Формула падения

      После третьего прохода Сиэль выскользнул из кабинета Фабия. В коридоре его уже ждал Себастьян, прислонившись плечом к стене и вертя в пальцах какой-то свёрток. Увидев Сиэля, он выпрямился и без лишних слов вручил ему.       — Надень, — произнёс он коротко.       Сиэль развернул ткань и обнаружил тёмно-серую накидку, того же оттенка, что и форменная одежда сдельщиков. Грубая, плотная, с глубоким капюшоном, способным скрыть лицо.       Он накинул её на плечи, застегнул у горла и натянул капюшон, чувствуя, как ткань ложится на лоб. Себастьян окинул его оценивающим взглядом, поправил складки на плечах и удовлетворённо кивнул.       — Сойдёт. Издалека сойдёшь за мелкого беса или падшую душу. По крайней мере, в толпе не сразу заметят, что ты человек. Главное, не поднимай голову и не смотри никому в глаза. Твой взгляд слишком… живой.       Они двинулись по коридорам вверх, тем же путём, которым несколько месяцев назад шли на бал. Тогда Сиэль был взвинчен, зол и полон решимости доказать свою полезность.       Теперь он шёл спокойнее, но внутри всё равно зудело предвкушение, смешанное с тревогой. Коридоры становились шире, а своды выше, и вскоре они вышли к главным воротам замка.       Две створки из тёмного металла были распахнуты, и по бокам от них, как всегда, стояли стражники с высокими древками в руках. Они не обратили на выходящих никакого внимания, провожая их равнодушными взглядами пустых глазниц, и Сиэль подавил желание поёжиться.       За воротами открывалась тьма. Просторная, безграничная, давящая самим отсутствием стен. Земля под ногами была твёрдой и каменистой, покрытой слоем мелкой пыли.       В отдалении, слева, угадывалась гладь Чёрного озера, неподвижная и мёртвая, не отражающая ничего. Над головой, насколько хватало глаз, простиралась пустота: ни звёзд, ни облаков, ни малейшего проблеска.       Замок за их спинами выглядел отсюда иначе, чем представлял Сиэль. Почти вся его громада уходила под землю, в толщу скальной породы, и снаружи виднелась лишь верхняя часть: несколько башен с редкими окнами, светящимися тусклым багровым светом.       «Надо же, значит, у кого-то всё-таки есть окна». Стены, сложенные из гигантских каменных блоков, были испещрены трещинами и следами времени.       В некоторых окнах горел свет, и Сиэль невольно подумал, что где-то там, за этими стенами, обитают судящие, хранители и прочие высокопоставленные твари, никогда не спускающиеся вниз. Да может и слава богу. Своих наглых рож хватает.       Они пошли по едва заметной тропе, уводящей в сторону от замка. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался мрачный, но, на удивление, не пустой пейзаж. То тут, то там из земли вырастали постройки: каменные лачуги, сложенные из обломков скал, башни, узкие и высокие, и даже какие-то другие замки вдалеке.       От одной из них валил густой дым, подсвеченный изнутри багровым заревом, и Сиэль уловил странный запах какого-то металла или вещества. «Кузница, что ли?». В стороне темнели руины. Да, это, конечно, не Лондон…       — Что делают дьяволы за пределами этой махины? — спросил Сиэль, имея в виду их замок. — Я думал, все обитают внутри, на уровнях. А тут, оказывается, целый город.       Себастьян шёл рядом, держа руки в карманах накидки, и его лицо, наполовину скрытое капюшоном, бледнело в полумраке.       — Не все. В замке живут те, кто служит системе: сдельщики, судящие, архивисты, носители и тому подобное. Те, кто встроен в иерархию и получает от неё выгоду. Но есть и те, кто по разным причинам выпал из неё или никогда в неё не входил.       Он на секунду обернулся на него, не сбавляя шага. Тёмные глаза блеснули в темноте.       — Отшельники, например. Демоны, которые отказались от службы Бездне и ушли жить в одиночестве, подальше от ярусов и интриг. Они селятся в пещерах, старых руинах или строят себе лачуги вроде этих. Живут тем, что добудут сами: охотятся на адских тварей, собирают редкие минералы, выращивают что-то в подземных садах. С системой они не связаны, контрактов не заключают, души не поглощают. Просто существуют, год за годом, век за веком.       Он помолчал, обходя острый камень, и продолжил:       — Есть торговцы, которые не хотят сидеть в замке под надзором судящих. Они держат лавки здесь, в предместьях, и торгуют тем, что привозят из мира живых или добывают у контрабандистов. Есть ремесленники: кузнецы, артефакторы, алхимики, которые варят зелья из адских плодов и минералов. Им нужен простор, открытое пламя, доступ к редким ингредиентам, которые в замке не достать. Здесь они вольны делать что хотят, и никто не требует с них отчёта, пока они не нарушают границы верхних ярусов.       Сиэль слушал, впитывая информацию, и перед его мысленным взором вставала картина, странным образом перекликающаяся с его собственной страной. Честно говоря, он никогда не думал, что будет сравнивать Англию с адом, но получались ироничные сходства.       Его страна тоже обладала строгой иерархией, аристократией, купцами, ремесленниками и теми, кто по разным причинам оказался на дне. Проще говоря, бродягами, цыганами, отшельниками, живущими на отшибе и вызывающими у добропорядочных граждан смесь презрения и суеверного страха.       Здесь, в аду, всё было точно так же, только вместо лондонских трущоб была выжженная пустошь, а вместо королевских законов воля Хранителей.       — И как здесь относятся к таким? — спросил он, кивая в сторону одинокой лачуги, мимо которой они проходили. Из её щелей сочился слабый, зеленоватый свет. — К отшельникам, торговцам, ремесленникам. Их презирают? Боятся? Делают вид, что их не существует?       Себастьян усмехнулся, будто подумав, что его граф собирается присоединиться к дьявольским бомжам. Вот уж действительно, в тихом омуте… До чего доводит служба короне.       — По-разному. Торговцев и ремесленников терпят, потому что они полезны. Куда ты пойдёшь, если тебе нужен редкий ингредиент для снадобья или клинок, который не купить в замковой оружейной? К ним и пойдёшь, скрепя сердце, и будешь торговаться, и сделаешь вид, что не замечаешь их грязных лачуг и сомнительного прошлого. Как у вас, людей, относятся к старьёвщикам или ростовщикам: нужны, но руки им никто не подаст.       Он взял того под локоть, притягивая ближе, и продолжил, понижая голос:       — С отшельниками сложнее. Их не жалуют. О них не говорят. Считается, что демон, отказавшийся от службы Бездне, предал свою суть, стал чем-то… неправильным. Вроде бы и не враг, но и не свой. С ними предпочитают не связываться, и если отшельник умирает или исчезает, никто не станет его искать. Они как тени, Сиэль. Есть, но будто бы их нет. Как ваши бродяги, которые ночуют под мостами и умирают в канавах, и никто не знает их имён.       Сиэль задумался, глядя под ноги на серую пыль, припорошившую его ботинки. Ему вдруг стало неуютно от того, как точно эта картина накладывалась на его собственные воспоминания.       Он видел таких людей в Лондоне: оборванных, голодных, с пустыми глазами, они стояли на углах с протянутой рукой или рылись в мусорных кучах в поисках объедков. И никто не смотрел на них, никто не замечал, пока они не умирали и не начинали смердеть, мешая благопристойным гражданам наслаждаться жизнью.       Здесь, в аду, были свои отшельники, свои изгои, и к ним относились с тем же холодным равнодушием, что и к людским отбросам.       — А ты? — спросил он, не подумав, и тут же пожалел, но слово уже сорвалось. — Ты когда-нибудь думал стать отшельником? Уйти от всего этого?       Себастьян замедлил шаг. Вопрос, казалось, удивил его. В походке появилась какая-то скованность, которую Сиэль научился распознавать за годы, проведённые рядом.       — Не говори ерунды, — произнёс Себастьян отстраненно. — Отшельники — это те, кому нечего терять. Кто устал, сдался, выпал из игры. Я не из таких. Мне есть чем заняться и без побега.       Он ускорил шаг, и Сиэль пошёл следом, глядя в его прямую спину, обтянутую тёмно-серой тканью мантии.              Рынок начинался с многослойного гула. Сиэль слышал вдалеке сотни голосов, звон металла, какой-то скрип и отдаленный стук. Себастьян, шедший впереди, замедлил шаг и обернулся, проверяя, держится ли Сиэль рядом. Он поравнялся с ним, касаясь того плечом.       Они вышли из-за скального выступа, и рынок распахнулся перед ними. Он раскинулся в огромной котловине, образованной то ли естественным провалом, то ли древним кратером, и уходил вниз террасами, соединёнными каменными лестницами.       — Этот рынок очень старый, — произнёс Себастьян, проследив за его взглядом. — Он существовал ещё до Раскола.       Сиэль нахмурился и переспросил, не отрывая глаз от древних камней:       — До какого раскола?       Себастьян остановился и повернулся к нему. Лицо, наполовину скрытое капюшоном, выражало искреннее удивление и недоумение. Как будто его собеседник спросил, кто правит Британией или как называется столица Франции.       — Ты что, не знаешь, что такое Раскол?       Сиэль смущённо помотал головой.       — Нет. А должен?       Себастьян осуждающе вздохнул, продолжая путь.       — Повезло же Змеенышу с секретарем… — пробормотал он саркастично. — Это же написано в календаре, Сиэль. Каждый день. В той газете, что ты читаешь по утрам, на доске новостей, в любом официальном документе. Сейчас 395 год от Раскола. Ты не замечал?       Сиэль нахмурился ещё сильнее, пытаясь вспомнить. В газете действительно был вагон цифр, он видел их мельком, но никогда не вдумывался. Ему хватало других забот.       — Я думал, счёт идёт от падения Люцифера, — он припомнил их давний разговор, когда Себастьян только знакомил его с календарем. — Ты же сам говорил про год от Падения.       Себастьян кивнул, на губах мелькнула тень понимающей улыбки.       — Так и есть. В календаре всегда две даты. Год от Падения — это общий счёт, от начала времён, от низвержения первых ангелов. Но есть и вторая дата — год по Расколу. Она меньше используется, но всё равно важна.       Он помолчал, обводя взглядом рыночную суету, и продолжил, чуть понизив голос:       — До Раскола ад был устроен иначе. Не было ярусов, не было судящих, не было всей этой бюрократии с контрактами, реестрами и наказаниями. Демоны жили кланами, враждовали, заключали союзы, и каждый делал что хотел на своей территории. Никаких общих законов, никакой иерархии, кроме грубой силы. Хаос, в общем. Длилось это тысячи лет, с самого Падения.       Сиэль удивлённо приподнял брови, обернувшись на того.       — А потом что-то случилось. Что именно — никто толком не знает, или не говорит. То ли вражда между кланами, то ли вмешательство кого-то… извне. В общем, старый порядок рухнул, и на его обломках выстроили новый. Разделили ад на ярусы, установили единые правила, создали систему контрактов, назначили Хранителей и судящих. С того момента и начался новый отсчёт. Сейчас, как я сказал, 395 год от Раскола.       Он замолчал, давая Сиэлю время переварить услышанное, и добавил уже будничным тоном:       — Так что всё, к чему ты привык здесь: уровни, ранги, судящие, архивы, всё это существует меньше четырёх веков. Для демонов, которые живут тысячелетиями, это почти вчерашний день. Многие ещё помнят, каково было до. Но предпочитают молчать. Раскол — не та тема, которую принято обсуждать.       Сиэль слушал, и в его голове потихоньку складывалась картина. Значит, ад не всегда был такой чудовищной бюрократической машиной. Когда-то здесь царили дикие, звериные нравы, и кто-то (или что-то) изменил это, принеся «порядок».       Он перевёл взгляд на Себастьяна, который уже собирался идти дальше, и спросил, не удержавшись:       — А ты помнишь ад до Раскола?       Молчание длилось несколько секунд. Сиэль услышал, как где-то вдалеке, в глубине рынка, зазвенел молот о наковальню.       — Помню, — ответил он тихо. — Я был тогда молод. По нашим меркам, разумеется. Всё было… иначе.       Он медленно повернулся, и Сиэль увидел его лицо: бледное, с плотно сжатыми губами и взглядом, устремлённым куда-то сквозь него.       — Ярусов не было, — продолжил он, практически шёпотом. — Были территории, кланы, не было стражей... Выживал сильнейший, и законы были простыми, как удар клинка. Никаких контрактов, никаких судящих. Только сила, хитрость и воля. Я был… другим тогда.       Он замолчал, и его глаза снова сфокусировались на собеседнике, становясь привычно-спокойными и насмешливыми.       — Но это было очень давно, Сиэль. И я предпочитаю не ворошить те времена. Раскол многое изменил. К лучшему или к худшему, вопрос спорный, но изменил. А теперь идём, пока нас не затоптали. Рынок не любит, когда стоят на месте и болтают о древней истории.       Повсюду, насколько хватало глаз, громоздились палатки, шатры, навесы и просто куски ткани, натянутые между столбами, и под каждым укрытием кипела своя жизнь. Тусклый свет давали свечи, подвешенные на цепях, перекинутых через всю котловину.       Сиэль замер на секунду, оглядывая открывшееся зрелище. Что ж, могло быть и хуже. В целом, недалеко от лондонских трущоб. Торговцы сидели на корточках, камнях, низких скамьях и перевёрнутых ящиках.       Однако кое-что их всё же отличало, напоминая, что перед ним толпа чертей: все они были красивы, до зубного скрежета, до рези в глазах. Чувства были странные и смешанные, потому что в Англии в подобных местах шутки про беззубых крестьян переставали быть шутками.       Их глаза, бледные и прозрачные, смотрели сквозь покупателей, будто те были пустым местом. Лицо могло казаться благородным, с безупречными пропорциями, но улыбка, застывшая на губах, была механической и не затрагивала глаз.       И от этой фальшивой, музейной красоты у Сиэля сводило скулы. Как манекены в ателье Нины Хопкинс или восковые фигуры в паноптикуме.       Себастьян тронул его за локоть и повёл дальше, вглубь рынка. Сиэль пошёл, стараясь смотреть только перед собой и не задерживать взгляд ни на ком дольше мгновения. Да не особо-то и хотелось, эти морды ему и в замке уже надоели.       Товары, разложенные на тряпках, поражали разнообразием и бессмысленностью одновременно. «Выставили какое-то барахло, да в Лондоне на это и пенни бы не потратили». Сиэль фыркнул, лениво оглядывая прилавки.       Человеческие часы с треснувшими циферблатами лежали рядом с пуговицами от военных мундиров и локонами волос, перевязанными выцветшими лентами.       Письма, так и не дошедшие до адресатов, были свалены в груду, и чернила на них расплылись от времени и сырости. На одной тряпке Сиэль заметил раскрытый медальон с миниатюрным портретом женщины.       Дальше шли вещи посерьёзнее: артефакты, источавшие слабое свечение, флаконы с жидкостями всех оттенков от рубинового до болотного, свитки с печатями, похожими на ту, что они видели в архиве.       Один торговец держал в руках клетку, и в ней, свернувшись клубком, лежала змея. Она тихо шипела и пускала из пасти струйки дыма. Совсем как постояльцы Лау. Они даже были с ней чем-то похожи…       Запахи накатывали волнами: сладковатый дым благовоний, старая кожа, горячий металл, гниющие плоды и что-то ещё, неуловимое, отдалённо напоминавшее запах старой библиотеки. Иными словами, пованивало.       Толпа текла мимо, и Сиэль чувствовал себя щепкой, попавшей в водоворот. Они, слава богу, не толкались и не задевали друг друга, а то так толкнут, что он улетит на другой конец рынка, и собирай потом…       Сиэль поёжился, вспомнив, что вчера ночью о нём говорил Себастьян. Как не прискорбно, доля правды в этом была. Тягаться силой с потусторонними сучностями можно было не мечтать.       Себастьян шёл чуть впереди, загораживая его собой и касаясь плечом. Его присутствие ощущалось как единственная твёрдая точка в этом зыбком, колеблющемся мире… Как там говорил Фабий? «Ты мой маленький, вкусно пахнущий якорь… Не дай им утянуть меня в темноту».       Он больше не был ни дворецким, ни наставником, ни возлюбленным. Он стал тем, кем был на самом деле: древним хищником, знающим правила этой охоты. Его походка изменилась, став мягкой и пружинистой, плечи расправились, а взгляд приобрёл цепкую остроту.       Себастьян не смотрел по сторонам, но Сиэль знал: он видит всё. Каждого торговца, каждого покупателя, каждый подозрительный жест и каждый брошенный в их сторону взгляд.       Они миновали кузницу, откуда тянуло жаром, и вышли к ряду палаток, торговавших редкостями. Здесь товар лежал уже на низких столах, покрытых тёмным бархатом (или подобной тканью, напоминавшей его).       Свитки с печатями, фолианты в кожаных переплётах, кристаллы, пульсирующие внутренним светом, оружие с клинками из алтарного серебра и обсидиана: всё это было разложено так, чтобы бросаться в глаза.       Себастьян замедлил шаг, подходя в сторону какого-то торговца. У него были достаточно длинные, рыжеватые волосы, струящиеся по плечам. Незнакомец склонил голову набок, прищурившись и разглядывая их обоих. Сиэль отвернулся.       — Давно вы к нам не заглядывали, — он обратился к Себастьяну. — Я уж думал, вы совсем забыли о нашем скромном обществе, предпочтя ему блеск верхних ярусов. И не один, я смотрю. Со спутником.       Его взгляд скользнул по Сиэлю, и тот почувствовал, как по спине пробегает холодок. Он не шевельнулся, не поднимая на того глаз.       Себастьян не ответил на приветствие. Он просто стоял, заложив руки в карманы мантии, и ждал. Торговец, не дождавшись реакции, чуть поморщился, но улыбку не убрал.       — Мне нужен словарь, — произнёс Себастьян ровно и холодно. — Древний диалект. Полный, с комментариями и примерами употребления.       Торговец откинулся на лавке, сложив руки на животе, и прищурился ещё сильнее, так что глаза его превратились в две блестящие щёлочки.       — Ого, — протянул он, и в голосе зазвенело неподдельное удивление, смешанное с жадным любопытством. — Серьёзный заказ. Очень серьёзный. Влезли во что-то… интересное, господин?       Себастьян промолчал, не сводя с того выжидающего взгляда. Торговец вздохнул, поняв, что игры в намёки не будет, и подался вперёд, понижая голос до шёпота, который, впрочем, был отлично слышен Сиэлю.       — У меня такого нет, — он покачал головой с фальшивым сожалением, — и не было никогда. Я торгую артефактами, свитками, редкостями из верхних архивов, но словари такого уровня… это товар штучный. Его не держат на прилавке. Если хотите найти, вам нужен Маркел.       Он выдержал паузу, наслаждаясь эффектом, и добавил, почти не разжимая губ:       — Он держит лавку в конце восточного ряда, под навесом из костяных пластин, — он наклонился ближе, лицо стало ехидным, — если у него нет, значит, нет ни у кого.       Себастьян кивнул, бросил на прилавок тусклую монету, которую Сиэль не успел разглядеть, и двинулся дальше, увлекая его за собой. Сиэль шёл, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Первая попытка, первая неудача. Им указали на другого, и этот другой, судя по описанию, не обещал лёгкой сделки.       Восточный ряд оказался длиннее и темнее, чем центральный. Свечи здесь висели реже, и свет их был приглушённым, отчего лица прохожих казались мертвенными и размытыми.       Товары на прилавках сменились: меньше безделушек из мира людей, больше костей, камней, флаконов с мутными жидкостями и свитков, перевязанных лентами. Запахи стали тяжелее, с примесью чего-то сладковатого и гнилостного, от чего першило в горле.       Наконец они увидели обещанный навес из костей. Он был обвешан пластинами, похожими на лопатки крупных животных или, возможно, кого-то другого, о ком Сиэль думать не хотел…       Кости были нанизаны на верёвки и свисали с перекладин, образуя подобие занавеса. Они тихо постукивали друг о друга от сквозняка, и звук этот напоминал перебор чёток. Отчего-то эта лавка напомнила ему Гробовщика. Вот уж кто действительно прижился бы в подобном месте.       Под навесом, на низком сиденье, скрестив ноги, сидел хозяин. Лицо его было блеклым и словно выцветшим. Он выглядел потасканным, будто жизнь у него была не сахар. А кому сейчас легко? Глаза, бледно-серые, смотрели сквозь вошедших, и в них не было ни любопытства, ни враждебности. «Да он хоть вообще нас видит?».       Он просто сидел и перебирал пальцами какие-то карточки, и это было единственное движение, выдававшее, что он ещё не помер.       Себастьян остановился у края навеса, не переступая невидимой границы, и заговорил первым, с прежней твёрдостью в голосе:       — Мне нужен словарь древнего диалекта.       Демон, которого назвали Маркел, поднял взгляд, и Сиэль почувствовал тревогу где-то под ребрами. Взгляд был отсутствующим и напомнил отравленного ими судью.       Молчание длилось долго, настолько долго, что Сиэль уже начал думать, что ответа не будет вовсе. Он уже ударил Себастьяна плечом, чтобы сказать, что Маркел этот либо глухой, либо отбитый на голову, но продавец наконец-то соизволил ответить:       — С чем пришёл? — спросил он наконец, обращаясь к Себастьяну, но продолжая смотреть на Сиэля, и в его взгляде читался холодный, оценивающий расчёт.       Он закинул ногу на ногу, развалившись на сиденье поудобнее и глядя на пришедших снизу вверх.       — Вещь редкая, очень редкая. Цена на такой товар… высока. — Он снова посмотрел на Сиэля, и на его губах появилась слабая, лишённая тепла улыбка. — У тебя есть, чем платить? Деньги, артефакты? Или, может быть, ты пришёл предложить мне что-то иное? Что-то, что стоит у тебя за спиной и молчит, хотя, я вижу, умеет говорить.       Он прищурился, и, не давая тому вставить слово, растянулся в улыбке, снова вернув взгляд к Себастьяну:       — Или ты ему отрезал язык?       Сиэль сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается. С этим вкрадчивым голосом он ощущал себя вещью, выставленной на торг.       — Он не продаётся, — произнёс Себастьян, даже не шелохнувшись. — И никогда не будет. Назови мне цену.       Торговец откинулся на спинку и прикрыл глаза, будто погружаясь в раздумья. Костяные пластины над его головой тихо постукивали от ветра.       — Цена проста, — произнёс он сухо, цокнув языком. — Оставь мне человека. Словарь твой. Одно живое существо в обмен на мёртвое знание. Равноценный обмен, я считаю. — Он издал смешок, подперев голову ладонью, — другой бы попросил тебя доплатить, но я пойду на уступку.       Себастьян стоял неподвижно, и со стороны могло показаться, что он обдумывает предложение. Однако Сиэль знал того достаточно, чтобы видеть, как его рот едва заметно скривился.       Он внутренне понадеялся, что тот хоть клинок с собой не взял. Ещё поножовщины ему не хватало. Сиэль аккуратно коснулся Себастьяна рукой, намекая, чтобы они просто шли дальше.       Маркел посмотрел на него долгим, ничего не выражающим взглядом, а потом пожал плечами, и жест этот был таким же скупым и безжизненным, как и всё в нём.       — Другой цены нет, — сказал продавец, вздохнув. — Если передумаешь, ты знаешь, где меня найти. Но не затягивай. Такие, как твой спутник, всё равно долго не живут, чего его беречь?       Он отвернулся и снова уставился в пустоту, потеряв к ним всякий интерес. Себастьян, не прощаясь, развернулся и пошёл прочь, и Сиэль последовал за ним, чувствуя, как внутри всё дрожит от пережитого напряжения.       Себастьян выругался вслух, не оборачиваясь:       — Урод. Увидел, что мы пришли за редким знанием, и сложил дважды два. Ему не нужно знать детали, чтобы понять, что ты ценен для меня. Ценное всегда можно использовать как рычаг. Он попробовал, не вышло. Теперь будет ждать, когда мы вернёмся. Или не ждать, если найдём другой путь.       Они свернули в боковой проход и углубились в рынок, и чем дальше шли, тем гуще становилась толпа и громче делался гул голосов. Сиэль держался вплотную к Себастьяну, стараясь не отставать и не задевать прохожих, но это становилось всё труднее.       Бесы всех мастей текли мимо сплошным потоком, и в этой толпе его толкали, задевали плечами, обдавали жаром или холодом, а бывало, шептали что-то на ухо, когда он проходил слишком близко. Один раз чья-то рука скользнула по его плечу, и он отшатнулся, врезавшись в спину Себастьяна. Тот, не оборачиваясь, поймал его за локоть и притянул ближе, так что Сиэль оказался прижат к его боку.       — Не отходи, — бросил он у самого уха, и Сиэль только кивнул.       Они проходили мимо ряда палаток, где торговали оружием. Их владельцы провожали прохожих цепкими взглядами. Один из них вдруг подался вперёд и схватил Сиэля за край накидки.       — Эй, человечек, — прошипел он, и его пальцы сжали ткань твёрдой хваткой. — Хочешь нож? Маленький, острый, как раз для твоей тонкой шейки. Защитишься от хищников.       Послышался хохот, и Сиэль дёрнулся, пытаясь вырвать мантию, но торговец держал крепко, и его улыбка, застывшая на губах, стала шире, обнажая зубы.       Себастьян оказался между ними в одно мгновение, положив свою руку поверх руки торговца и сжав её. Что-то хрустнуло, и пальцы, сжимавшие мантию, разжались, а торговец отшатнулся, прижимая руку к груди и шипя сквозь зубы.       Себастьян, даже не взглянув на него, снова взял Сиэля за локоть и повёл дальше, и толпа расступилась перед ним.       — Спасибо, — выдохнул он, поспевая следом.       — Смотри по сторонам, — отозвался Себастьян сосредоточенно. — Здесь каждый видит в тебе добычу. Не давай им повода приблизиться.       Они прошли ещё немного, и вдруг где-то впереди толпа всколыхнулась, закричала и шарахнулась в стороны. Сиэль увидел, как у одного из прилавков вспыхнула драка: двое, сцепившись, покатились по земле, сбивая палатки и рассыпая товар.       Один из них, искажённый яростью, выхватил откуда-то клинок и вонзил его в плечо другого, и тот завыл, брызгая кровью. Кто-то закричал: «Стража! Стража!», но стражи видно не было, а толпа уже пришла в движение, увлекая их за собой.       Сиэль почувствовал, как его толкают в спину, в бок, как чьи-то руки хватают за мантию и капюшон, пытаясь то ли удержать, то ли утащить в сторону. Он вцепился в рукав Себастьяна, чувствуя, как поднимается паника, застилая разум.       Перед глазами мелькали лица, искажённые злобой или страхом, руки, тянущиеся к нему, блеск клинков. Кто-то задел его плечом, и он пошатнулся, чуть не упав, но Себастьян рывком притянул его к себе, задвигая за свою спину и прижимая к каменному столбу, подпиравшему навес соседней палатки.       — Стой здесь, — приказал он резко. — Не двигайся, что бы ни случилось.       Сиэль вжался в холодный камень, и впервые за долгое время по-настоящему осознал, насколько разительно это место отличалось от того, к чему он привык за месяцы в замке.       Там, на ярусах, в бесконечных коридорах и кабинетах, царил свой, особый порядок. Мрачный, жестокий, пропитанный бюрократией и иерархией, но порядок. Там были правила, пусть и написанные кровью, были ранги, которые все соблюдали, были судящие, следящие за исполнением законов.       Даже когда Себастьян убивал старшего помощника, это было частью системы, грязной, но предсказуемой. Здесь, на чёрном рынке, никакой системы не было. Царила древняя, первобытная дикость, прикрытая тонким слоем торговли и фальшивых улыбок.       Каждый сам за себя, каждый — хищник, и цена жизни определялась силой, хитростью и готовностью вонзить клинок в спину быстрее, чем это сделают с тобой.       Он слушал, как вокруг перекрикиваются торговцы и покупатели, и с удивлением осознал, что понимает едва ли половину. Это был не тот язык мёртвых, который он учил с Себастьяном по вечерам: выверенный и грамматически правильный, с чёткими падежами и окончаниями.       Здесь проглатывали слоги и меняли звучание до неузнаваемости. Слова, знакомые по учебникам, звучали чуждо и искажённо, а незнакомые вплетались в речь так активно, что он терял нить разговора уже на третьей фразе.       Это был уличный диалект: живой и грубый. И от осознания, что он, так гордившийся своими успехами в латыни, здесь снова стал немым и беспомощным, сделалось не по себе.       Драка тем временем начала стихать. Откуда-то появились мрачные фигуры в серых плащах, с дубинами и цепями, и принялись разгонять толпу, хватая зачинщиков и уволакивая их в неизвестном направлении. Похоже, это и была местная «стража».       Совсем рядом, за соседним прилавком, двое торговцев, не обращая внимания на происходящее вокруг, занимались своими делами и перебрасывались руганью.       — Опять, — произнёс один из них, недовольно всплеснув руками в воздухе. — Третий раз уже! И ведь всегда в самый неподходящий момент, когда покупатели только начинают подходить. Ты заметил? Стоит только разложить товар поинтереснее, как тут же или драка, или ещё какая напасть.       Другой хмыкнул, не поднимая головы, и бросил что-то в мешок. Послышался деревянный стук.       — Заметил. Я уже и не жду ничего другого. Место такое, сам знаешь. Тут всегда было неспокойно, а после грозы, говорят, катакомбы внизу разрушились, всякая шваль снизу полезла. — Он завязал мешок, перекинув тот за спину.       Первый вздохнул, поставил уцелевший флакон на прилавок и обвёл взглядом свои владения, прикидывая ущерб.       — Ладно, шваль швалью, но стража могла бы и побыстрее являться. Пока они придут, половину товара растащат, а вторую половину затопчут. И кому потом жаловаться? Ты уйдёшь к этому книжнику, а нам тут сидеть и терпеть.       — Уйду, — подтвердил второй, кивая и поправляя лямку мешка на плече. — Как только этот балаган уляжется, сразу и уйду. Сколько можно? Каждый раз одно и то же: то драка, то стража, то своды трясутся. А у него в Нижнем проулке тихо, как в склепе. Сидишь себе, перебираешь свитки.       Сиэль перевёл дыхание и покосился на Себастьяна. Тот стоял, чуть склонив голову набок, и смотрел на него в ответ. Он кивнул в ту сторону, куда ушёл второй торговец.       — Нижний проулок, — произнёс он негромко, наклонившись к самому уху Сиэля. — Слышал о таком. Это старая часть рынка, там тихо и малолюдно. Если этот книжник обосновался там, то он либо очень осторожен, либо у него есть, что прятать. Идём. Держись рядом и смотри под ноги.       Сиэль кивнул и пошёл следом, вцепившись в его рукав мёртвой хваткой.       Проулок был узким и тесным, зажатым между двумя глухими каменными стенами, испещрёнными трещинами. Пол здесь был выложен крупными, неровными плитами, многие из которых просели или треснули, и идти приходилось осторожно, чтобы не споткнуться.       Вдоль стен, в небольших нишах, горели редкие свечи, и их свет был ровным, но тусклым, едва разгоняющим тени по углам. Палаток здесь почти не было, только несколько прилавков, притулившихся к стенам, да пара закрытых дверей, ведущих, видимо, в лавки, спрятанные внутри скалы.       В самом конце проулка, под навесом из потемневшей ткани, стоял длинный стол, заваленный книгами, свитками, отдельными листами пергамента и какими-то коробками.       За столом, на низком каменном сиденье, скрестив ноги и положив на колени раскрытый фолиант, сидел книжник. Он не выглядел ни безумным, ни пугающим, ни отстранённо-прекрасным, как большинство виденных Сиэлем обитателей рынка. Лицо его, безусловно, несло на себе печать той же фальшивой, нечеловеческой красоты, но черты его казались мягче и проще.       Он смотрел на вошедших с умеренным, вежливым любопытством, и Сиэль уже был готов забыть про гордость, все прошлые ссоры, упасть на колени и молиться богу, чтобы первое впечатление не оказалось ошибочным.       Одет он был в простую тёмную мантию, изрядно поношенную, с парой аккуратных заплаток на локтях. На носу у него были очки в тонкой металлической оправе, стёкла которых чуть поблёскивали в свете свечей.       Книжник поднял голову, когда они подошли ближе, и, отложив фолиант, снял очки, протирая их краем мантии. Жест этот был таким обыденным и человеческим, что Сиэль на мгновение опешил, раскрыв глаза.       Он ожидал увидеть очередного безумца, торгующего душами, а встретил существо, которое, кажется, просто любило свои книги и не интересовалось ничем иным. И что этот бедолага забыл в этой дыре? Могли бы дружить.       — Чем могу быть полезен? — произнёс он. Голос его оказался ровным и тихим. — Вы пришли за чем-то конкретным или просто посмотреть?       Себастьян шагнул вперёд, остановившись у края стола. Он окинул взглядом разложенные книги, задержался на свитках с печатями и снова посмотрел на того, озвучив ту же просьбу, что и остальным.       Книжник моргнул, и в его глазах мелькнула искра живого, профессионального интереса. Он не стал ахать и заламывать цену с порога. Вместо этого он отложил очки в сторону и задумчиво побарабанил пальцами по столу, глядя куда-то поверх их голов.       — Редкий запрос, — произнёс он наконец. — Очень редкий. Обычно ко мне приходят за хрониками, картами, генеалогиями, иногда за словарями современных диалектов. Однако… Такой у меня есть. Один. Приобретён у разорившегося архивариуса не так давно.       Он замолчал, и Сиэль затаил дыхание, боясь, что сейчас последует то же самое, что и у того засранца: «Цена проста, оставь мне человека». Книжник, к его огромному облегчению, даже не взглянул в его сторону. Он смотрел на Себастьяна, и взгляд его был оценивающим, но не хищным. Похоже, он прикидывал, насколько тот платёжеспособен.       — Цена на такой экземпляр высока, — продолжил он. — Я не беру души, мне это неинтересно. Только материальные ценности: артефакты, редкие минералы, предметы силы. Что вы можете предложить?       Себастьян выдержал паузу, и Сиэль видел, как он прокручивает в голове варианты. Потом он медленно достал из внутреннего кармана мантии небольшой свёрток и положил его на край стола.       Ткань развернулась, и в тусклом свете блеснули три предмета: небольшой кристалл, пульсирующий внутренним голубоватым светом, какой-то плоский круг из тёмного металла с выгравированным узором, и кольцо с крупным, чёрным камнем.       Книжник подался вперёд, и его лицо впервые оживилось. Он взял кристалл, поднёс к глазам и повертел, рассматривая грани, потом осторожно положил обратно и взял следующие предметы.       Сиэль заметил, как его губы беззвучно зашевелились, читая выгравированные символы. Кольцо он рассматривал дольше всего, и когда положил его на место, в его глазах читалось удовлетворение.       — Неплохо, — произнёс он, откидываясь назад. — Очень неплохо. За эти три предмета я готов отдать вам словарь, господин сдельщик.       Сиэль вскинул брови, обернувшись на Себастьяна: откуда тот узнал, что он ведет сделки? Неужели только по цвету мантии? Он нахмурился, рассуждая, а Себастьян, тем временем, кивнул.       Сделка состоялась, и цена оказалась приемлемой. Книжник поднялся со своего места, подошёл к стоявшему у стены сундуку, откинул крышку и начал перебирать содержимое, что-то тихо бормоча себе под нос. Через минуту он извлёк на свет толстый том в тёмном кожаном переплёте, с потрескавшимся корешком и металлическими уголками, и вернулся к столу.       — Вот, — сказал он, кладя книгу перед Себастьяном. — Словарь дораскольного диалекта. Полный, с комментариями и примерами употребления. Пользоваться аккуратно, страницы старые, могут крошиться. Если появятся вопросы по переводу, можете прийти, но консультации уже за отдельную плату.       Себастьян взял книгу, взвесил в руках, открыл на случайной странице, пробежал глазами по строкам и удовлетворённо кивнул. Он убрал словарь в карман мантии, и Сиэль увидел, как его пальцы чуть заметно дрогнули.       Они попрощались с книжником, который уже снова погрузился в свой фолиант, рассеянно кивнув им на прощание, и вышли из проулка обратно в гул и суету рынка. Сиэль шагал рядом с Себастьяном, чувствуя, как внутри разливается странное облегчение. Они сделали это. У них был словарь.       Значит, они стали на шаг ближе к разгадке. И пусть впереди ещё ждал древний диалект и сложная печать, сейчас, в эту минуту, он просто был рад, что они уходят отсюда вдвоём, а не поодиночке, и что Себастьян снова не продал его.       «Как низко понижаются стандарты в аду! Не обменяли на книжку — уже герой-любовник. Тяжела судьба несчастных Фантомхайвов, у одного лучше другого…».       Пустошь встретила их привычной тишиной, нарушаемой только звуком их собственных шагов по каменистой земле. Замок впереди темнел громадой, уходящей под землю, и редкие окна на его башнях светились багровым, как глаза дремлющего зверя.       Он покосился на Себастьяна, на его спокойный профиль, на прядь чёрных волос, выбившуюся из-под капюшона. Теперь, когда опасность миновала, он мог наконец дать волю любопытству.       — Слушай, — произнёс он, поглядывая на того, — а как этот книжник понял, что ты сдельщик? Он тебя знает? Вы встречались раньше?       Себастьян хмыкнул, не оборачиваясь, и Сиэль увидел, как его губы растянулись в усмешке.       — Нет, не знает. И встречались мы впервые. Но ему и не нужно меня знать, чтобы сделать очевидный вывод. Я принёс ему три предмета из мира людей, Сиэль. Все они сделаны человеческими руками, все хранят на себе отпечаток вашего мира. Обычный бес или падшая душа не сможет раздобыть такие вещи, тем более три сразу. Только сдельщик, который регулярно ходит на поверхность и имеет доступ к человеческим жилищам.       Сиэль нахмурился, переваривая услышанное. Логично. Действительно, откуда ещё у демона взяться вещам из мира живых, как не оттуда, где он провёл долгие годы, заключая контракты и вращаясь среди людей. Однако тут же возник следующий вопрос, и он выпалил его, не успев обдумать:       — А откуда они у тебя?       Себастьян наконец повернул голову и посмотрел на него, рассмеявшись. Приходится объяснять очевидное!       — Стащил, — ответил он, и в его голосе не было ни капли раскаяния. — Это не представляет никакой сложности, Сиэль. Люди, надо отдать им должное, очень облегчили процесс. Богачи, аристократы, промышленники, которые сколотили состояние, имеют одну общую страсть: они скупают предметы искусства, древние артефакты, редкие диковины и держат их в одном месте. Раньше это были частные коллекции в особняках, теперь, в последнее время, даже музеи начали создавать. Огромные здания, битком набитые ценностями.       Он помолчал, игнорируя чужое ошарашенное лицо, и продолжил дальше:       — Я, видишь ли, не только чай умею заваривать и пергаменты разбирать. За десять лет службы у тебя я успел пополнить свою личную коллекцию кое-какими полезными вещами. На чёрный день. Или на чёрный рынок… Вот этот день и настал. Ты тогда был слишком занят местью, чтобы обращать внимание на пыльные реликвии. Так что, как видишь, ничего сложного. Просто нужно знать, где искать, и иметь возможность туда попасть. У сдельщиков с этим проблем нет.       Сиэль слушал, раскрыв рот, и чувствовал, как внутри борются противоречивые чувства. С одной стороны, возмущение: его собственный дворецкий, оказывается, годами тащил ценности неподалёку, а он даже не замечал этого!       Он даже ненароком подумал, не из-за этого ли их перестали приглашать к королеве? Себастьян-таки стащил у неё серебряные приборы, скотина бесстыжая?       С другой стороны, было и невольное восхищение лёгкостью, с какой Себастьян проворачивал эти дела, и предусмотрительностью, с какой он откладывал артефакты на будущее.       — Значит, ты всё это время обворовывал Лондон, а я, как дурак, считал каждое пенни на содержание поместья. Замечательно… И много ещё таких «полезных вещей» припрятано у тебя по карманам?       Себастьян рассмеялся, и в его глазах блеснули знакомые озорные искры.       — Достаточно, чтобы при необходимости выкупить тебя из любой передряги, мой ангел. Не переживай, я трачу наши общие ресурсы с умом. И, заметь, сегодня они спасли нас от необходимости торговаться твоей душой. По-моему, неплохое вложение.       Сиэль фыркнул и отвёл взгляд, не став спорить. В конце концов, Себастьян был прав: эти украденные артефакты только что купили им словарь, а значит, ещё один шаг к разгадке.       И если ради этого нужно было обчистить пару-тройку музеев и особняков, то, наверное, оно того стоило. По крайней мере, сейчас, шагая по мёртвой пустоши рядом с демоном, который продолжал его удивлять даже после смерти, он чувствовал привычное ощущение азарта.       — Ты ведь помнишь ад до Раскола. Ты сам говорил, что был там, что всё было иначе. Так почему ты вообще стал сдельщиком? Зачем ты вписался в эту систему? Если ты видел её рождение, если ты знал, что она такое, зачем ты согласился на неё?       Себастьян замедлил шаг. Он не обернулся, но в его походке, в том, как он чуть повёл плечом, Сиэль уловил, что вопрос попал в цель и заинтересовал.       — Ты задаёшь этот вопрос так, будто у меня был выбор, — хмыкнул он. — Выбор, разумеется, был. Но знаешь, что такое «выбор» для того, кто прожил сотни лет в диком аду? Это не моральная дилемма или поиск справедливости, скорее... скука. Бесконечная, невыносимая скука. Ты молод и потому не поймёшь, но представь себе вечность, в которой каждый день похож на предыдущий. Охота, драка, поглощение. Снова охота, снова драка. Души, которые ты пожираешь, не успевая даже распробовать их вкус. В этой вечности нет ни цели, ни прогресса, ни даже достойного противника. Только бесконечная, монотонная бойня.       Он замолчал, и Сиэль, шагая рядом, вдруг осознал, что никогда не смотрел на это с такой стороны. Для него ад был тюрьмой, из которой он мечтал выбраться куда угодно. Для Себастьяна он был... просто средой, в которой тот существовал веками. И эта среда когда-то была ещё более унылой.       — И когда появилась система, — продолжил Себастьян, — когда Хранители установили свои правила, контракты, реестры, я увидел игру. Сложную, многослойную игру, в которой есть место интриге, терпению и изучению противника. Где душу нужно взрастить, сформировать и довести до идеального состояния. Где от тебя требуется не только сила, но и ум, и хитрость, и актёрское мастерство. Я увидел в этом вызов, какого не знал за всю свою бесконечную жизнь. И я принял его.       Сиэль нахмурился.       — То есть ты стал сдельщиком не потому, что поверил в систему, а потому, что тебе стало… скучно? — в голосе зазвенело недоверие.       Себастьян усмехнулся.       — Не просто скучно, — поправил он. — Я стал сдельщиком, чтобы проверить, смогу ли я переиграть эту машину изнутри. Смогу ли я, следуя правилам, найти в них лазейки и получить то, чего не мог получить грубой силой. Это был интеллектуальный азарт. Игра ради игры, — он обернулся на него, в полумраке блеснули клыки, — понимаешь?       Сиэль молчал. Для демона, оказывается, главным двигателем была даже не выгода, а вызов, сам процесс. И это было пугающе и восхитительно одновременно, потому что он действительно понимал его логику. Служба Сиэля короне строилась по похожему принципу, он даже не получал за неё денег.       — Но была и другая причина. В диком аду сила была всем, но она же была и проклятием. Сильные демоны привлекали внимание, их боялись и ненавидели, на них охотились. Это была жизнь в постоянном напряжении, без гарантии, что завтра тебя не разорвёт кто-то более сильный или более хитрый. Новая система предложила мне то, чего у меня никогда не было: некую стабильность. Контракты, реестры, иерархия — всё это означало, что моё положение защищено не только моими клыками, но и законом. Я мог проиграть в драке, но не мог быть уничтожен просто так, потому что за мной стояла сила Хранителей. Я выбрал систему, потому что она давала мне безопасность и возможность планировать на века вперёд. Это был холодный, прагматичный расчёт. И он себя оправдал.       Себастьян посмотрел на него долгим, спокойным взглядом.       — И это, пожалуй, была самая интересная партия в моей жизни.