Формула падения

      Тьма словно цеплялась за него, не желая отпускать из своего холодного, безмолвного плена. Сиэль не понимал, где находится. Не помнил, что было до, не знал, что будет после. Было ощущение удушья, разливающееся по груди, и горький, химический запах, проникающий в каждую клеточку его существа.       Сиэль попытался вдохнуть и захлебнулся, какая-то вода попала в рот, нос и лёгкие. Он судорожно закашлялся, выплёвывая незнакомую жидкость. Неужели он тонет?       Он открыл глаза и не увидел ничего. Темнота вокруг была пронизана странными, размытыми отсветами. Он моргнул, и жжение в глазах усилилось, что-то вязкое и холодное застилало взгляд, мешая видеть. Он рефлекторно поднял руку, чтобы протереть лицо. Рука не слушалась и дрожала. Каждое движение давалось с неимоверным, выматывающим трудом.       Всё-таки дотянувшись до лица, он провёл пальцами по глазам, стирая непонятную, пахнущую химией влагу. Мир вокруг поплыл: размытые, нечёткие очертания, серые и чёрные пятна, которые никак не хотели складываться во что-то осмысленное. Где он? Что происходит?       Холод… «Почему так холодно?». Он чувствовал, как дрожь пробирает до костей, зубы начинают стучать, и это было странно и неправильно. Он ведь давно привык к вечной прохладе. Здесь она казалась чужеродной и враждебной, высасывающей последние остатки тепла.       Сиэль лежал в чём-то мокром и липком, и, что было ещё страшнее, кажется, он был полностью без одежды. Он попытался приподняться, но руки подкосились, и он снова рухнул, ударившись затылком о твёрдую поверхность. Перед глазами вспыхнули искры, и мир снова поплыл, теряя очертания.       Он почувствовал что-то на своих руках. Тонкие, гибкие трубки, входящие под кожу, и от этого открытия его захлестнула паника: «Что это?!». Неужели его поймали и отправили в самый низ ярусов, проводить над ним опыты? Он дёрнулся, пытаясь сорвать страшные трубки, но пальцы не слушались. Они скользили по гладкой поверхности и только беспомощно царапали кожу.       В голове бились мысли: «Где я? Что со мной? Где Себастьян?». Губы не слушались, и он не мог произнести ни звука, только хрипел и кашлял, захлёбываясь остатками жидкости, всё ещё стоявшей в горле.       Сквозь пелену, застилавшую глаза, он увидел силуэт. Высокий, тёмный, склонившийся над ним, в нём было что-то смутно знакомое… По спине пробежали мурашки, но бежать было некуда. Фигура качнулась, приблизилась, и Сиэль услышал странно знакомый голос:       — Ещё не время просыпаться, граф. Рано, слишком рано…       Он хотел ответить и закричать, но тьма, которая только что отступила, накатила снова, увлекая его обратно в пустоту. Последнее, что он почувствовал, было прикосновение холодных пальцев ко лбу.       — Себас… — он не договорил, снова провалившись в темноту и тишину. Бесконечное небытие, где не было ни страха, ни холода. Покой, глубокий и всепоглощающий, лишённый сновидений.       Тьма не отпускала, как бы он ни пытался вырваться. Она обнимала его, как старый друг, любовник или могила. Сиэль плыл в ней, не чувствуя ни своего тела, ни времени. В какой-то момент темнота начала рваться: она расходилась лоскутами, и сквозь прорехи хлынуло что-то другое… Удушливая волна образов, которая накрыла его с головой и потащила вниз, в самую глубину, где не было спасения.       Он бежал по бесконечному, тёмному коридору, уходящему в никуда, и стены вокруг него сдвигались и шептали что-то неразборчивое на мёртвом языке. Он не понимал слов, но знал их смысл: «Ты не выйдешь. Ты останешься здесь. Ты всегда был здесь».       Его ноги вязли в чём-то, и он с ужасом понимал, что это кровь. Чёрная, густая, пахнущая железом. Он пытался бежать быстрее, но тело не слушалось и двигалось, как в воде. С каждым шагом он всё глубже проваливался в эту кровь, которая уже доходила ему до колен, потом до пояса, и вот уже до груди…       Только он вынырнул из неё и увидел какие-то проблески, как всё вернулось. Пустошь, серое небо, чёрная земля, и ветер, воющий, как раненый зверь. Он стоял на краю Бездны. Той самой, о которой ему рассказывали, и смотрел вниз, в бесконечную, зияющую пустоту, в которой не было ни света, ни тьмы, ни времени.       Откуда-то он знал, что там, в этой пустоте, находится Себастьян. Сиэль слышал его крик, который отдавался эхом. Он рванулся вперёд, к краю, но чьи-то руки держали его и не пускали. Глухой голос шептал: «Не спешите, граф… Ещё не время».       Он вынырнул из сна с криком, застрявшим в горле, и почувствовал, что лежит на чём-то мягком. Сиэль дрожал, зубы стучали. Перед глазами всё ещё стояли образы: архив, пустошь, гончие, лицо Себастьяна, объятое пламенем.       Сиэль не мог понять, где сон, а где явь. Он попытался поднять руку, и это получилось легче, чем в прошлый раз, но рука всё ещё дрожала. Он коснулся своего лица, провёл по щекам, стирая слёзы: «Когда они появились?», рука нащупала трубку, всё ещё входящую в вену. Сиэль лежал, глядя в темноту над собой, и дышал, как загнанный зверь.       Где-то в глубине помещения хлопнула дверь. Звук был далёким и приглушённым. Потом быстрые, похожие на бег, шаги. Они приближались, становились громче, и вот уже дверь в его комнату распахнулась, ударившись о стену.       Сиэль вздрогнул и инстинктивно вжался в подушку, подбирая колени к груди.       На пороге стоял Себастьян. Не тот Себастьян, к которому он привык за месяцы в Аду… Не в серой форме без швов, не с бледной, светящейся в темноте кожей и пустыми, бездонными глазами. Это был другой Себастьян: из прошлой жизни, воспоминаний, которые Сиэль считал навсегда утерянными.       Чёрный костюм сидел на нём безупречно, облегая плечи и грудь, и в этом не было ничего от адской канцелярской формы. Значок дворецкого, который он носил когда-то, отсутствовал, но даже без него он был тем самым Себастьяном. Прежним, из поместья, из прошлого, которое теперь казалось таким неправдоподобным.       Волосы, чёрные и гладкие, обрамляли лицо. В нём появилось что-то живое, тёплое и человеческое. Вся его демоническая сущность сейчас уместилась в одном взгляде — и этот взгляд был насмерть перепуганным и до краёв полным любви.       Сиэль, глядя в эти глаза, не мог отвести взгляд. Он увидел чудо и боялся, что оно исчезнет, стоит лишь моргнуть. Разум, всё ещё опутанный паутиной кошмаров, отказывался верить. Он видел перед собой призрак, фантом, очередную галлюцинацию, порождённую его измученным сознанием.       Правда всегда была жестокой, а это видение, такое тёплое и невозможное, было слишком похоже на то, о чём Сиэль мечтал в редкие минуты забытья. Он сдавленно вскрикнул и отшатнулся ещё дальше, вжимаясь спиной в изголовье кровати и выставляя перед собой ладонь, будто эта жалкая преграда могла защитить его от нового витка безумия.       Себастьян замер на пороге. Его лицо, только что полное тревоги, исказилось испугом. Он шагнул в комнату, подошёл к кровати и опустился на колени, так что его лицо оказалось на одном уровне с ним.       — Сиэль, — произнёс он тихо, еле слышным шёпотом. — Это я, это правда я. Ты в безопасности, всё позади. Всё кончилось.       Сиэль смотрел на него, и его грудь вздымалась от частого, сбивчивого дыхания, а слёзы всё текли, не останавливаясь. Он не верил и не мог поверить, однако что-то в этом голосе заставило его замереть и прислушаться.       Себастьян протянул руку и накрыл его дрожащие пальцы своими. Его ладонь была тёплой… По-настоящему тёплой, живой, человеческой, с ровным, размеренным пульсом, который бился под кожей. Сиэль вздрогнул от этого прикосновения и уставился на их переплетённые пальцы, распахнув глаза.       Он медленно и недоверчиво поднёс его руку к своему лицу, прижался к ней щекой, ощущая это невозможное, забытое тепло. Слёзы полились с новой силой, и он поджал губы, зарыдав навзрыд. Ни одно видение, ни одна грёза, ни одна галлюцинация не могла быть такой тёплой.       «Только бы это был не сон…». Сейчас он снова услышит скрежет железа в коридоре, откроет глаза и увидит бесконечный чёрный потолок над собой. Себастьян, уже одетый в серую форму, хлопнет его по плечу и скажет: — «Вставай, мой лорд! Фабий ждёт тебя с отчетами». Сиэль бы этого не вынес. Всё, что угодно, только не это.       Себастьян смотрел на рыдающего перед ним Сиэля с расширенными от ужаса глазами. Он не понимал, что происходит, и не знал, что сделал не так.       — Сиэль? Что случилось? — спросил он растерянно, уже поднимаясь на ноги и бросая взгляд на дверь. — Тебе больно? Я позову…       Он не договорил, потому что Сиэль рванулся вперёд, уткнувшись лицом в его плечо. Его схватили за лацканы пиджака, сминая идеально отглаженную ткань. Рыдания стали ещё громче и отчаяннее. Себастьян замер на мгновение, а потом его руки обвились вокруг Сиэля, прижимая его к себе, и он зашептал, уткнувшись губами в его макушку:       — Всё хорошо. Всё хорошо, мой ангел… Ты в безопасности. Я здесь. Я с тобой. Всё позади. Всё кончилось. Ты вернулся. Ты жив. Ты жив, Сиэль.       Он повторял это снова и снова, как заклинание. И Сиэль, слыша этот голос, чувствуя тепло, запах чистого белья, чая и чего-то ещё, забытого и родного, плакал, не в силах остановиться. Прижавшись к груди Себастьяна, он чувствовал, как чужие руки гладят его по спине, плечам и волосам. Впервые за долгое, бесконечно долгое время он чувствовал себя в безопасности.       Сиэль поднял на него глаза, полные слёз, которые всё ещё текли, застилая взгляд мутной пеленой. Он видел перед собой только размытое пятно, тёмное и светлое, и не мог разобрать, смотрит ли Себастьян на него или отвёл взгляд.       Сиэль моргнул, пытаясь прогнать слёзы, но они набегали снова, и он сдался, просто глядя в это расплывчатое пятно.       — Ты пахнешь чаем, — сорванный голос прозвучал так тихо, что он сам едва услышал. Губы задрожали, и по щекам снова покатились горячие слёзы. — Ты пахнешь чаем, Себастьян. Как раньше. Как в поместье. Как… как дома.       Он всхлипнул и снова уткнулся лицом в чужое плечо, не в силах продолжать. Себастьян замер, и его руки, обнимавшие Сиэля, сжались крепче, прижимая того к себе. Он наклонился, коснулся губами его виска и прошептал:       — Заварить тебе чай?       Сиэль взвыл, сминая его пиджак руками. Он выл, уткнувшись в его плечо, и тело сотрясалось от рыданий, которые, казалось, никогда не кончатся.       — За-а-авари-и-и…       Себастьян прижал его к себе, успокаивая, шепча что-то неразборчивое и ласковое.       Спустя какое-то время он всё-таки принёс тому чай. Руки были слабыми, как и всё тело, а пальцы периодически подрагивали. Себастьян вложил чашку в чужие ладони, помогая удержать. Трубка капельницы, всё ещё входящая в вену на правой руке, натянулась, и Себастьян аккуратно поправил её, отводя в сторону, чтобы не мешала.       Он поднёс чашку к губам и сделал маленький глоток.       Ох.       Ох… Вкус, который он не ощущал целую вечность. Чай был именно таким, каким Сиэль его помнил: чёрный, с бергамотом, чуть терпкий и согревающий изнутри.       Комната, в которой он находился, была ему незнакома. Это точно была не одна из спален в поместье. Тёмные обои в мелкий цветочный рисунок, плотные шторы, тумбочка с подсвечником. Комната была приятна глазу, но всё равно оставалась чужой, и от этого внутри шевелилось беспокойство.       — Где мы? — спросил он растерянно, оглядываясь.       Себастьян, поправлявший трубку капельницы, поднял на него взгляд. Его лицо, освещённое первыми, робкими лучами рассвета, казалось усталым.       — В отеле, — ответил он, поправив тому взъерошенные волосы. — «Гранд-отель» на Нортумберленд-авеню. Я подумал, что тебе ещё рано возвращаться в поместье.       Сиэль нахмурился, пытаясь обдумать услышанное. Разумеется… Стоит ему переступить порог поместья, как на него обрушится всё сразу: слуги, которые считали его мёртвым, знакомые, которые захотят узнать, где он пропадал, дела, которые наверняка пришли в запустение, и тысячи вопросов, на которые у него нет ответов.       Если там вообще было куда возвращаться. Слуги после его отсутствия могли с горя камня на камне не оставить. Один кухню сожжет, второй перелопатит весь сад, третья перебьёт посуду. Он не готов. Себастьян был прав, чёрт бы его побрал.       — Ты не готов к встречам и расспросам, — продолжил тот, будто читая его мысли. — Тебе нужно время, чтобы восстановиться. Физически и морально. А поместье… оно подождёт.       Сиэль перевёл взгляд на окно, за которым медленно, неохотно разгорался рассвет. Серое, хмурое лондонское утро, совсем не похожее на те рассветы, которые он помнил. Или похожее. Он уже не знал. Глаза болели, и Сиэль прикрыл их, чувствуя, как веки, припухшие и тяжёлые, смыкаются с трудом. То ли от долгого сна, в котором он пробыл почти год, то ли от слёз.       На тумбочке, рядом с подсвечником, лежала стопка газет. Старых, судя по дате. Сиэль потянулся к ним, но тот остановил его движением руки.       — Позже, — сказал Себастьян с какой-то усталой улыбкой. — Там много такого, к чему ты пока не готов. Дай себе хотя бы день. Хотя бы до вечера.       Сиэль замер, подняв на того глаза. Он пропал на десять месяцев, не подав ни единого знака, что жив. В лучшем случае его считали сбежавшим, бросившим титул и обязанности. В худшем — мёртвым. И судя по тому, как Себастьян сейчас избегал прямого ответа, придерживая газеты и не давая ему прочесть, худшее уже случилось.       — Меня признали мёртвым, — произнёс он, и это был не вопрос.       Себастьян неловко вздохнул, отводя взгляд в стену.       — В общем… Да. Официально ты пропал без вести прошлой осенью, а через полгода, как это принято, суд признал тебя умершим. Поместье и титул отошли твоей тёте, леди Фрэнсис. Однако она там не живёт. Дом стоит пустой, слуги распущены, дела в запустении. Я не успел вмешаться, был занят другим.       Себастьян помолчал, и Сиэль услышал, как он отставляет чашку и поправляет одеяло, укрывая его ноги.       — Но это решаемо, — произнёс он, пытаясь приободрить того. — У нас есть свидетели, которые подтвердят, что ты был жив всё это время и «выполнял секретное поручение». Есть документы, которые я подготовил заранее. Есть адвокаты, которые займутся оспариванием решения суда. Процесс займёт время, но это возможно. Ты вернёшь себе всё, что потерял. Я обещаю.       Поместье стоит, пусть и пустое. Титул можно вернуть, а слуг найти и нанять заново. Главное, что он жив. Сиэль протянул руку и коснулся пальцев Себастьяна, сжимавших край одеяла.       — Тогда начнём с адвоката, — голос, хоть и тихий, прозвучал твёрдо. — И с газет. Дай мне их. Я хочу знать, что пишут.       Себастьян чуть заметно улыбнулся и, сдавшись, взял со стопки верхнюю газету. Он развернул её на нужной странице и протянул ему. Наверное, лучше бы он послушал Себастьяна… К таким новостям он и в самом деле был не готов:       «Times», 10 ноября 1895 года Рубрика «Происшествия»

«ГРАФ ФАНТОМХАЙВ ИСЧЕЗ ПРИ ЗАГАДОЧНЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ

Вчера утром слуги поместья Фантомхайв в Норфолке обнаружили, что их хозяин, граф Сиэль Фантомхайв, покинул дом в неизвестном направлении. Признаков борьбы не обнаружено, ценные вещи на месте. Полиция рассматривает версии похищения и добровольного ухода. Её Величество выразила обеспокоенность».

      «Times», 2 декабря 1895 года Рубрика «Письма читателей»

«“Сэр, позвольте заметить, что граф Фантомхайв всегда был человеком скрытным и, по слухам, замешан в делах, далёких от добродетели. Не удивлюсь, если он просто сбежал или, хуже того, ушел от правосудия! Пора бы уже перестать делать из него мученика”.

— Высказался обеспокоенный гражданин».

      «Punch», 5 января 1896 года Сатирическая рубрика «Слухи и сплетни»

«Говорят, граф Ф. вовсе не исчез, а просто устал от светской жизни и подался в цирк. Его видели в Брайтоне: он жонглировал апельсинами, а высокий темноволосый ассистент подавал ему реквизит. Впрочем, наш источник мог обознаться: с такого расстояния все юноши похожи на графа».

      «London Gazette», 12 апреля 1896 года. Официальное объявление

«Сим объявляется, что Высший суд Её Величества, рассмотрев обстоятельства отсутствия графа Сиэля Фантомхайва, признал его умершим. Титул и владения переходят к его ближайшей родственнице, леди Фрэнсис Мидлфорд. Все заинтересованные лица могут подать апелляцию в установленном порядке».

      «Evening Standart», 3 июня 1896 года

«ГРАФ ФАНТОМХАЙВ — КОНТРАБАНДИСТ?

В портовых кабаках ходят слухи, что пропавший граф на самом деле возглавляет сеть контрабандистов, поставляющих в Лондон запрещённые французские сыры. Его видели в Дувре с головкой камамбера под мышкой и в сопровождении сообщника. Таможня от комментариев отказывается».

      Сиэль был уверен, что хуже уже не будет, но следующая газета заставила его поперхнуться.       «Daily Telegraph», 8 июля 1896 года. Частное объявление

«УВАЖАЕМЫЙ ГРАФ Ф.!

Если Вы читаете эти строки, просьба срочно связаться с Вашей портной, Н. Хопкинс. Она утверждает, что Вы задолжали за три сюртука и один жилет, и грозится подать в суд на Ваше поместье. В случае дальнейшего молчания она обещает опубликовать Ваши мерки в открытой печати, включая самые интимные».

      Сиэль смотрел на газету, и его глаз дёргался. Он перечитал колонку трижды, надеясь, что зрение, всё ещё мутное после пробуждения, его подводит.       — Эта газета… — голос зазвенел предгрозовой интонацией, лицо вытянулось в предчувствии какой-то беды. — Она ещё с лета. С июля! Она опубликовала их в итоге?!       Себастьян замер на мгновение, а потом невинно пожал плечами, поджав губы.       — Не знаю, — ответил он, не глядя тому в глаза и сдерживая улыбку. — Я не нашёл.       Сиэль уставился на него с недоверием и подозрением. Газета в руках смялась.       — А зачем ты искал? — голос прозвучал опасно тихо.       Себастьян встретил его взгляд с абсолютно невинным выражением. Он чуть склонил голову набок и улыбнулся.       — Чтобы проверить... Мало ли, вдруг пригодились бы. Для заказа нового гардероба. Или… для личного пользования.       В комнате повисла тишина. Сиэль смотрел на него, и его лицо медленно наливалось краской, начиная от шеи и заканчивая макушкой. Из горла вырвался сдавленный, полузадушенный звук.       — Ты… —       — Но не нашёл, — перебил он, как будто это всё оправдывало. — Так что твоя честь, можно сказать, спасена. Правда, я мог бы сходить к ней и спросить лично. У меня остались кое-какие связи в Лондоне. Если хочешь, могу заодно заказать тот жилет, за который ты не заплатил. В знак примирения.       Сиэль медленно выдохнул, положив дурацкую газету обратно на тумбочку. Он взял следующую.       — Если ты ещё раз упомянешь мои интимные мерки, я лично пойду к Хопкинс и накажу сшить тебе смирительную рубашку. По твоим собственным меркам.       Себастьян улыбнулся, и его глаза блеснули в тёплом свете ночника.       — Договорились. Но учти: если рубашка будет сшита по моим меркам, она будет сидеть идеально, — он покачал головой, поглядывая на того. — Ты сам не устоишь…       Сиэль застонал и снова уронил лицо в ладони, прячась от невыносимого смеха рядом. Вздохнув и взъёрошив волосы, он принялся за последнее чтиво. Себастьян рядом целовал его в плечо.       Внезапно он растерянно охнул, поднеся газету ближе к лицу. Показалось или?.. Нет, не показалось.       «Times», 10 июля 1896 года Рубрика «Бракосочетания»

«МИДЛФОРД — ГРЕЙ. 10 июля в церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер состоялось венчание достопочтенной Элизабет Мидлфорд, дочери маркиза Мидлфорда, и графа Чарльза Грея. Невеста была одета в платье из ирландского кружева с фатой, украшенной жемчугом. Среди гостей присутствовали представители знатнейших семейств королевства. Медовый месяц молодожёны проведут в имении графа в Йоркшире».

      Сиэль держал газету, и его взгляд, скользивший по строкам, внезапно замер. В горле вдруг пересохло, и он машинально потянулся за чашкой, но промахнулся, едва не опрокинув её.       — Элизабет… — он будто сам не до конца верил в то, что говорит. — Вышла замуж.       Он поднял глаза на Себастьяна, во взгляде читалась растерянность. Мир продолжал крутиться без него, и все, кого он знал, жили своей жизнью, влюблялись, женились, строили планы, пока он гнил в аду и пытался выжить.       Себастьян чуть заметно кивнул, замявшись с ответом.       — Я видел, — сказал он ровно. — Это объявление вышло несколько месяцев назад. Я не стал тебе говорить сразу.              Лиззи вышла замуж. Его кузина, его невеста, девочка, которая с детства была вписана в его жизнь, как строчка в семейной Библии, теперь была с другим. И он сам, своими руками, отправил ей то письмо, разрывая помолвку.       — Я сам это сделал, — произнёс он зачем-то вслух. — Я ведь первый написал ей, что помолвка расторгнута, что она свободна. Я хотел, чтобы она не тратила на меня свою жизнь. И она… не потратила.       Он замолчал, подбирая слова, пальцы теребили край одеяла. Сиэль перевел растерянный взгляд на собеседника.       — Но видеть это своими глазами… Это странно. Очень странно. Я знал, что мир не остановится, что люди будут жить дальше, что Лиззи в конце концов выйдет за кого-то. Я сам этого хотел. Но когда читаешь об этом в газете, напечатанным чёрным по белому… с описанием её платья и списком гостей…       Он нахмурился, поджав губы.       — Это как будто окончательно. Как будто дверь захлопнулась, и я слышу, как щёлкает замок. Ей же уже двадцать два, Себастьян. На неё наверняка давили со всех сторон. Леди Фрэнсис, все эти тётушки… Я просто исчез, оставив её одну расхлёбывать этот позор. А она справилась, — он издал нервный смешок. — Вышла замуж, устроила свою жизнь.       Сиэль опустил газету на колени и уставился в стену. Наверное, он должен был чувствовать боль, укол уязвлённой гордости? Вместо этого он чувствовал усталое, облегчённое «ну вот и всё».       Словно закрылась ещё одна дверь в прошлое, и теперь уже окончательно. Лиззи больше не ждёт его, не плачет по ночам, не надеется на его возвращение. Она живёт своей жизнью, и это, наверное, к лучшему, и для неё, и для него.       Однако чем дольше он смотрел на газету, тем отчётливее понимал: всё только начинается. Сиэль складывал разрозненные кусочки в единую картину и она ему не нравилась.       — Когда общество узнает, что я жив… что будет с Элизабет? Все знали, что мы помолвлены с детства. Все. Аристократия, двор, королева. Лиззи была невестой графа Фантомхайва, и когда я исчез, она стала вдовой погибшего жениха. Это печально, но достойно. Ей сочувствовали. А теперь… — он осёкся.       — А теперь выяснится, что ты был жив, — закончил за него Себастьян.       — Именно, — Сиэль сжал край одеяла. — И тогда возникнет вопрос: почему ты не женился на ней? Ты разорвал помолвку? Ты её бросил? Или это она тебя бросила? В любом случае тень упадёт на неё.       Он замолчал, пытаясь представить, как это будет выглядеть в глазах света: «Она вышла замуж за другого, когда её жених был ещё жив?», «она, возможно, знала, что он жив, и всё равно вышла замуж!», «говорят, бывший граф бросил её, уехал, не женился и оставил одну». В любом случае её имя будет трепать каждая газета, каждая сплетница и все, кому не лень. И он не знал, что с этим делать.       Себастьян задумался, а потом произнёс, глядя куда-то в сторону:       — Сама огласка уже бросает тень на обе стороны. Особенно на женщину. Общество всегда найдёт виноватую, и это всегда будет невеста.       Сиэль поднял на него взгляд.       — Я не хочу, чтобы Лиззи прошла через это. Она не виновата. Это я отправил ей письмо. Я разорвал помолвку. Я должен взять это на себя.       — И как ты себе это представляешь? — Себастьян приподнял бровь.       — Я… — Сиэль замялся, — я объявлю, что помолвка была расторгнута по моей инициативе. Что я сам написал ей, сам всё решил, и она была свободна. Это правда. Так и было.       — Правда, — согласился Себастьян, — но эта правда ударит по тебе. Ты будешь выглядеть как человек, который бросил невесту без объяснений, исчез, а потом внезапно воскрес. Общество, может, и простит такое мужчине, но осадочек останется. А учитывая, что ты планируешь восстанавливать титул и вести дела… такая репутация тебе не поможет.       — Плевать на репутацию, — отрезал Сиэль. — Я переживу. А Лиззи не должна страдать из-за того, что я сделал.       Себастьян посмотрел на него долгим, слегка удивлённым взглядом.       — Благородно, — произнёс он задумчиво. — И очень по-человечески. Но есть способ лучше. Мы заявим, что ты исчез не по своей воле, а выполнял секретное поручение. Ты не мог связаться с невестой, не мог предупредить, не мог ничего. А когда ты наконец вернулся, она уже была замужем. Ты не предъявляешь претензий. Ты желаешь ей счастья. Ты принимаешь её выбор. Это делает тебя не подлецом, а мучеником. А её — не брошенной невестой, а женщиной, которая ждала сколько могла и вынуждена была жить дальше. Тебя ведь признали мертвым.       Сиэль задумался. В словах Себастьяна был резон. Общество любило трагические истории, где все участники благородны и никто не виноват. Это было удобно и правильно. И это, пожалуй, был единственный способ защитить Лиззи от грязи, которую обязательно выльют на неё газеты, если правда выплывет наружу.       — Хорошо, — сказал он наконец. — Пусть так. Я отсутствовал по поручению короны. Я не мог вернуться раньше. Я не держу зла на Лиззи и желаю ей счастья. Это всё, что нужно знать обществу.       Себастьян кивнул, в его глазах мелькнула тень удовлетворения.       — Вот и славно. А теперь выпей чаю, пока он окончательно не остыл. И, ради всего святого, перестань себя мучить. Ты сделал всё, что мог. Ты жив. Всё остальное — детали, которые мы уладим.       Сиэль взял чашку, но пить не стал. Он смотрел в окно, на серое лондонское небо, и думал о том, что жизнь, оказывается, гораздо сложнее, чем ему представлялось. Даже когда ад позади, проблемы никуда не деваются.       — Просто странно. Оказывается, мир действительно продолжает крутиться без меня. Кто бы мог подумать.       Себастьян слушал его, не перебивая. Рука, лежавшая на одеяле, чуть сдвинулась, накрывая пальцы Сиэля.       — Мир продолжает крутиться без тебя — это факт. Неприятный, но неизбежный. Но вот что я тебе скажу: мой мир без тебя не крутится. — Себастьян прокашлялся, беря какую-то торжественную ноту. — Он, уж прости за пафос, вращается исключительно вокруг одного вредного, вечно мёрзнущего графа. И я не собираюсь ничего менять.       Сиэль фыркнул и покачал головой, но руку не убрал, чувствуя, как чужие пальцы сжимаются вокруг его.       Себастьян замолчал, но улыбка не сходила с его губ. Она медленно растягивалась шире, обнажая ровные клыки. Сиэль слишком хорошо знал эту улыбку. Она не сулила ничего хорошего… или сулила, но такого, от чего он потом долго не мог прийти в себя.       Он приподнял брови, чувствуя, как внутри всё сжимается в тревожном предвкушении.       — Что? — спросил Сиэль настороженно, сглотнув. — Почему ты так улыбаешься? Перестань. У тебя такое лицо, будто ты сейчас скажешь что-то, от чего я захочу провалиться сквозь землю.       Себастьян продолжал улыбаться, и его глаза, тёплые и живые, смотрели на Сиэля с подозрительным азартом. Он склонил голову набок, и прядь чёрных волос упала на лоб, придавая ему ещё более хищный, но в то же время до абсурда довольный вид.       — Знаешь, — произнёс он мурлыкающе, — я всё думаю о том, что ты сказал там, на пустоши. Когда мы бежали от гончих, и ты думал, что мы вот-вот умрём. Ты кричал мне что-то. Что-то очень… личное. Я, признаться, был занят — уворачивался от клыков, петлял между камнями, пытался не дать нам обоим превратиться в ужин… Но я слышал. Каждое слово.       Сиэль замер. Его лицо, только что бывшее настороженным, начало медленно наливаться краской, начиная от шеи и поднимаясь к щекам. Он открыл рот, чтобы возразить, но из горла вырвался только сдавленный, неразборчивый звук.       — Я… я не… Там был ветер, грохот, гончие выли, ты мог ослышаться, — забормотал он, отводя взгляд и начиная судорожно теребить край одеяла. — Я просто… был в шоке, — он сделал вид, что кашляет, пряча глаза. — Ничего особенного. Забудь.       Себастьян тихо рассмеялся и взял руку Сиэля, всё ещё теребившую одеяло. Он поднёс её к губам, целуя костяшки пальцев, но не сводя с него глаз.       — Ты сказал, что любишь меня, — он будто сам до конца не верил в то, что говорит. — Ты кричал это, перекрикивая вой гончих и раскаты грома. И я не мог ответить тогда. Не было времени. Но теперь время есть.       Он замолчал, и его пальцы сжали руку Сиэля чуть крепче.       — Я тоже тебя люблю, Сиэль. Не знаю, с какого момента. Может, с того дня, когда ты разбил все вазы в гостиной, потому что твой враг утонул в сортире, и это было самым нелепым и самым восхитительным зрелищем в моей бесконечной жизни. Или, может, раньше. Я не знаю. Я просто знаю, что люблю тебя. И это, наверное, единственное, в чём я абсолютно уверен.       Он сглотнул, не зная, что отвечать на подобное. И, не в силах больше сдерживаться, уткнулся лицом в плечо Себастьяна, пряча лицо.       Спустя несколько часов, когда утренний свет окончательно разогнал остатки сумерек, Сиэль снова проснулся. На этот раз, слава богу, его не будили кошмары о Бездне. Он просто открыл глаза и увидел перед собой знакомый силуэт, сидящий рядом на кровати. Всё это время, пока Сиэль спал, он сидел здесь.       Себастьян, заметив, что тот проснулся, поднялся, чтобы открыть шторы. Тяжёлая ткань скользнула в сторону, и комнату залил яркий, золотой свет. Сиэль зажмурился, а когда снова открыл глаза, то окаменел, не в силах отвести взгляд.       Солнце… Настоящее, земное солнце, неужели оно ещё существует? Оно висело над крышами Лондона, пробиваясь сквозь утреннюю дымку, и лучи ложились на подоконник, согревая всё, к чему прикасались.       Себастьян помог ему подняться и, поддерживая под локоть, подвёл к окну. Ноги всё ещё были ватными, дурацкая капельница тянулась за ним, но он не обращал внимания. Он стоял, опираясь на подоконник, и смотрел на Лондон.       Если он умер в ноябре, а провёл в аду десять месяцев, то сейчас, должно быть, начало осени. Город внизу жил своей жизнью: по мостовой катили экипажи, спешили куда-то прохожие, мальчишка-газетчик выкрикивал заголовки, и его голос, приглушённый расстоянием, долетал до окна, как обрывок чужого разговора.       На деревьях в сквере напротив зеленела листва, кое-где уже тронутая первой желтизной. Обычный лондонский день, один из тысяч, которые Сиэль прожил и не замечал. Теперь он смотрел на него и не мог насмотреться. И как после такого он может осуждать чертей за пересечение границы миров?       Будь он на месте Себастьяна, наверное, тоже пошёл бы в сдельщики. Предмет его мыслей, тем временем, усадил Сиэля обратно в кровать, поправил подушки и поставил на колени поднос с завтраком. Лёгкий, прозрачный бульон с зеленью и мелкими кусочками курицы, пара тостов, яйцо всмятку и чай.       Несколько секунд Сиэль просто смотрел на поднос, не в силах отвести взгляд. Бульон пах так, что у него заурчало в животе. Где-то рядом послышался тихий смешок.       — Ешь, Сиэль, ради бога. Я тебе ещё закажу в номер. Хоть целую кастрюлю, если захочешь.       Он даже не стал язвить в ответ. Просто нервно сглотнул, взял ложку и поднёс её к губам. Первая же капля бульона, попавшая на язык, вызвала у него такой взрыв ощущений, что он на мгновение зажмурился. Господи… это самая лучшая еда в его жизни.       Сиэль готов был поклясться, что даже в лучшие времена в поместье, когда Себастьян подавал консоме из трёх видов мяса, оно не было таким божественным. Обычный куриный бульон, который в любой забегаловке сварят за пенни, казался ему сейчас вершиной кулинарного искусства. «Боже, да здесь даже есть солонка! И можно солить, сколько хочешь!».       Если бы демоны знали, какое наслаждение может доставить еда человеку, они бы, наверное, пересмотрели свою систему мотивации.       Он проглотил первую ложку и тут же зачерпнул вторую, стараясь не думать о том, как жалко, должно быть, выглядит со стороны. Граф Фантомхайв, наследник древнего рода, давится куриным бульоном, как голодный бродяга. Журналисты бы передрались на смерть за такое фото!       Однако ему было плевать. Впервые за долгие месяцы он чувствовал себя живым. Себастьян сидел рядом, подперев щёку рукой, и смотрел на него с лёгкой полуулыбкой.       — Знаешь, — произнёс он, прожевав кусок тоста, — я теперь понимаю, почему вы, демоны, так падки на души. Если они на вкус хотя бы вполовину так же хороши, как этот бульон, то я вас не осуждаю.       Себастьян хмыкнул и откинулся на спинку стула.       — Боюсь, твоя душа была ещё лучше, — он вздохнул, драматически прикрыв глаза, — но, увы, мне не довелось распробовать. Пришлось довольствоваться… эстетическим наслаждением.       Сиэль фыркнул и потянулся за чаем.       — Как ты считаешь, что сейчас происходит там? — Он старался, чтобы голос звучал небрежно, но внутри всё сжалось в ожидании ответа. — В Преисподней. После всего, что мы устроили.       Себастьян хмыкнул и задумчиво поднял глаза к потолку, скрестив руки на груди.       — Очевидно, они уже догадались, что поджог был намеренным, а не вызван грозой. Частичное обрушение верхнего яруса, уничтожение верхнего архива — это не списать на случайность, как ни старайся. Должно быть, сейчас там идут допросы. Ищут соучастников, сообщников, тех, кто помог нам проникнуть в архив или добыть ключ.       Он цокнул языком, недовольно помотав головой.       — Если найдут подозреваемых, будут пытать. Как будто дождешься помощи от этих блядей, как же. Там каждый сам за себя, и как только кого-то поймают, он сдаст всех, кого знает, просто чтобы спасти свою шкуру. Впрочем, вряд ли они найдут что-то стоящее. Мы не оставили следов.       Сиэль слушал, и ложка в его пальцах замерла на полпути ко рту. Он представил себе эти коридоры, заполненные стражниками, обыски, допросные камеры, в которых судящие вытягивают из подозреваемых признания.       И вдруг его пронзила мысль, от которой внутри похолодело: а что, если там пытают тех, с кем он общался? Они не знали о побеге, Сиэль и сам до последнего момента не знал. Однако если там сейчас идут повальные допросы, кто-то из людей, с кем он сталкивался в коридорах, мог вспомнить, что видел его с Лукасом или Маккензи.       Их могли схватить, допрашивать, вытягивать любые сведения, требуя выдать сообщников, которых не было. И от этой мысли внутри разлился неприятный холод.       Ему вдруг стало тошно от собственного бессилия. Он ненавидел это чувство так же сильно, как всё, что этот Ад с ним сделал. Сиэль не мог, как в книгах, потребовать спасательную миссию и ворваться в Преисподнюю: он понимал, что это бессмысленно. Они едва унесли ноги сами. Возвращаться сейчас, когда весь Ад стоит на ушах, было бы самоубийством. И Себастьян знал это не хуже него. Любой разговор на эту тему закончился бы одним и тем же: холодным, рациональным «нет», которое Сиэль и сам мог себе сказать.       — Ничего, — произнёс он вслух, не замечая, что отвечает на вопрос, который Себастьян не задавал. — Я просто... ничего.       Оставалось только надеяться, что его обособленность, вечное одиночество среди демонов и людей, сыграет им на руку. Сиэль сглотнул и, чтобы сменить тему, спросил первое, что пришло в голову:       — А что с твоей тварью?       Себастьян вскинул брови. Его лицо выражало искреннее недоумение.       — С моей тварью? Ты про кого?       — Про Матильду, — уточнил Сиэль, отводя взгляд и делая вид, что его очень интересует узор на чашке. — Что с ней будет?       Себастьян фыркнул и улыбнулся, и его плечи, только что напряжённые, расслабились.       — Ах, Матильда, — протянул он с какой-то печальной улыбкой. — Она у Лукреции.       Сиэль нахмурился, приподняв бровь.       — Это кто?       — Ты что, не помнишь? Та самая дьяволица, к которой ты приводил Змееныша на свидание. Я полагал, уж такое ты точно не забудешь, — он рассмеялся, прищурившись.       Сиэль моргнул, и в его памяти всплыл тот вечер. «Точно…». Он просто не знал её имени, сосредоточившись на задании.       — Я отдал ей Матильду ещё за несколько дней до побега, — продолжил Себастьян, и его улыбка стала шире, обнажая клыки. — Мне было так одиноко без неё в этой коробке, так невыносимо без топота этих бесконечных лап, что я ночевал у тебя. Приходилось компенсировать. Зарываться лицом в твои волосы, гладить тебя по спине, делать вид, что ты — мой личный офаним. Но ты, увы, не мурлыкал…       Сиэль недовольно цокнул языком, бросив на того взгляд исподлобья. Сравнивать его с этим библейским кошмаром, так ещё и не в лучшую пользу…       Себастьян пожал плечами, и его глаза блеснули в солнечном свете.       — Ты тоже тёплый, уютный и иногда шипишь, когда я делаю что-то не так. Сходство очевидно, — он приблизился на секунду, потрепав его по голове, — но не переживай, ты всё равно красивее. И не поглощаешь всё на своём пути, — он осёкся, оглядев пустой поднос, — хотя, во втором я уже не уверен…