Лёд между нами

Ледовый дворец «Самсон» к одиннадцати вечера превращался в место, которое знали только свои. Обычные посетители расходились после девяти, детская секция заканчивала в десять, уборщицы шумели вёдрами до половины одиннадцатого, а потом свет в холле гасили, оставляя только аварийное освещение и редкие лампы над трибунами. Джеймс знал этот распорядок наизусть. Он вошёл через боковой вход, где замок давно был сломан, а охранник Ким Чхансоп махал рукой из своей каморки: «Давай, хоккеист, только не замёрзни там». Джеймс кивал, но не улыбался. Он вообще редко улыбался в такие вечера. В раздевалке пахло хлоркой, старой резиной и чем-то ещё — тем особым запахом раздевалок, который невозможно описать словами, но который въедается в память навсегда. Он переодевался молча, движения были отточены до автоматизма: наколенники, свитер, шлем. Коньки натягивал медленнее — всегда боялся повредить лезвия, хотя на пустом льду это было почти невозможно. В этот раз он не слушал музыку. Обычно вставлял наушники, включал что-нибудь тяжёлое, чтобы заглушить мысли, но сегодня мысли были слишком громкими даже для металла. Они лезли в голову, как грязный снег в ботинки: липкие, холодные, невыносимые. Сегодня на тренировке тренер сказал: «Ты на лёд вышел или из комы?». Сказал при всех. Ребята засмеялись. Смех был нервный — они тоже чувствовали, что это перебор, но молчали. Потому что никто не хотел связываться с тренером. Потому что Джеймс сам никогда не заступался ни за кого, зачем кому-то заступаться за него? Он затянул шнурки туже обычного — до лёгкой боли в пальцах. Боль была правильной. Она напоминала, что тело существует. Выход на лёд всегда был как прыжок в другую реальность. Сначала шаг с резинового коврика на лёд — этот момент неуверенности, когда конёк ищет опору. Потом толчок, скольжение, и мир сжимается до размеров площадки: борта, разметка, линии, клюшка, ворота. Всё остальное исчезает. Джеймс сделал круг по инерции, разгоняясь, потом подхватил шайбу клюшкой с борта, где она всегда лежала припрятанная — в выемке за пластиковым сиденьем для запасных. Шайба привычно стукнулась о конец клюшки, и он повёз её перед собой, не глядя, чувствуя каждый миллиметр поверхности. Ему не нужны были ворота. Не нужны броски, не нужны финты. Ему нужно было движение. Он начал с простого: катание по кругу, ведение шайбы, смена темпа. Лёд слушался. Под коньками раздавалось то самое успокаивающее вж-ж-ж, которое он любил больше всего на свете. В этом звуке не было ничего лишнего. Потом он ускорился. Борта замелькали серо-синими полосами, холодный воздух ударил в лицо, и мысли начали отставать, рваться, теряться за спиной. Джеймс делал вираж за виражом, вжимаясь в повороты, почти ложась на бок, чувствуя, как лезвия режут лёд, как мышцы начинают гореть, но это горение было освобождением. Шайба жила своей жизнью — он бросал её вперёд, догонял, обводил невидимых соперников, кружил на месте, резко тормозил, разбрасывая ледяную крошку. Она отскакивала от бортов, и каждый удар отдавался в груди глухим, но приятным звуком. Он не видел трибуны. Он вообще не видел ничего, кроме льда, шайбы и своих рук на клюшке. Но если бы он посмотрел наверх, в третий ряд, где свет от аварийной лампы едва доставал до пластиковых сидений, он бы заметил тёмную фигуру, скорчившуюся на самой верхней ступеньке. Фигуру, которая сидела там уже полтора часа, не двигаясь, только глаза двигались — следили за каждым его рывком, каждым падением, каждым выдохом, превращающимся в облачко пара. --- Мартин пришёл впервые случайно. Ну, почти случайно. Он гулял по городу после того, как поругался с солистом их группы по поводу аранжировки. Спор был дурацкий, но слова вылетели такие, что потом всю дорогу до общежития он прокручивал их в голове и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. «Ты вообще слушаешь, что играешь, или просто по струнам водишь?» «Слушаю. А ты вообще слышишь, что поёшь? Или тебе главное, чтобы в тиктоке залетело?» Он сказал это и сразу пожалел. Лицо парня вытянулось, потом исказилось обидой, и Мартин понял, что сейчас или будет драка, или тот уйдёт. Он ушёл. А Мартин остался в студии один, перед пультом, и полчаса тупо смотрел на экран, не видя ни одной дорожки. Выходить из дома не хотелось, но ещё больше не хотелось оставаться одному в четырёх стенах с этими мыслями. Они бы разъели его изнутри — Мартин знал за собой такую особенность: если он не выплёскивает напряжение наружу, оно начинает работать как кислота, разъедая всё подряд. Он надел первую попавшуюся толстовку, сунул ноги в кроссовки и вышел. Ноги привели его к ледовому дворцу. Почему — он и сам не знал. Может, потому что там было темно, и в темноте можно было спрятаться от собственных мыслей. Может, потому что оттуда доносился звук — глухие удары, резкое скольжение, что-то похожее на ритм, который он искал последние два дня для новой песни. Он зашёл через главный вход, удивившись, что дверь не заперта. Внутри было пусто, темно и пахло холодом. Он поднялся по лестнице на трибуны, нашёл место в третьем ряду и сел. А потом увидел его. Фигура на льду двигалась так, будто ей не нужен был лёд — будто она сама была частью этого льда, его продолжением. Коньки резали поверхность, оставляя за собой веер тонких царапин, шайба летела от борта к борту, и парень ловил её с такой точностью, что Мартин невольно задерживал дыхание. Он не знал, кто это. Не знал, почему тот здесь один. Но смотреть было невозможно оторваться. Сначала Мартин думал, что это какая-то тренировка, профессиональная. Но потом заметил, что на парне нет формы — просто тёмные штаны, серая толстовка, шлем без визора, и клюшка старая, с потёртым крюком. Это был не тренировочный процесс. Это было что-то другое. Это было похоже на то, как он сам иногда ночью сидит за гитарой и играет одно и то же, пока пальцы не начнут болеть, пока не пропадут все мысли, пока не останется только звук. Здесь был тот же принцип. Только вместо звука — лёд. Мартин сидел, не шевелясь, боясь оказаться увиденным. Он даже дышал тише обычного. В какой-то момент парень на льду упал — поскользнулся, видимо, на резком развороте, грохнулся на бок, проехался по льду, ударился плечом о борт. Мартин вжался в сиденье, готовый сорваться вниз, но парень встал. Отряхнулся. Сделал круг и снова ускорился. Он падал ещё два раза за тот час, что Мартин наблюдал. Каждый раз — молча, без криков, без стука клюшкой. Просто вставал и продолжал. И в этом было что-то такое, от чего у Мартина сжималось сердце. Что-то, что он узнавал в себе: когда ты не можешь остановиться, потому что если остановишься — накроет. А накрывать будет так, что не выплывешь. В тот вечер Мартин ушёл, когда стрелка часов перевалила за двенадцать. Он спустился с трибуны так же тихо, как и поднялся, и вышел на улицу, где мороз сразу схватил за щёки. В голове было пусто. Впервые за день пусто. Он не знал имени того парня. Не знал, зачем пришёл. Но уже знал, что вернётся. --- Он вернулся на следующий день. И на следующий. И через день. Мартин придумал себе систему: он приходил к половине одиннадцатого, когда дворец уже пустел, пробирался на ту же трибуну — третий ряд, место у прохода, откуда видно всё поле — и садился. Иногда брал с собой термос с чаем, иногда просто сидел, сжимая в кармане телефон с диктофоном, куда записывал шумы льда, думая, что они могут пригодиться для бита. Но на самом деле ему просто нужно было смотреть. Он пытался анализировать это чувство. Почему его тянет сюда? Он же не хоккеист, не болельщик, никогда не интересовался спортом. Но в том, как этот парень двигался, было что-то гипнотическое. Каждый раз одно и то же: разминка по кругу, потом ведение шайбы, потом ускорения, броски в пустые ворота, падения, подъёмы, и в конце — когда силы уже, казалось, кончились — он просто стоял посреди площадки, опершись на клюшку, и смотрел в одну точку. Дышал. И тогда Мартину казалось, что он видит не спортсмена, а кого-то, кто пытается удержать себя на плаву в ледяной воде. Однажды Мартин пришёл позже обычного. Шёл снег, автобус задержался, и он вошёл в вестибюль уже почти в полночь. На льду было тихо. Сердце ёкнуло. Может, он пропустил? Может, парень сегодня не пришёл? Он поднялся на трибуну и замер. Парень сидел на льду. Прямо посредине, скрестив ноги, без шлема. Волосы прилипли ко лбу, на щеке темнел синяк — вчерашний или сегодняшний, Мартин не знал. Он сидел, опустив голову, и клюшка лежала рядом, как брошенное оружие. Мартин не двинулся. Он просто смотрел, как парень сидит на льду один, под тусклым светом, и плечи его слегка подрагивают. Не от холода. Или от холода тоже. Он хотел спуститься. Хотел подойти, спросить: «Эй, ты как?» — и сделать что-то, потому что Мартин всегда что-то делал, когда видел, что кому-то плохо. Это было его рефлексом, его способом быть. Но что-то остановило его. Он не хочет, чтобы его видели. Мартин вдруг понял это с такой отчётливостью, будто парень сказал это вслух. Он приходит сюда один, ночью, на пустой лёд, потому что это его место. Его убежище. И если Мартин сейчас выйдет из тени, спустится и предложит помощь — он разрушит это убежище. Он станет чужим, который влез туда, куда его не звали. Он остался сидеть. Но внутри всё дрожало от желания сделать хоть что-то. Когда парень поднялся — через пять минут или через двадцать, Мартин не заметил — он натянул шлем, подобрал клюшку и медленно покатил к выходу. Его движения были тяжёлыми, как после марафона. Он ушёл, не оглядываясь. Мартин выдохнул. Сидел ещё долго, пока лёд не начал затягиваться тонкой плёнкой инея. Потом встал, потёр замёрзшие руки и пошёл домой. В ту ночь он написал черновик новой песни. Она была медленной, без припева, и в ней была строчка: «you fall to understand that the ice holds». Он не знал, о ком она. Но знал, что никогда никому её не покажет. --- Джеймс заметил его на пятый раз. Он выходил после очередной «тренировки» — если это можно было так назвать — и на секунду задержался на выходе, чтобы перевязать шнурок. И краем глаза увидел движение на трибуне. Тёмная фигура, сидящая в третьем ряду. Не шевелится. Смотрит вниз. Сердце пропустило удар. Первая мысль была — охранник? Но охранник Ким Чхансоп никогда не сидел в третьем ряду. Его пост был внизу, у входа, и он предпочитал наблюдать за порядком, попивая кофе из термоса. Потом — фанат? Но какие фанаты у хоккеиста-любителя, который даже толком не играет в команде. Джеймс замер, держа конёк в руке. Фигура не двигалась. Он не мог разглядеть лица — только силуэт, капюшон, руки, сцепленные на коленях. Ему стало не по себе. Не потому, что он испугался — Джеймс вообще редко пугался. А потому, что это место было его. Его личным пространством, куда никто не вторгался. И вдруг — кто-то сидит и смотрит. Он оделся молча, быстрее обычного, и вышел через ту же боковую дверь, даже не кивнув охраннику. На улице он долго стоял, прислонившись к стене, и курил — хотя бросил уже месяц назад. Пачка нашлась в кармане куртки, бог знает откуда. Кто это? Зачем он там? Сколько уже сидит? Вопросы роились, но ответов не было. Джеймс чувствовал раздражение — не на того парня, а на себя за то, что позволил кому-то застать себя врасплох. Он всегда был тем, кто наблюдает. А тут сам оказался под прицелом. На следующий день он пришёл на час позже. Трибуна была пуста. Он выдохнул с облегчением, но почему-то это облегчение было неполным. Весь вечер он ловил себя на том, что поглядывает наверх, хотя знал, что там никого нет. Катался хуже обычного — мысли лезли, движения были рваными, шайба не слушалась. Какого хера? — подумал он, когда в очередной раз упустил шайбу и та укатилась в угол. — Ты пришёл сюда не для этого. Соберись. Но он не собрался. Ушёл злой, выбил ногой дверь в раздевалку, за что потом извинялся перед охранником Кимом, хотя тот только усмехнулся: — Молодость, — сказал Ким Чхансоп, отхлёбывая из термоса. — Вся в синяках да в дверях. Ты бы спать шёл, Джеймс-сси. Не всё льдом лечится. Джеймс не ответил. Вышел в ночь, и холод обжёг лицо. Прошла ещё неделя. Джеймс перестал проверять трибуны. Или делал вид, что перестал. Он выходил на лёд, включал тупую механическую усталость и катался до тех пор, пока ноги не начинали дрожать. Он знал, что за ним наблюдают. Чувствовал спиной. Это бесило. Но одновременно — в этом было что-то… облегчающее. Будто кто-то сидел там, наверху, и молчаливо подтверждал: да, ты есть. Я тебя вижу. Я не ухожу. Джеймс ненавидел себя за эту мысль. Он не искал одобрения. Ему не нужны были зрители. Ему нужен был лёд. И всё же, когда после особенно жёсткого падения — он налетел на борт плечом, и боль пронзила руку до самых пальцев — он сел на лёд и замер, в голове билось только одно желание: чтобы тот, наверху, просто остался. Не спускался. Не лез. Просто остался сидеть там, в темноте, как доказательство, что этот пустой дворец не совсем пуст. Он сидел так минуту. Потом поднялся, стряхнул ледяную крошку и покатил к выходу. Но в этот раз, проходя под трибунами, он замедлил шаг. Поднял голову. В темноте едва угадывался силуэт. — Ты там замёрзнешь, — сказал Джеймс. Голос прозвучал глухо в пустом пространстве. Тишина. Джеймс уже хотел развернуться и уйти, думая, что обознался, но сверху донёсся тихий, чуть хрипловатый голос: — А ты каждый раз падаешь. Джеймс замер. — Что? — Падаешь. Каждый раз. И встаёшь. — Голос был ровным, без насмешки. Скорее, с каким-то странным уважением. Джеймс помолчал. Потом хмыкнул, сам не зная, насмешливо или нет. — Это хоккей. Здесь все падают. — Но ты встаёшь быстрее, чем другие, — ответил голос. — Я смотрел. Сердце стукнуло где-то в горле. Джеймс поднялся по ступенькам, сам не понимая, зачем. Света было мало, но когда глаза привыкли, он увидел парня. Тот сидел, поджав колени, в слишком большой толстовке с капюшоном, из-под которого выбивались светлые волосы. Лицо было бледным, губы потрескались от холода, но глаза — большие, тёмные, в них горело что-то живое и немного испуганное. Джеймс остановился в двух шагах. — Сколько ты здесь сидишь? — Недели три, — ответил парень. — Или четыре. Я не считал. — Зачем? Парень пожал плечами. Жест получился неловким, словно он сам не знал ответа. — Ты играешь громко, — сказал он вместо ответа. — Шайба об борт. Это как удар в барабан. Ритм. Мне… это нравится. Джеймс уставился на него. Из всего, что он ожидал услышать, это было последним. — Ты музыкант? — спросил он, сам удивляясь, что спросил. — Что-то вроде, — парень чуть улыбнулся, и улыбка была неловкой, застенчивой, совсем не подходящей к его серьёзным глазам. — Я Мартин. — Джеймс. — Я знаю, — Мартин кивнул. — Охранник называл тебя по имени. Когда ты уходил. Джеймс хотел возмутиться — какое право этот парень имеет подслушивать, вообще, какого чёрта он тут делает, — но вместо этого почему-то сел рядом. Пластик сиденья был ледяным, но он не обратил внимания. — Ты каждую ночь тут торчишь? — спросил он. — Почти, — Мартин поёжился. — Иногда не прихожу, если много работы. — Работы? — Учёба. Музыка. — Мартин говорил легко, но Джеймс заметил, как он кусает губу, когда упоминает учёбу. — Ничего особенного. Джеймс не стал спрашивать дальше. Но молчать рядом с этим парнем оказалось не так неуютно, как он ожидал. Мартин не лез с расспросами, не комментировал его катание, не пытался объяснить, почему он здесь. Он просто сидел рядом, смотрел на пустой лёд внизу, и от него исходило тепло — физическое, человеческое, которого так не хватало в этом ледяном дворце. — Тебе пора домой, — сказал наконец Джеймс, поднимаясь. — Замёрзнешь. — Ага, — Мартин тоже встал, но не двинулся с места. — Джеймс? — М? — Можно я… ну, если не буду мешать… можно я буду иногда приходить? Просто сидеть? Джеймс посмотрел на него. В полумраке Мартин казался очень молодым и очень уязвимым, хотя в голосе не было ни капли жалости к себе. — Делай что хочешь, — сказал Джеймс и развернулся к выходу. — Но если охранник тебя поймает — я не в курсе. Он спустился по ступенькам и пошёл к раздевалке, чувствуя спиной взгляд Мартина. И только когда закрыл за собой дверь, позволил себе выдохнуть. Что-то изменилось. Он не знал, что именно и в какую сторону, но лёд больше не был единственным местом, куда он мог прийти. --- Мартин шёл домой и улыбался. Он сам не понимал, почему улыбается. Ноги замерзли, пальцы в карманах почти не гнулись, а щёки горели так, будто он час проторчал на морозе — что, в общем, соответствовало действительности. Но внутри было тепло, и это тепло разливалось от груди к кончикам пальцев, как будто он выпил целый термос горячего шоколада. Джеймс. Имя подходило. Короткое, чёткое, как удар клюшкой по шайбе. Мартин прокрутил в голове их разговор — весь, от первого слова до последнего. Он сказал «я смотрел», и Джеймс не спросил «зачем», не выгнал, не сделал вид, что ничего не было. Он просто сел рядом. Он сел рядом. Мартин чуть не споткнулся о бордюр, потому что в голове вдруг заиграла мелодия — та самая, которую он никак не мог поймать последние дни. Ритм шайбы об борт, скольжение коньков, и этот голос — «Ты там замёрзнешь». Не вопрос. Не упрёк. Констатация факта, в которой пряталось что-то вроде беспокойства. Он достал телефон, открыл диктофон и зашептал в него, идя по пустынной улице: — Трек в ми миноре. Начало — глухой удар, повторяющийся, как сердцебиение. Потом добавляется скольжение — можно синтезировать, как звук коньков. И вокальная партия… — он запнулся, потому что вокальной партии ещё не было, но голос в голове звучал низко, с лёгкой хрипотцой, и говорил простые слова, которые почему-то хотелось повторять. Он выключил диктофон только у дверей общежития. В комнате было темно — сосед, видимо, уже спал. Мартин бесшумно разулся, скинул куртку прямо на пол и рухнул на кровать, не раздеваясь. В потолок можно было смотреть часами. Он и смотрел, пока перед глазами не поплыли пятна, и всё это время прокручивал в голове одну и ту же картину: Джеймс на льду, его плечи, когда он дышит после изнурительного круга, его руки на клюшке — длинные пальцы, сжимающие пластик так, будто от этого зависит жизнь. Не влюбляйся, дебил, — сказал он себе мысленно, но голос был слабым, а внутри всё равно пело. --- Следующие две недели они существовали в странном режиме: Мартин приходил, садился на трибуну, Джеймс катался. Иногда они перебрасывались парой фраз — о погоде, о том, что охранник Ким сегодня особенно ворчлив, о том, как поздно задерживается последний автобус. Иногда молчали. Но молчание перестало быть чужим. Джеймс больше не проверял, есть ли кто на трибуне. Он знал, что Мартин там. Чувствовал это, и странным образом это чувство не мешало, а, наоборот, позволяло кататься свободнее. Будто чьё-то присутствие снимало часть тяжести, которую он обычно выплёскивал через лезвия. Однажды, после особенно хорошего броска — шайба точно легла в угол ворот, хотя Джеймс даже не целился — он услышал сверху хлопок. Один. Потом второй. Мартин аплодировал. Джеймс поднял голову. Мартин сидел, свесив ноги между сиденьями, и улыбался во весь рот. — Ты видел? — крикнул он. — Это было афигенно! Джеймс отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Она лезла на лицо вопреки всему. — Ты вообще в хоккее не шаришь, — крикнул он в ответ. — Зато я знаю, когда красиво! Джеймс подъехал к борту под трибунами и снял шлем. Волосы прилипли ко лбу, дыхание вырывалось облачками пара. — Спускайся, — сказал он. Мартин удивлённо моргнул. — Что? — Спускайся, говорю. Раз ты такой эксперт, выйди на лёд. — Я не умею кататься. — Научим. Мартин замер. В его глазах мелькнуло что-то — страх? радость? — он не мог разобрать. Джеймс ждал, опершись локтями о борт. — У тебя коньков нет. — Сказал он. — Найдём. Он оттолкнулся и поехал к раздевалке, не оглядываясь. Через пять минут он вернулся с парой коньков — старых, потёртых, но ещё крепких. Охранник Ким, когда Джеймс попросил у него ключ от подсобки, только покачал головой: — Джеймс-сси, вы там шоу устраиваете? Мне потом отчёт писать, что лед в два ночи занят непонятно кем. — Не пишите, — сказал Джеймс и вышел, не дожидаясь ответа. Мартин уже спустился с трибуны и стоял у бортика, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Он был выше, чем казалось сверху, и вблизи его лицо выглядело ещё более живым — губы, которые он всё время покусывал, и эти глаза, огромные, почти чёрные, смотрели на Джеймса так, будто он был центром вселенной. — Садись, — Джеймс кинул коньки на резиновый коврик. — Примерь. Мартин сел на скамейку, стянул кроссовки. Носки у него были ярко-жёлтые, с единорогами, и Джеймс не удержался: — Серьёзно? — Это подарок, — Мартин смущённо улыбнулся. — Младшая сестра выбрала. Он натянул коньки, морщась от неудобства. Джеймс опустился на корточки и затянул шнурки, не спрашивая разрешения. Мартин замер. — Слишком туго? — спросил Джеймс, не поднимая головы. — Н-нормально, — голос Мартина дрогнул, и Джеймс почувствовал, как его нога напряглась под пальцами. Он выпрямился. — Вставай. Мартин поднялся. Коньки держали плохо, он покачнулся и схватился за плечо Джеймса. Ладонь оказалась горячей даже через свитер. — Не держись, — сказал Джеймс. — Ноги шире. Центр тяжести ниже. — Я сейчас упаду, — прошептал Мартин. — Упадёшь. Это нормально. Джеймс отступил на шаг, и Мартин, лишившись опоры, забавно взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие. Он напоминал новорождённого оленёнка — длинноногий, неуклюжий, но отчаянно упрямый. — Переноси вес с ноги на ногу, — командовал Джеймс. — Не смотри под ноги. Смотри на меня. Мартин поднял голову. Их взгляды встретились, и в глазах Мартина было столько доверия, что Джеймсу стало не по себе. — Я сейчас упаду, — сообщил Мартин, делая крошечный шаг. — Не упадешь. Я рядом. Сказал и сам удивился. С каких это пор он стал утешать людей? Он же не Мартин. Он — Джеймс, который всегда держит дистанцию, который наблюдает, но не вмешивается. А тут стоит на пустом льду, держит за руку почти незнакомого парня и учит его стоять на коньках, потому что… почему? Потому что Мартин попросил. Не словами, но тем, как смотрел. И Джеймс не смог отказать. Они провели на льду ещё час. Мартин падал раз десять, но каждый раз вставал, смеясь, и снова цеплялся за Джеймса. Под конец он уже мог проехать пару метров самостоятельно, правда, с видом человека, идущего по минному полю. — У тебя есть талант, — сказал Джеймс, когда они сидели на скамейке и Мартин стаскивал коньки. — Ты издеваешься, — Мартин потирал ушибленную лодыжку. — Я ползал, как черепаха. — Главное — вставал. — Джеймс посмотрел на него. — Ты всегда встаёшь. Мартин замер. Слова повисли в холодном воздухе, и Джеймс вдруг понял, что сказал не просто про катание. — Ты про тот раз? — тихо спросил Мартин. — Когда я сидел на трибуне, а ты… — Я про всё, — перебил Джеймс. — Ты каждый раз приходишь. Сидишь. Мёрзнешь. И всё равно возвращаешься. Это… Он не договорил, потому что не знал, как назвать то, что чувствовал. — Это потому, что ты здесь, — сказал Мартин просто. Джеймс посмотрел на него. Мартин не отвёл взгляда, хотя щёки его раскраснелись — то ли от мороза, то ли от смущения. — Ты не должен так говорить, — сказал Джеймс. — Почему? — Потому что это… — он запнулся, подбирая слово. — Слишком. Мартин улыбнулся, и в этой улыбке была такая теплота, что Джеймс почувствовал, как что-то в груди начинает таять. — Я умею только так, — сказал Мартин. — Слишком. Извини. Он поднялся, взял свои кроссовки и пошёл к выходу, немного прихрамывая. Джеймс смотрел ему вслед и думал о том, что Мартин — это человек, который не умеет быть наполовину. Он или горит, или не светится вообще. И это было страшно. И это было самое правильное, что Джеймс видел за последние годы. — Мартин, — окликнул он. Тот обернулся. — Завтра приходи. Научу тебя тормозить. Мартин просиял. Так, будто Джеймс подарил ему что-то огромное и бесценное. — Обязательно, — сказал он и вышел из ледовой арены. Джеймс остался сидеть на скамейке, сжимая в руках ещё тёплые коньки Мартина, и чувствовал, как внутри распускается что-то давно забытое. Он не знал, как это назвать. Не был уверен, что хочет это называть. Но одно он знал точно: завтра он снова выйдет на лёд. И Мартин будет сидеть на трибуне. И это станет их ритуалом, который никто из них не решался назвать по-настоящему. --- Они встречались почти каждый вечер в течение месяца. Иногда Джеймс катался один, а Мартин сидел на трибуне с телефоном, записывая шумы и набрасывая в заметках строчки, которые потом превращались в песни. Иногда Джеймс учил Мартина стоять на коньках, и тогда лёд наполнялся смехом, падениями и редкими, но тёплыми прикосновениями. Мартин прогрессировал. К концу второй недели он мог объехать всю площадку по кругу, правда, держась за борт и периодически хватаясь за Джеймса, когда тот проезжал мимо. К концу третьей — он научился тормозить «плугом», и от радости чуть не сбил Джеймса с ног, врезавшись в него на полной скорости. Они оба упали, Мартин — сверху, и несколько секунд лежали на льду, глядя друг на друга, а потом Мартин рассмеялся так, что эхо разнеслось по всему дворцу. — Ты специально? — спросил Джеймс, чувствуя, как его губы сами собой расползаются в улыбку. — Нет, но теперь я понимаю, почему ты это любишь, — выдохнул Мартин, не двигаясь с места. Джеймс лежал на спине, чувствуя холод льда через свитер, и смотрел в потолок. Мартин был рядом — его дыхание щекотало шею, волосы касались подбородка. — Вставай, — сказал Джеймс, но голос прозвучал не слишком убедительно. — Не хочу, — Мартин уткнулся носом ему в плечо. — Тут тепло. — На льду не бывает тепло. — Рядом с тобой бывает. Джеймс замер. Мартин, кажется, тоже понял, что сказал что-то лишнее — он напрягся и быстро поднялся, отряхиваясь. — Ладно, давай ещё круг, — сказал он, не глядя на Джеймса. — Только ты рядом, ладно? Джеймс сел на льду, наблюдая, как Мартин неуклюже разворачивается и медленно едет вдоль борта. Спина у него была напряжённая, плечи подняты, и Джеймс вдруг понял, что Мартин ждёт ответа. Ждёт, что он скажет что-то. Или про то, что это было слишком. Или про то, что… — Мартин, — позвал он. Мартин остановился, обернулся. В глазах — тревога и надежда одновременно. — Ты не тормозишь, — сказал Джеймс, поднимаясь. — Ты едешь и думаешь о чём-то другом. Так ты упадёшь. — Я уже упал, — тихо сказал Мартин. Джеймс подъехал к нему. Остановился вплотную. — Тогда давай так: ты падаешь только туда, где я могу тебя поймать, — сказал он. — Договорились? Мартин посмотрел на него снизу вверх — и кивнул. Глаза его блестели, и Джеймс не мог понять, от чего — от холода или от того, что вот-вот покатятся слёзы. — Договорились, — выдохнул Мартин. Джеймс протянул руку, и Мартин взял её. Ладонь была ледяной, и Джеймс сжал её, пытаясь согреть. — Поехали, — сказал он и потянул Мартина за собой. Они сделали круг, держась за руки. Мартин почти не смотрел под ноги — он смотрел на Джеймса, на его профиль, на шрам над бровью, который раньше не замечал, на скулы, обветренные морозом. Джеймс вёл его уверенно, как учитель, который давно знает этот путь, и Мартин чувствовал себя в безопасности. Впервые за долгое время — в полной, абсолютной безопасности. Когда они остановились, Мартин не отпустил его руку. — Джеймс, — сказал он. — Можно я тебе кое-что покажу? Не здесь. В другой день. — Что? — Джеймс нахмурился. — Мою музыку. Я… я хочу, чтобы ты услышал. Ту песню, которую написал про… про этот дворец. И про тебя. Джеймс молчал так долго, что Мартин уже пожалел, что сказал. Он уже открыл рот, чтобы сказать «забудь, это глупо», но Джеймс опередил: — Хорошо. Только дай время. Мартин выдохнул. — Сколько? — Не знаю. Просто… дай мне время привыкнуть. — К чему? — К тому, что кто-то пишет про меня песни, — Джеймс усмехнулся, но усмешка была мягкой. — Это странно. — В хорошем смысле? — Не знаю, — повторил Джеймс. — Но послушать стоит. Он отпустил руку Мартина и поехал к выходу, не оглядываясь. Но Мартин знал — если бы он сейчас окликнул его, Джеймс обернулся бы. И это было больше, чем любое признание. --- В следующий четверг Джеймс не пришёл. Мартин прождал его до часу ночи. Сначала он думал, что Джеймс просто задерживается — бывало, он приходил к двенадцати вместо одиннадцати. Но в половине первого лёд был пуст, и тишина давила на уши так, что становилось не по себе. Мартин звонил. Пять раз. Шестой. Джеймс не брал трубку. Он сидел на трибуне, сжимая телефон в руке, и чувствовал, как тревога разрастается внутри, заполняет грудь, поднимается к горлу. Он пытался убедить себя, что всё в порядке. Что у Джеймса моги быть дела, или он заболел, или просто не захотел выходить из дома. Но Мартин знал его. Джеймс всегда приходил, когда ему было плохо. И если ему было хорошо — он тоже приходил. Лёд был его константой. Если он не пришёл сегодня, значит, случилось что-то серьёзное. Мартин сорвался с места. Он выбежал из дворца, на ходу набирая номер Джеймса, и споткнулся о ступеньку, едва не упав. — Возьми трубку, возьми трубку, возьми трубку, — бормотал он, бегая по тротуару и глядя на экран. В седьмой раз гудки оборвались, и Мартин услышал голос — не Джеймса, а чужой, низкий, усталый. — Алло? — Здравствуйте, — Мартин заговорил слишком быстро, сбиваясь. — Это телефон Джеймса? Я его друг, Мартин. Он не пришёл сегодня, и я волнуюсь, с ним всё в порядке? В трубке повисла пауза. — Вы его друг? — голос звучал недоверчиво. — Да, — Мартин почти крикнул. — Пожалуйста, скажите, что случилось. — Джеймс в больнице, — сказал голос. — Тренировка закончилась неудачно. Сотрясение, перелом руки. Он сейчас в палате, спит. Мартин прислонился к стене, чувствуя, как ноги подкашиваются. — Какая больница? — Сеульский медицинский центр. Но посещения… — Я буду через двадцать минут, — сказал Мартин и сбросил звонок. Он бежал до остановки, хотя до неё было метров триста. Сердце колотилось где-то в горле, мысли путались, и единственное, что он видел перед глазами — это лицо Джеймса, когда тот сидел на льду, без шлема, с капельками пота на висках. Теперь к этому лицу добавились синяки, капельницы, белые простыни. Ты обещал, что я буду падать только туда, где ты сможешь меня поймать, — думал Мартин, вжимаясь в сиденье автобуса. — А кто поймает тебя? --- В больнице его не хотели пускать. Охранник на входе сказал, что посещение только по спискам, и никакого Мартина Эдвардса в списках нет. Мартин чуть не устроил скандал, но в этот момент в холл вышел мужчина — высокий, с чёрными волосами, собранными в хвост, и очень уставшим лицом. — Вы Мартин? — спросил он. — Да, — Мартин шагнул к нему. — Я друг Джеймса. Пожалуйста. — Я его агент, — мужчина вздохнул. — Ли Сынхо. Джеймс говорил о вас. — Говорил? — Сказал, что если вдруг с ним что-то случится, вы будете названивать. — Ли Сынхо усмехнулся, но усмешка была грустной. — Он угадал. — Он как? — Сейчас стабильно. Сотрясение лёгкое, но рука серьёзно. Операция завтра утром. Сказал, чтобы вас не пускали, но… — агент посмотрел на Мартина, и в его взгляде было что-то понимающее. — Я подумал, вы всё равно не уйдёте. — Не уйду, — твёрдо сказал Мартин. — Тогда идите. Третий этаж, палата 312. Он спит, но… Мартин уже не слушал. Он влетел в лифт, нажал кнопку третьего этажа и всю дорогу смотрел на своё отражение в зеркальной стене — бледное, с растрёпанными волосами. Палата 312 была полутемной. Внутри пахло лекарствами, стерильностью и ещё чем-то чужим, больничным. Джеймс лежал на койке, левая рука в гипсе, лицо бледное, под глазом — огромный синяк, на лбу — ссадина. Мартин подошёл к кровати и сел на стул, который стоял рядом. Джеймс дышал ровно, но лицо во сне было напряжённым, брови сдвинуты, губы сжаты. Мартин протянул руку и осторожно коснулся его пальцев — здоровой руки, той, что лежала поверх одеяла. — Эй, — прошептал он. — Я здесь. Джеймс не проснулся. Мартин и не ждал. Он просто сидел, сжимая его пальцы, и смотрел, как поднимается и опускается грудь Джеймса в такт дыханию. В какой-то момент он достал телефон, наушники и включил ту самую песню — ту, которую написал про дворец и про Джеймса. Она была сырая, без вокала, только бит, бас и звуки льда, которые он записал в первую неделю. «You fall to understand that the ice holds» — эти слова крутились в голове, пока он слушал. Но сейчас ему казалось, что правильнее было бы: «you fall to understand that there is someone who will lift you up». Он просидел так до утра. Когда медсестра пришла делать обход, она посмотрела на него с укоризной, но ничего не сказала. Мартин пообещал, что уйдёт, как только Джеймс проснётся. Джеймс проснулся в восемь утра. Он долго не мог сфокусировать взгляд, потом повернул голову и увидел Мартина, который сидел, сжимая его руку, с красными глазами и тенью от наушников на щеке. — Ты чего здесь? — прохрипел Джеймс. Мартин выдохнул, и этот выдох был похож на всхлип. — Ты не пришёл. Я испугался. Джеймс смотрел на него долго. Потом его лицо дрогнуло, и он медленно, с трудом, переплёл свои пальцы с пальцами Мартина. — Я в порядке, — сказал он. — Ты врёшь, — Мартин улыбнулся, хотя глаза были мокрыми. — Но это нормально. Я тоже иногда вру. — А когда? — Когда говорю, что мне не холодно на трибуне. Джеймс слабо рассмеялся, и этот смех перешёл в кашель. Мартин вскочил, налил воды из графина, поднёс к губам. Джеймс пил маленькими глотками, и Мартин держал стакан, чувствуя, как его пальцы дрожат. — Песню принёс? — спросил Джеймс, когда отпил. — Что? — Ты хотел показать мне песню. Про дворец. Про меня. Мартин замер. — Сейчас? Ты только что очнулся, у тебя рука сломана, сотрясение… — Сейчас, — перебил Джеймс. — Пока я не передумал. Мартин посмотрел на него. Джеймс выглядел уставшим, больным, разбитым, но в его глазах горело что-то живое, что-то, что Мартин видел только на льду. Он выдохнул, достал телефон, нашёл трек. Протянул один наушник Джеймсу. — Это ещё черновик, — предупредил он. — Не суди строго. Джеймс взял наушник, надел. Мартин нажал «play». В палате стало тихо. Только музыка — глухой ритм, похожий на удары шайбы, потом скольжение, потом бас, который звучал как дыхание. Джеймс слушал, не двигаясь. Мартин смотрел на его лицо, пытаясь угадать реакцию. Когда трек закончился, Джеймс снял наушник и долго молчал. — Там нет слов, — сказал он наконец. — Я не знал, какие слова подойдут, — признался Мартин. Джеймс повернулся к нему. И улыбнулся. Не той кривой, привычной усмешкой, а настоящей, открытой улыбкой, которая делала его похожим на мальчишку. — Добавим позже, — сказал он. — Когда я выйду из больницы. — Ты будешь писать слова? — Мартин не поверил своим ушам. — Попробую. — Джеймс помолчал. — Если ты научишь меня не падать. Мартин рассмеялся. Смех был громким, счастливым, и медсестра за дверью, наверное, подумала, что у пациента начались галлюцинации. — Договорились, — сказал Мартин, сжимая его руку. — Только теперь ты падаешь туда, где и я смогу тебя поймать. Идёт? Джеймс посмотрел на него. На его пальцы, сжимающие его ладонь. На жёлтые носки с единорогами. На лицо, которое за эту ночь стало ещё бледнее, но глаза сияли. — Идёт, — сказал он. За окном начинался новый день. Солнце поднималось над Сеулом, и его первые лучи падали на подоконник больничной палаты, на гипс, на сплетённые пальцы, на телефон, в котором осталась песня без слов. Но слова найдутся. Всему своё время.