столько времени так ничего ему и не дал. Сиэль устало прижался лбом к его груди и закрыл глаза, позволяя себе ещё несколько мгновений этой мучительной, невозможной близости.       Он думал о том, как мало на самом деле знает о существе, которое держит его в объятиях. Себастьян был сдельщиком. Он провёл рядом с Сиэлем десять лет — ничтожный срок для бессмертного, но достаточный, чтобы полюбить.       Сиэль вспомнил, как на званом вечере он в шутку рассказал ему, что спрашивал у шахматных фигур, можно ли выбраться из Ада. Тогда он рассмеялся, переводя всё в привычную иронию, и Сиэль не придал этому значения.       Теперь он вдруг осознал, что за этим смехом скрывалось… отчаяние? Запрятанное так глубоко, что даже сам Себастьян, возможно, не осознавал его.       Он представил, как Себастьян сидит в полном одиночестве у этого светящегося озера и смотрит на круги, расходящиеся по воде от брошенного камешка. Он, очевидно, приходил сюда не для того, чтобы вспомнить, каково быть живым.       «Как, должно быть, истощает постоянное напоминание о том, каким ты должен быть. Мне это говорят здесь… Мне это говорили там. Мне это говорили задолго до того, как ты вообще появился в моей жизни…».       Сиэль поднял голову и снова встретился с ним взглядом. Этот демон, забравший его душу, был таким же пленником этого места, как и он сам. Разница была лишь в том, что Сиэль попал сюда по контракту, а Себастьян «родился» здесь и не знал другого мира, пока не вышел на поверхность и не вдохнул человеческий воздух.       И этот воздух отравил его. Заразил тоской по тому, чего у него никогда не могло быть. По дому, покою, любви, которая не требует души взамен.       — Ты ведь ненавидишь это место, — произнёс Сиэль тихо. — Ты ненавидишь его так же сильно, как я. Может быть, даже сильнее, потому что ты знаешь его гораздо дольше.       Себастьян не ответил. Он лишь опустил голову, и чёрные пряди упали на лицо, скрывая выражение лица. Однако Сиэль уже увидел достаточно.       Сиэль подался вперёд и обхватил его за шею, утыкаясь лицом в изгиб между плечом и подбородком.       — Я не знаю, пойму ли я когда-нибудь, зачем ты сделал то, что сделал. Но я знаю, что не хочу, чтобы ты был один. Особенно в этом дерьмовом месте. Как ты живешь здесь столько, я не знаю, я бы уже утопился вместе с этими рыбами… — пробормотал он тихо.       Себастьян замер. Через секунду его руки обвились вокруг Сиэля с такой силой, что тот закряхтел, вырываясь.       — Надо же, даже ты умеешь говорить что-то хорошее, — выдохнул он.       Сиэль захрипел, пытаясь разжать хватку. У него даже не осталось сил на возмущения такому ответу. Ему показалось, что у него хрустнул позвоночник.       — Ты сейчас убьёшь меня во второй раз…       Себастьян тут же с явной неохотой ослабил хватку, но не отпустил совсем, чуть разжав руки. Его пальцы теперь как-то извинительно поглаживали спину Сиэля.