The Man Who Sold the World

      Касу предстояло научиться столь многим вещам, приземленным вещам, но что он уяснил едва ли не с порога, так это то, насколько отношения Винчестеров далеки от понятия нормальных. Даже по человеческим меркам, не говоря уже об ангельских, зависимость братьев друг от друга оказалась настолько нездоровой и разрушительной, что Касу оставалось только принять и стараться не задавать никаких вопросов.       Кроули шутил о «страстных отношениях» Винчестеров в открытую, и пускай Кас считал подобные шутки вульгарными, от правды они далеко не убежали.       После того, как Сэм бросился в клетку в компании Люцифера и Михаила, единственное, на что оказался способен Дин на тот момент, это завести детку доведенным до автоматизма движением, вырулить на пустынную дорогу и направиться, куда глаза глядят, без плана и цели. И по правде, в начале пути Дин даже казался Касу нормальным… Какое-то время.       Дин спрашивал о его дальнейших планах, чем ангел собирается заниматься дальше, и впервые со дня их знакомства, Кас не просто смог соврать ему, но и смог сделать это убедительно. Он солгал о возвращении на Небеса, о порядке, который планировал там навести, обо всех этих «дальнейших планах».       Соврал обо всем, потому что он совершенно не собирался озвучивать, что двух лет знакомства оказалось достаточно, чтобы у Каса несколько сместились приоритеты.       Кас сидел на пассажирском сидении, предназначавшемся по праву тому, кто безвозвратно разбил сердце Дина, смотрел в остекленевшие глаза, на безразличие, приклеившееся маской к бледному лицу, и понимал, что в данный момент его совершенно не заботит, разверзнутся ли Небеса, изрыгнув очередную проблему на их головы.       Или даже Ад.       Дин планировал пуститься в самоубийственное турне. Каждая мелочь в его поведении выдавала с головой намерения, начиная с отсутствующего взгляда, заканчивая выключенным еще на кладбище мобильным, и Кас растворился в воздухе, хлопнув крыльями напоследок и скрытно слушая уже с заднего сидения возмущения о том, что он совершенно не умеет прощаться.       «Если бы ты только знал, Дин», — подумал тогда Кас, с горечью наблюдая, как Дин дает волю скупым слезам, твердо убежденный, что остался наедине с самим собой в опустевшем салоне Импалы.       «Если бы ты только знал…»

***

      До последнего Кас слепо надеялся, что Дин еще одумается и припаркует машину у дома Лизы и Бэна, как и обещал брату, но телефон все еще отключен, а Импала ревет и воет по бесконечным дорогам Америки на скорости, достаточной, чтобы взлететь к чертовой матери. Музыка в салоне гремит настолько оглушающе, что Касу не слышно ни проливного дождя в ночи за окнами, ни дикого сердцебиения охотника.       Кас знает, что это нечестно… сидеть вот так на заднем сидении, не давая знать Дину о своем присутствии, но и на это ему сейчас плевать, потому что Импала выжимает почти восемьдесят миль в час, стеклоочистители не справляются со своей прямой обязанностью, и глаза Дина такие пустые и мертвые, что…       Кас в ладах с собой и знает, что успеет перенести их вовремя, если машина полетит с первого попавшегося обрыва в овраг.       Дину не нужна нянька, это правда, не нужна унизительная по его меркам опека со стороны павшего ангела, и ни в коем разе ему не нужна жалость к себе. Дин взрослый человек, сильный и волевой, способный самостоятельно вырубиться в пьяном угаре за баром в подворотне, ему не нужна помощь в таком сущем пустяке, и в первую же ночь Дин справляется просто великолепно.       Он справляется блестяще.       Его даже не рвет.       Кас перемещает их обоих к Бобби, когда ему надоедает наблюдать, как Дин впитывает собой грязную дождевую воду из лужи.       — Что мне делать? — бросает он вместо приветствия, скидывая бессознательное тело Дина на диван в гостиной.       Бобби считывает из взгляда Каса все, что ему требуется знать и, одарив Дина одним коротким нечитаемым взглядом, удаляется на кухню. Кас идет следом, отрешенно наблюдая за старым охотником. Бобби достает несколько бутылок пива из холодильника, в котором, собственно, больше ничего и нет, молча кивает в сторону кухонного стола и, подумав немного, достает еще пару бутылок, характерно хлопая за собой дверцей.       Присаживаясь на один из стульев, Кас даже не обращает внимания, как облупившаяся краска жадно прилипает к полам его светлого плаща.       — Ничего не делать, — говорит Бобби, и борода на его лице шевелится, как живая.       — Но… — начинает Кас еще до того, как усевает сформулировать мысль, но Бобби быстрее:       — А что ты можешь? — он гулко стучит толстым днищем о подгнивающую столешницу. — Групповую терапию, ты это предлагаешь?       Кас откупоривает свое пиво, краем глаза изучая Сингера. И он не хотел бы замечать деталей: набухших век под покрасневшими глазами, глубоких морщин по всему лицу, пальцев, нервно стучащих по стеклянным граням бутылки, и если Бобби выглядит так перед тем, кто не входит в семью официально, Кас это понимает, значит, дела обстоят, хуже некуда.       — Я мог бы стереть ему память, — с опаской предлагает он, отслеживая реакцию охотника.       — Только дернись и быстренько переедешь в мою частную голубятню, — сплевывает Бобби, но в голосе его звучит больше отчаяния, чем злости. — С росписями ручной работы на стенах. Да и в ином случае, Кас не смог бы найти в себе силы, чтобы зацикливаться на подобном.       — Не знаю, как обстоят дела у вас там на небесах, ребята, может вы устраиваете профилактические чистки каждый уикенд, но жизнь есть жизнь, даже если она наваливает тебе в тарелку не то, что тебе по вкусу, — Бобби многозначительно прищуривается. — Хочешь помочь? Дай ему время. Дай нам всем время переварить это по-своему. Помнится мне, наверху и без того полно дерьма, которое требуется разгрести вместо того, чтобы водить Дина за ручку. Займись своими делами. Он справится.       Если бы Кас услышал эти слова еще какой-то жалкий год назад, его бы не требовалось просить дважды, убеждать или тем более уговаривать. Он бы молча испарился, отправившись делать ровно то, что должны делать солдаты. Не говоря уже о том, что с него бы хватило и сухого прощания в Импале.       Но так сложились обстоятельства, что в отношении Дина в последнее время солдатская выправка Каса стала подозрительно давать сбой. Кас чувствует ответственность и долг, не без этого, но куда как важнее ему кажется самолично проследить за тем, чтобы Дин не окончил свою жизнь, как нерадивый гражданский. Не спился. Не попал в аварию.       После «ухода» Сэма не прошло и двух суток, и что-то во взгляде Бобби, твердом и рассудительном, дает понять Касу, что пьяные обмороки — это только начало. Должно быть, Кас молчит сильно дольше положенного, видимо, и в его лице что-то переменилось, и когда Бобби заговаривает снова, Касу хочется стереть память уже себе:       — Ты и я — единственные, кто у него остался и, парень, последнее, чего он хотел бы, это чтобы мы видели его в таком состоянии.       — Я не понимаю, — хмурится Кас.       — Думаешь, два года посидел у парней на плечах и уже все знаешь, все видел? — Бобби усмехается горько и ненадолго припадает к бутылке. — Ты видел Сэма до того, как спустился за Дином в цоколь.       Это не звучит, как вопрос, это и не вопрос вовсе, Бобби просто знает, не уточняя, и все, что остается Касу, это коротко кивнуть и стыдливо отвернуть голову к окну.       — Ты видел, что он делал, и должен уже понимать, во что превращаются Винчестеры после похорон.       — Джон, — добавляет Кас на выдохе, краем уха прислушиваясь к звукам, доносящимся из гостиной.       Пьяный храп Дина расходится гулким эхом по пустым комнатам дома, что весьма удобно для ангела, старающегося оставаться в тени настолько, насколько это возможно.       — Наилучший пример из худших, — качает головой Бобби, рассматривая этикетку на пивной бутылке. — Превратил жизнь сыновей в ад, и считал это достойной платой за месть. Черт побери, я любил этого сукиного сына, но клянусь, если бы Джон сейчас вошел в эти двери, я самолично отправил бы его обратно за все, что он сделал с мальчиками.       В окутанной тишиной кухне стрелки настенных часов шагают нахрапом, отмеряя секунды, а позже и минуты. Сбивчивое дыхание Дина приносит Касу необъяснимое успокоение, одна минута, вторая, и лишь когда дыхание сменяется приглушенными постанываниями, Кас не выдерживает. Он отставляет наполовину опорожненную бутылку в сторону и твердым шагом направляется в гостиную.       При виде Дина у Каса щемит место, именуемое людьми сердцем.       Чувства, испытываемые в этот момент, оказываются столь всепоглощающими, неудержимыми и тяжелыми, что пугает и восхищает в равной степени. Кас не просто «чувствует», но и чувствует десятикратно, и чувство это походит на боль, сравнимую с телесной. Испытываемая в плоскости, неизведанной прежде, она скручивает внутренности Каса в узел, в некий ворох сопереживания и отчаяния.       Бобби несомненно прав касаемо времени, но в чем он ошибается по мнению Каса, так это в своем заявлении о «разочаровании». Вот его-то как раз Кас не ощущает вовсе.       Он преодолевает расстояние до дивана в несколько размашистых шагов, опускается на корточки перед человеком, которого не способен собрать воедино, и прикладывает к его разгоряченному лбу холодные пальцы. По крайней мере что-то, но Кас все еще может, и самое меньшее из оставшегося, это хотя бы позволить Дину проспать ночь, не мучаясь кошмарами.       Лицо Дина разглаживается во сне, разглаживается и морщина между его бровями, расслабляются губы, раскрываясь, и с них срывается первый свободный вздох. Кас не торопится подниматься. Он сидит на затертом ковре у дивана, изучающе огибая черты лица человека, на чью долю выпало слишком много неподъемного, от которого требовали невозможное. И вот, спустя долгие месяцы борьбы с Апокалипсисом, он здесь, живой и относительно невредимый, накачанный алкоголем по самые гланды, в положении, в котором не имеет возможности наорать на ангела за то, что тот сидит слишком близко.       — Ты был с ним или следил? — твердо звучит за его спиной.       — Следил, — решает не утаивать Кас.       Бобби хмыкает, со вздохом отстраняется от дверного косяка и подходит к дивану, падая в соседнее продавленное кресло. Он вытягивает перед собой ноги, кряхтит по-старчески и откидывается на спинку, оббитую тканью в замасленный цветочек.       Его губы вновь смыкаются на голышке пивной бутылки.       Кас не считал, но ему кажется, что это уже не первая.       — Меня не алкоголь беспокоит, — говорит он приглушенно, невольно роняя взгляд на почти незаметный глазу шрам у Дина между пальцев — крохотный рубец между указательным и средним. — Я опасаюсь, что в следующий раз это окажется не подворотня за баром, а охота. Может я не знаю всего, но убежден, что если Сэм делал… вещи тогда, то Дин может сделать нечто в разы хуже. Даже в таком состоянии. Его воля поистине удивительна для человеческого существа.       Даже не оборачиваясь, Кас улавливает мельчайшую перемену в размеренном дыхании Бобби. Охотник подбирает слова, и это настораживает, потому что подобное поведение совершенно на него не похоже.       — Послушай, парень, — он делает небольшую паузу, коротко кашлянув перед этим. — Дин импульсивен, они оба, черт бы их побрал, но…       — В прошлый раз Дин продал душу, — Кас перебивает, его голос обесцвечен. — Я не смогу спуститься за ним во второй раз, у этого поступка будут малоприятные последствия, Бобби.       — Ну-ка посмотри на меня.       В голосе Бобби сталь, в нем не звучит ни одной знакомой ангелу эмоции.       Кас покорно отводит глаза от Дина и в немом вопросе оглядывается через плечо.       — С каких пор тебя это вдруг беспокоит? — взгляд Бобби подозрительный, как и полагается опытному охотнику.       Кас отвечает не сразу.       А когда ответ приходит поразительно четкой и стройной мыслью, Кас сухо ее проглатывает и не произносит по итогу ни слова.

***

      Кас прикладывает все усилия, на которые остался способен, чтобы не поддаться чувству, именуемому Бобби, как «разочарование». Даже когда Дин рвался сказать Михаилу «да», Кас и близко не приблизился к тому, что просыпается в нем при одном лишь взгляде на Дина сейчас.       Проспавшись у Бобби, мнимо уверовавший, что сам приехал к нему на пригнанной Касом Импале, первым, что сделал Дин, как только в его глазах перестало двоиться, это собрал шкатулку и вложил в нее свою фотографию. Разумеется, Дин делал это втихаря во дворе Сингера, но Кас заметил, а потому к моменту, когда Дин припарковался у перекрестка в Северной Дакоте, коробки в багажнике машины уже не было.       Ее не было к тому моменту, когда Дин выезжал со двора Бобби.       — Сожги это, — Кас тогда, не глядя, протянул коробку Бобби, а мгновение спустя уже мирно сидел на заднем сидении Импалы, мысленно гадая, что будет дальше.       Следующим стало: «Что б тебя, Кас», брошенное на безлюдном перекрестке в никуда, но Кас и глазом не моргнул, неподвижно дожидаясь возвращения охотника. И, вернувшись, Дин закинул руку на спинку водительского сидения, желчно улыбнулся пустому салону и сказал лишь:       — Если ты думаешь, что я не понимаю, какого хрена ты делаешь, то у меня для тебя новости.       Гравийная крошка вылетала из-под буксующей Импалы искрами, но Кас продолжал молчать даже тогда.       Кас молчал, наблюдая с небольшого расстояния, как Дин, едва ли не голыми руками, кровожадно ворошил вампирские гнезда. Молчал, когда взгляд Дина останавливался на женщинах настолько отвратительной наружности, что у Каса закрадывались сомнения относительно того, насколько низко Дин готов пасть, и продолжал молчать, когда после их ухода Дин в неистовстве крушил очередной номер очередного загаженного мотеля. Звенели зеркала, рассыпаясь бликующими осколками, крошилась щепками дешевая мебель, а Кас молчал, скрываясь, уже не столь уверенный в том, что поступает правильно.       Две недели спустя где-то у границы Мэна и Вермонта Дин делает надрез на предплечье и чертит на двери, ведущей в туалет мотельной комнаты, инохианский символ.       — Даю тебе три секунды, — Дин нетвердо стоит на ногах, его покачивает из-за выпитого алкоголя и кровопотери. — Либо ты заканчиваешь с прятками, либо тебе придется прогуляться, мудак. Раз.       Кас прикрывает глаза и послушно материализуется на краю кровати спиной к Дину.       Никто из них не спешит нарушать тишину.       Дин не бросается на него с криками, не обращается к Касу по имени, и это кажется ангелу идеальной возможностью, чтобы заговорить первым, высказать все, что успело накопиться в нем за последние недели, но вместо этого он молча смотрит на старый потрескивающий обогреватель. Длинные пальцы бессмысленно теребят пояс плаща.       Когда Дин, наконец, заговаривает, его хриплый голос проходит по сосуду Касу от поясницы до загривка.       — Верни Сэма.       — Не могу. Мне жаль, Дин.       — Тогда пошел вон.       Кас открывает глаза, ожидая хлопка ладони по дереву, но ничего из этого не следует ни через секунду, ни через две, ни даже через минуту. Затянувшееся бездействие Дина начинает пробуждать в Касе смутное беспокойство, и он решается, оборачивается неторопливо, прекрасно зная, с чем столкнется его взгляд.       Он наблюдал за Дином беспрерывно на протяжении последних недель, и даже это не помогает, Кас все равно сглатывает, будто впервые. Жалость предательски разливается в его широко раскрытых глазах.       Если представить на лице Дина порезы, рваные раны на торсе, обнаженных руках и ногах, это бы оказался тот же человек, душу которого Кас тащил через всю преисподнюю обратно на Землю. В некогда зеленых глазах Дина матовая мгла, губы, способные улыбаться, как никакие другие, кровоточат от новоприобретенных ссадин, не связанных с охотой. Его челюсть скрывается под отросшей, неухоженной бородой, лишающей лицо и солнечных веснушек. На щеках кожа отдает желтизной, а нижние веки потемнели от недосыпа, заметно прибавляя Дину в годах.       У Винчестеров бывали плохие дни. У Дина бывали плохие дни, и, бывало, Кас видел его и не в таком запущенном состоянии. По крайней мере, это именно то, что говорит себе Кас вот уже который день.       Единственное отличие — пустота. Дин — опустевший сосуд. Настоящий Дин остался на том же кладбище, что и его младший брат. Его оболочка пьяно дрейфует в пространстве, залитая кровью рука цепляется за косяк, едва ли не ногтями, успевшими отрасти примерно также быстро, как и этот куст, позорно прилепившийся к лицу Дина.       Кас вздыхает глубоко, так, будто в этом есть хоть какая-то необходимость, и говорит настолько спокойным голосом, насколько ему позволяет его многовековая выдержка:       — Делай все, что посчитаешь нужным, но я никуда не уйду, — он медленно переводит взгляд с лица Дина на кровавый символ. — По крайней мере, не по своей воле.       — Мне не нужна гребаная нянька, Кас! — ревет Дин грудным, низким голосом, и немытое окно в комнате, единственное, что еще осталось целым, жалобно дрожит стеклами.       — Я никуда не уйду, Дин.       Ангел отворачивается обратно к обогревателю, ожидая чего угодно, собственно, позволяя Дину делать все, что ему вздумается.       — Чтоб тебя, — повторяет Дин желчным плевком ему в спину.       Он хлопает за собой дверью ванной комнаты и не выходит оттуда в течение следующего часа.       Кас поднимает взгляд к потолку, вслушиваясь в шум воды за закрытой дверью, и если время — это все, что Кас может дать Дину, то он отдаст все, что у него есть.       Но он никуда не уйдет.

***

      Они сидят в придорожном кафе на окраине Нью-Хэмпшира. В руках Дина дымится кружка с растворимым кофе, обжигающе горячим, крепким и кислым. Взгляд Дина испепеляющий, словно нет ничего важнее в данный момент, чем заставить ангела чувствовать себя лишним за липким столиком, но Касу плевать. Кас молчит и крутит в руках такую же пожелтевшую с годами кружку.       Не то, чтобы он собирался пить или есть в этом месте или вообще, но кажется, будто заказать что-то было банальной необходимостью. Вежливостью, если бы Кас был человеком.       — Скажи мне, что ты не делал подобного раньше, — шипит Дин, отодвигая остывшую кружку, к которой он до этого так ни разу и не притронулся. — Скажи мне, что ты не следил за мной и за Сэмом, черт тебя дери, Кас, это ненормально.       — Не думаю, что спать на асфальте входит в понятие «нормально», Дин, — отвечает Кас в кофейную гладь. — И… все остальное. Если тебя это успокоит, я уйду, когда тебе станет легче.       Поначалу Касу кажется, что Дин пытается искренне улыбнуться, но зародыш этой мнимой улыбки тает, трансформируясь в кривой, ядовитый оскал.       — Ты ведь и правда не понимаешь… Не умеешь, сраный ты робот, — в голосе Дина проявляется та особая резкость, которая Касу прекрасно знакома. — После подобного не… не бывает легче, — Дин вдруг понижает голос, настолько, что Кас невольно поддается ближе. — И что бы ты там себе ни напридумывал, поверь, ты уж точно не тот, кто сможет что-то сделать. Не… не ты. Проваливай, Кас. Займись чем-нибудь полезным.       У Каса тупо ноет в груди, но выражение на его лице остается прежним. Он подхватывает один из пакетиков с сахаром и, аккуратно надорвав краешек, высыпает крупные гранулы в кружку.       Кас не хочет говорить вещи, которые необходимо сказать. Бобби бы назвал Дина истеричкой или принцессой, и это бы возымело эффект, определенно, но Кас не Бобби, поэтому, решив бить наугад, он откладывает пустой пакетик в сторону, поднимает пылающие глаза и говорит, отчеканивая каждое свое последующее слово:       — Думаешь, мне нечем заняться, кроме как вытирать тебе сопли? — Кас вываливает свои мысли прямо, игнорируя противоречащие этим самым мыслям чувства. — Со дня моего знакомства с вами, Винчестерами, я собственными руками убил стольких братьев и сестер, что тебе и не снилось, но я сделал свой выбор и двигаюсь дальше, — Кас кусает нижнюю губу задумчиво, и когда с этим покончено, прищуривается в своей привычной манере. — Хочешь драться со всеми подряд, подставляться пьяным на охоте? Это твой выбор. Просто знай, что все, что ты намерен сделать, я буду лицезреть лично, и в следующий раз, когда снова решишь поваляться в грязи, я буду стоять рядом и запоминать во всех деталях.       Кас чуть склоняется над столешницей и теперь уже не просто смотрит, а вгрызается побелевшему Дину в остекленевшие глаза.       — Я могу сделать так, что ты забудешь это. Всё это, — уголок губ Каса нервно и очень невовремя скользит вверх. — Но в отличие от тебя, я буду помнить, насколько жалко ты сейчас выглядишь.       В одном из придорожных кафе Нью-Хэмпшира, в месте, где растворимый кофе кислит и отдает сырой землей, Дин опрокидывает стол и разбивает Касу лицо за три четких удара.

***

      Кас снова прячется от глаз Дина, по планам до лучших времен, но тем же вечером Дин заваливается в один из тех борделей, где мужчины залезают мозолистыми пальцами под юбки девчонкам, которым хорошо, если исполнилось восемнадцать.       Дин омерзителен, от него несет виски без акцизной марки, соленым потом и засохшей на одежде рвотой.       Этой безлунной ночью он останавливает свой выбор на странной девушке, одетой сплошь в черное, и платит ей мятыми купюрами. Часом позже, Кас, испытывая нечто сродни с первобытной паникой, сбегает на парковку перед почасовым мотелем, ибо видеть то, что она творит с Дином по ту сторону двери, он просто не в силах.       Он сидит на пыльном бордюре, безучастно наблюдая за траурным танцем мотыльков вокруг уличного фонаря, и с каждой минутой приходит к пониманию, что стоны Дина в эту ночь звучат громче не просто так. Это та самая грязь, в которой ему страшно плескаться одному, и на какую-то долю секунды Кас ощущает опасную необходимость связаться с Кроули, просто чтобы узнать пределы человеческого грехопадения.       Дина истязают здесь, на Земле, и в отличие от прошлого раза, в отличие от Ада, подобные муки не вернут ему ни брата, ни надежды жить дальше, ни тем более человечности.       Кас стойко терпит, принимая происходящее за данность, пока девушка не покидает номер на рассвете. На ней черное пальто, такого же классического фасона, что и у Каса, под ним уже нет ничего, кроме голой плоти, Касу даже не требуется оборачиваться, чтобы проверить, и когда он находит Дина в номере, истерзанного необъяснимыми земными утехами, ему впервые не хочется прикасаться к охотнику и уж тем более залечивать его раны.       Взгляд у Дина одурманенный, направленный в никуда, и на дне его зрачков снова нет ни зелени, ни жизни. Его тело — это поле боя, сцена для собачьих боев. Объяснить иначе такое количество царапин и укусов Кас не смог бы, даже если бы захотел.       — Я оставил для тебя стул, — хрипит Дин сонливо, не отрывая головы от подушки, и легким движением накрывает покрасневший пах застиранным пододеяльником. — Вон там, у окошка. Подумал, захочешь присоединиться.       Кас отводит взгляд в сторону и сухо сглатывает.       — Сэм хотел, чтобы ты начал новую жизнь с Лизой и Бэном, — его голос надтреснутый и изможденный, плечи опадают в такт дыханию охотника. — Не… это.       Дин гортанно смеется, не поднимаясь с кровати. Едва касаясь кожи, он проводит кончиками пальцев по своей голой, ничем не прикрытой груди.       — Ах да, Сэмми, — говорит он, изрыгнув остатки смеха. — Сэмми и его неубиваемая мечта о жизни за белым заборчиком.       — Что в этом плохого? — Кас стоит спиной, желваки на его скулах заостряют их еще больше.       — Ровным счетом ничего.       Дин дышит почти беззвучно, пока приподнимает свое разомлевшее тело на локтях.       — Он всегда хотел завести собаку, знаешь, — заговаривает вдруг Дин, — с тех пор как этот пиздюк вообще начал хотеть вещи… У него даже была однажды, во Флагстаффе. Я и не знал об этом. Большая такая дура, познакомились на твоей родине, кстати. Ну ты ведь помнишь тот раз, верно, Кас? Нас пристрелили за то, что Сэмми начал Апокалипсис. Старые добрые деньки, — Дин глухо припадает спиной к изголовью, выдыхая, и грудь его сдувается, как проколотая шина. — Позже мы говорили об этом, но псина в салоне детки? Не в мою смену, нет.       Кас заинтересованно оборачивается, находя во внезапной разговорчивости Дина проблеск надежды, но разом сглатывает, встретившись с ним глазами.       — А потом я подумал об одной интересной вещи, в самом деле, Кас, это настолько на поверхности, что… мы могли бы держать на поводке тебя, — Дин пьяно скалится, поймав затравленный взгляд Каса своим. — Ничего такого, старик, я имею в виду, к чему заводить новую псину, если одна уже есть? Без пяти минут ручная.       И Дин заходится в смехе, каким смеются лишь одержимые демоном люди. В нем узнаются безумие, враждебность и кое-как сдерживаемая истерика. Кас прекрасно понимает, что конкретно делает Дин, также, как и понимает, зачем Дин говорит подобные вещи, вот только…       — Что ты принял? — осторожно интересуется Кас, решительно подступая к кровати.       — Можешь осмотреть меня, если хочешь, — отвечает Дин вызывающе, и почему именно так, для Каса тоже вполне прозрачно. — Могу поделиться, если хочешь.       Касу стоит огромных усилий сдержаться и не опуститься до действий, о которых, он знает, может очень сильно пожалеть после.       Когда ему удается успокоиться, а багряный морок, наконец, отступает, он подходит к смятой постели, склоняется над рвано дышащим Дином и, подозрительно не встретив никакого сопротивления, кладет два пальца на его взмокший лоб.       Дин отключается на следующие восемнадцать часов.

***

      Кас сидит на ступенях, мелкими глотками опустошая бутылку пива. Не помогает ни пятая, ни восьмая, ни даже скотч, на который Кас переместил свое внимание, когда во дворе сгустилась непроглядная ночь. Не помогает и каменное молчание Бобби, остановившегося у подножия лестницы, ведущей в подвал дома Сингера.       — Я думал, он будет искать способы вернуть Сэма, — Кас ковыряет ногтем небольшую мозоль на внутренней стороне ладони. — Думал… придется отговаривать его не связываться с Кроули, ангелами, но не… у меня нет плана.       — И ты решил спихнуть это на меня, — Бобби говорит шепотом, и из-за этого усталость в его голосе звучит еще отчетливей. — Спасибо большое, но Рождество только через полтора месяца.       Они молчат какое-то время, слушая, как Дин оголтело бьется в своей ярости о просоленные, стальные стены бункера. От рева, почти не заглушаемого толстой дверью, чуть начинает покачиваться одинокая желтая лампочка над их головами.       — Ты уже проходил это с Сэмом.       — Не когда с ним была его черноглазая подружка, если ты помнишь. Боюсь предположить, чем еще они вдвоем занимались за шторкой, помимо… — уголки губ Бобби опускаются, они превращаются в обескровленную дугу. — Меня на вечеринки не звали.       Кас прислоняется виском к периллам.       Бобби опускает голову, скрывая разочарованный взгляд под кепкой.       — Наркотики, значит, ха? — заговаривает он не сразу. — Это что-то новенькое. Ну, по крайней мере, это не демонская кровь, наверняка, на такой случай в твоем ангельском кармашке припрятана парочка детокс коктейлей.       Бобби пытается ему улыбнуться, но улыбка выходит настолько кривой и вымученной, что Кас не верит ей ни на йоту. Крики Дина не утихают, разве что проклятия звучат уже не такие красочные, больше напоминая беспомощный неразборчивый вой.       — Ладно, — Бобби слегка покачивает головой и со скрипом поднимается на пару ступеней выше. — Поищу дело.       И кротко хлопнув Каса по плечу, он покидает подвал, на выходе из-за спешки ударяясь плечом о дверной косяк. Кас разделяет его состояние и чувства, он хочет разбиться обо что-нибудь, но посильнее и специально.       Вместо этого он сидит.       Кас сидит, пока опустевшая бутылка с глухим стуком не опускается на ступеньку, совсем рядом с его бедром. Кас сидит, пока голос Дина не стихает окончательно, пока экран на его недавно приобретенном мобильном не оповещает, что время близится к закату. Когда не остается ничего, кроме тишины, прерываемой только шагами Бобби по прогнившим половицам дома наверху, Кас собирает себя в нечто более или менее целое и спускается к двери бункера.       Пальцами он сдвигает крохотное прямоугольное окошко и заглядывает внутрь.       Дин лежит животом на кушетке у левой стены, уже переодевшийся в оставленную Бобби одежду, бодрствующий, встретивший взгляд Каса своим. Глаза Дина покрасневшие и кажутся безразличными ко всему происходящему.       — Ты все еще здесь, — хрипло выдыхает Дин, половина слов тонет в подложенной под его подбородок подушке.       Одна рука свисает с кушетки, кончики пальцев обводят края демонской ловушки на бетонном полу.       — Где еще мне быть? — тихо отвечает Кас.       — На Небесах? В Аду? Где хочешь.       — Я хочу быть здесь.       — Точно, — Дин усмехается устало, и, прищурившись Касу напоследок, со скрипом переворачивается на спину. — Очередная воля Небес, так что ли? Какая срань вылезла на сей раз, с которой могу разобраться только я, а не целое полчище бесполезных крылатых засранцев, которых настрогал большой папа?       — О чем ты говоришь? — теряется Кас на мгновение.       — О чем я говорю? — Дин скупо улыбается в потолок, но из-за ограниченного обзора и ракурса Кас может заметить лишь то, как покрывается морщинами лоб охотника. — Я говорю о том, что я не помню, когда в последний раз у меня был перерыв. От всего этого говна. От монстров, которые скоро полезут у меня из задницы, от ангелов, которые норовят присунуть туда же, от демонов, от охоты, от планов вселенского масштаба. От похорон близких, Кас. С меня хватит. Проси кого-нибудь другого.       Кас не удосуживается проверить стены на наличие символов хотя бы мельком, он не думает совсем, когда смещает задвижку, распахивает дверь и входит внутрь бункера.       Взмахнув пальцами, он закрывает задвижку за собой по ту сторону. На всякий случай.       Дин ухмыляется какой-то своей, одному ему понятной мысли и поворачивает голову на подушке так, чтобы без всяких преград всмотреться в замершую посреди помещения фигуру.       — Ты меня слышал, — добавляет Дин. — Сматывай удочку.       Кас делает пару шагов спиной и, не оглядываясь, присаживается на самый край металлического стола, наглухо прибитого к противоположной от кушетки стене. Он просовывает руки в карманы плаща, совсем по-человечески и совершенно без надобности принимается теребить торчащую из ткани нитку.       — Ты думаешь, я здесь, потому что мне от тебя что-то нужно? — говорит он ровно, не глядя на Дина.       — Разве нет? Не верю я в альтруизм, приятель, уж извини, — Дин цокает языком и расплывается в очередной мнимой улыбке. — Очень сильно вряд ли, что ты запираешь меня в моей комнате и не пускаешь гулять с подружками допоздна, просто потому что.       На Дине одна из его старых фланелевых рубашек с длинным рукавом, из целого вороха тех, что братья всегда хранили в доме Бобби на всякий разный случай. На нем заношенные джинсы, разошедшиеся по швам у самых щиколоток на подворотах, ткань желтая и застиранная на коленях, слишком привычная и до странного родная глазу, удобно скрывающая укусы, царапины и прочую мерзость, которую Касу пришлось лицезреть не так давно в загаженной комнате Нью-Хэмпширского мотеля.       Сейчас Кас не видит самого дикого, припрятанного под тканью, но видит засосы и царапины на открытой шее, видит покрасневший не пойми от чего кадык, и как тот гуляет на глазах под кожей от сухих глотков, которые Дин делает вместо того, чтобы произнести хоть что-нибудь обнадеживающее.       Поэтому, говорит Кас.       Не отрывая взгляда от истерзанной, щетинистой шеи, говорит Кас и говорит, как на духу:       — Ты мой друг, Дин, и я не могу смотреть, во что ты превращаешь себя.       — Тебя кто-то заставляет смотреть? — Дин приподнимается на одном локте и прищуривает свои взбухшие от продолжительных бессонниц веки. — Бобби не позволит тебе держать меня здесь из прихоти, ты же понимаешь это, да?       — Не похоже, что он против, — Кас позволяет себе взглянуть Дину в глаза. — Похоже, что я сейчас делаю то, что он сделал бы сам, если мог.       — Потому что это бред, Кас!       — Нет, потому что он не составлял тебе компанию последние недели и не видел то, что видел я.       Взгляд Дина острый, пронзительный и хищный. Если бы Кас не успел узнать Дина, проникнуться его лучшими качествами, то, вероятно, счел бы этот взгляд готовностью к нападению.       Кас знает прекрасно, что возникни у Дина серьезные претензии относительно его действий, были бы и изгоняющие символы, и нож под ребра, и не было бы никаких разговоров. Вероятно, происходящее приносит Дину некий мазохистский восторг или нечто подобное, потому что взгляд его постепенно смягчается, голова откидывается обратно на подушку, и с пересохших губ срывается сиплое:       — И что ты предлагаешь? — интересуется Дин у потолка, словно не рассчитывая на ответ всерьез, будто Кас уже давно растворился в воздухе,       Но Кас не собирается пропадать с радаров. Ни сегодня, ни завтра, он не собирается исчезать посреди диалога, оставляя его незавершенным, как делал это раньше.       — Мы можем поохотиться… вместе. На твоей машине, — пробует Кас осторожно. — И… ты мог бы меня многому научить, Дин. Как стрелять, например. Мне бы пригодился подобный опыт. На будущее.       — На будущее… — бесцветным голосом парирует Дин, и следовало бы в этот момент почуять подвох, уловить потаенные, скрытые нотки в словах, что бросает ему Дин в завершение. — Ну давай съездим, я найду дело.       Но Кас слишком рад своему маленькому, но такому значимому успеху, что не успевает как следует подумать о последствиях своей недолгой радости.

***

      Вопреки первоначальному намерению дать Дину пройти через все последствия принятия наркотических веществ, Кас наскоро ставит его на ноги с помощью своего, как выражается Дин, «моджо». Куй железо, пока горячо, кажется, такая у людей была поговорка, и Кас машет рукой на воспитательные моменты, хватаясь за первое попавшееся Дину в сети дело. В штате Невада в одной из заброшенных шахт завалило группу отдыхающих подростков. В первый раз в 1929, после в 1952, потом еще в 1983 и, наконец, пару дней назад очередная группа очередных необремененных мозгами детишек откусила замок кусачками на воротах и завалилась в шахту, чтобы напиться, нагуляться и натрахаться вдали от мира. Четыре обвала и все произошли в момент, когда внутри шахты находились люди.       Дину это кажется подозрительным, впрочем, как и Бобби, судя по тому, как он хмурится и странно косится в их сторону. Кас глупо кивает всему, о чем увлеченно вещает Дин, послушно занимая переднее место в Импале. Место Сэма.       — Может, хочешь съесть пирог? Я заметил, Бобби не особо силен в готовке, ты почти ничего не съел перед отъездом, — воодушевляется Кас, наблюдая как крепко руки Дина сжимают руль. — Мы можем заехать в кафе. Если это удобно.       — Удобно, но сначала закончим дело, — отвечает Дин, не отрывая взгляда от мелькающей впереди дороги, и вдруг мягко взъерошивает пятерней волосы ангела на затылке. — Да и в любом случае, тебе-то что, ни есть, ни пить не надо. Так что все в порядке, приятель. Я в порядке. Давай по порядку.       Кас не знает, как реагировать на прикосновение, потому что, анализируя происходящее, он приходит к выводу, что в нем нет ровным счетом никакой необходимости. Оно не нацелено на то, чтобы подбодрить или успокоить, и даже не выглядит, как попытка Дина показать ангелу, что в порядке он сам.       Это ни то, и ни другое, но в момент, когда рука, оборвав ласку, возвращается обратно на руль, оба замечают через зеркало заднего вида, как лопается лампочка в одиноком фонарном столбе у обочины.       Кас от неловкости съезжает по креслу и обращает взгляд к однотипным видам за окном. Дин ухмыляется, и не будь Кас столь растерян выходкой охотника, оказавшейся неожиданно приятной и теплой, он бы распознал в этом смешке недружелюбные намерения.

***

      Впервые Кас признается себе, что уже посажен на поводок, когда в шахте не оказывается ни монстров, ни призраков, ни даже полиции. И ни одного обвала.       Дин предлагает разделиться в тоннелях, заманивает его в тупик со спины и одним щелчком зажигалки надламывает в Касе что-то хрупкое, только-только начавшее обретать очертания. Святое масло распространяет огонь кольцом вокруг его ног, и будто мало было, что Дин и без того душит его невидимой шлейкой, на этом он не останавливается. Он читает древнее заклинание на инохианском, запечатывающее ангела вместе со всеми его силами в хрупком человеческом сосуде, временно лишая его крыльев и способности перемещаться во времени и пространстве.       И картинка окончательно проясняется.       — Что ты наделал, — в ужасе шепчет Кас, уже не пряча и не скрывая нарастающую злобу. — Какого черта, Дин?       — Ни еда, ни вода, Кас, ты справишься.       На лице Дина теперь нет усмешки. Оно застывшее и холодное, на дне его безучастных глаз Кас тщетно пытается разглядеть сожаление, но не видит ничего, кроме яростно полыхающего огня, сжигающего Дина изнутри. Вряд ли он отдает отчет своим действиям, думает Кас.       Он злится, злится с каждой секундой все сильнее, и еще больше, понимая, что злость эта не направлена на Дина. Только на себя самого. За свою доверчивость, мягкотелость, за свою одержимость человеком, который раз за разом обводит его вокруг пальца, особо при этом не напрягаясь.       — Я ведь выберусь отсюда, ты знаешь, — холодно говорит Кас приближающемуся к нему Дину.       — Валяй, — хрипло отвечает Дин, останавливаясь в жалких дюймах от горящей границы. — Масла на несколько заходов хватит, старик. Не волнуйся.       Они стоят в богом забытой шахте, что уже почти век как заброшена, и вместо некогда бурлящей здесь жизни, вокруг лишь могильная пустота, мрак и немая тишина. Дыхание у Дина сбивчивое, он стоит достаточно близко, чтобы Кас смог ухватиться за его ворот руками и втянуть в горящее кольцо, но Кас этого не делает.       Дин испытывает судьбу, зная или надеясь, что Кас не решится.       Не похоже, что он вообще сейчас способен ориентироваться в происходящем. В этом самом моменте. Среди вороха лжи, горя и предательства не врут только его печальные глаза — они как зеркало, отражающее истинное состояние Дина. В глубине расширенных в полумраке зрачков, Кас явственно различает страх, схожее отчаяние и даже крохи сожаления, хотя как знать, возможно Кас придумал все это в пустой надежде хоть немного облегчить странную тяжесть под ребрами.       — Чтоб тебя, Кас, — вдруг шепчет Дин устало, и эхо от его шепота расходится по длинным тоннелям отчаянным воем. — Как до тебя донести, что я не хочу, чтобы ты отирался сейчас рядом? Перестань таскаться за мной, это нездорово.       — Я обещал Сэму присмотреть за тобой. За тобой и Бобби.       — Смотри-ка, что из этого вышло.       — Если ты думаешь, что это меня надолго задержит, то ты очень сильно ошибаешься, Дин. Как я уже и сказал, я выберусь. И когда я выберусь, поверь мне, ты будешь умолять Бобби запереть тебя в бункере.       Кас и сам не до конца отдает отчет своим словам. Запертая в нем благодать неистовствует, надрывно требуя выхода, и многим лучше было бы, не позволяй Кас злости брать над ним верх. Но он сдается. Последние недели в компании Дина и всех его вылезших на свет демонов не дают Касу думать о чем-то другом, и уж тем более не дают ему права оставаться в стороне. В его природе бороться с демонами любого происхождения, и как бы Винчестеры ни изменили Каса, сколь бы сильное влияние не оказали на него за последние годы, былые привычки сложно вытравить, и куда как сложнее стереть их в пыль.       — Одержимый ты сукин сын… — Дин смотрит на Каса с темной тягучей мыслью в глазах. — Дело ведь не в Сэме, я прав?       — Дин… — начинает Кас, но Дин перебивает его резким:       — Дело во мне, я прав? Мы вытащили палку из твоей задницы, и ты теперь отчаянно жаждешь, чтобы тебе почесали пузико? В этом все дело, Кас?       Дин приближается еще на несколько дюймов, чтобы лицезреть вблизи, как вспыхивают кобальтовыми озлобленными огнями глаза ангела. Кас не признается, что разорвать зачитанное Дином заклинание возможно изнутри, но последствия — взрыв радиусом в несколько километров и разрушение всего живого в его пределах. А когда просядет камень под ногами, с ним канет и огненное кольцо.       Кас сможет найти новую оболочку. В любой другой ситуации, он бы рискнул, но не когда над их головами хлипкие конструкции и прогнившие сваи, едва поддерживающие своды шахты.       — Я не стану повторять, — сурово цедит Кас, заранее зная, что ничего, кроме смеха, своими словами не вызовет.       Так и выходит. Но смех у Дина бесцветный и горький.       Словно в эту самую секунду скорбит он не по одному лишь Сэму.       Кас не успевает раскрутить эту мысль и превратить ее в работающий рычаг. Дин отстраняется и отходит спиной назад на пару шагов. Кажется, будто он собирается сказать еще что-то, его губы на миг приоткрываются, но с них не слетает ни звука. Только капающая где-то вдалеке вода, да шорох крохотных крысиных ножек разносятся в безлюдных тоннелях.       Осмотрев Каса напоследок, Дин подхватывает в руки кувшин с остатками масла, и вскоре тишину разрезает приглушенный рев двигателя отъезжающей Импалы.       Кас закрывает глаза и смиренно ожидает, когда огонь погаснет сам собой.

***

      Святое масло перестает гореть к концу четвертого дня, и Кастиэль вызывает Бальтазара, припоминая ему старый должок. Приходится поучаствовать в бессмысленном споре на тему, кто кому должен, но Бальтазар помогает снять оковы заклинания и словно бы нехотя, поломавшись для сохранения лица, передает информацию о назревающем восстании на Небесах.       Кас раздумывает об услышанном все то недолгое время, что перемещается до дома старого охотника. Из-за символов на ребрах у Дина его невозможно отследить, а мобильный, как и ожидалось, отвечает сухими механическими отбивками оператора.       Кас ослаблен заточением и, как бы ему ни хотелось этого отрицать, все еще полон тлеющего гнева и некоего чувства, от которого вновь тяжело на груди. Но боль эта другая. Она скорее тянет его к земле, как хлипкая ржавая цепь, которая рвется мгновенно, когда в гараже Сингера не оказывается Импалы. Зато все прочие автомобили, давным-давно вышедшие из строя, забытые тут и там на территории автосвалки, взрываются фейерверками мутного стекла от окон и автомобильных фар. Кас складывает невидимые крылья в небесную плоскость, и без выражения смотрит на медленно приближающегося к нему Бобби.       Старый охотник понимающе шевелит усами, и в том, как складываются морщинки в уголках его глаз, Кас угадывает все ту же неподъемную усталость. Отеки под его глазами стали заметнее, темнее, и Бобби без лишних приветствий делится только, что у него осталась лишняя бутылка пива.       Кас не возражает. Отчасти, он даже по-своему благодарен. Как и его ангельская сущность, бесконтрольно выплеснувшаяся наружу и вылечившая Сингера от только-только зарождавшейся катаракты, когда охотник передавал бутылку пива. Кажется, сам Кас в этом акте альтруизма вообще не участвовал. По крайней мере, не осознанно.       Он сидит за запасным ноутбуком Сэма в кабинете, смотрит в его темный, выключенный экран, и в голове навязчивым мотивом крутится одно единственное слово: «слабый». Но слышать подобное от архангелов — еще полбеды, хуже, когда подобные диагнозы Кас ставит себе сам, и кажется совсем невыносимым, когда в подобном замешан смертный. Человек, не осознающий и десятой доли того влияния, которое он оказывает на ангела даже своим отсутствием. Особенно отсутствием.       Проходя мимо, Бобби бросает через плечо пару слов о ноутбуке, предлагает порыться хорошенько, и тяжелым шагом скрывается на верхнем этаже дома. Кас вяло улыбается ему вслед, ощущая нечто совершенно противоречивое от вида охотника, твердо ступающего на своих двоих. Они все лишились чего-то важного в последнем сражении, Люцифер с Михаилом наглухо заперты в клетке, но от этого ни капельки не легче.       Когда за окном сгущаются багряно-желтые облака, Кас уже знает, где искать Дина.

***

      Дин начертил защитный символ на внутренней стороне входной двери, но Кас вырывает ее вместе с петлями и отбрасывает в утопающие в иле камыши. Место Дин выбрал на самом отшибе, заняв покинутую хижину на заброшенной, измельчавшей у берегов верфи. Идея Касу понятна, в подобном месте связь не поймать даже самыми жаркими молитвами, но если Дин — раздавленный горем отчаявшийся параноик, то Сэм при жизни являлся первым специалистом по выслеживанию своего старшего брата.       Минуя Импалу с припрятанным под сидением жучком, Кас переступает порог одноэтажной хижины, и в каждом хлюпающем шаге слышится все то же насмешливое, грызущее слово «слабый». Но у Каса нет на это времени. По ангельскому радио непрерывными потоками льются радикальные, агитационные речи Рафаила. С каждым часом они становятся все жестче, вызывают беспокойства все больше, и Кас сворачивает в арку, ведущую, предположительно, в бывшую спальню, где на смрадном матрасе с мириадами всевозможных пятен обнаруживается Дин.       И после всего, что Касу уже довелось наблюдать, представшая перед ним картина пугает его больше всего прочего.       Потому что Дин не делает ровным счетом ничего. Никто не составляет ему компанию, в воздухе не пахнет алкоголем, лишь подгнивающей от влаги древесиной. В этой комнатке, размерами напоминающей скорее собачью конуру, Дин просто сидит у изголовья кровати и без выражения смотрит в выбитое окно на вяло плещущиеся у берегов воды. Он не комментирует ни выдранную входную дверь, ни скрип половиц под лакированными ботинками Каса, но когда тот поступает ближе, Дин поворачивает голову и говорит лишь:       — Выбрался, значит, — его голос просевший и хриплый, как если бы все эти четыре дня Дин провел в молчании и одиночестве.       Кас вздыхает и понимает, что у него нет на уме ничего, что он хотел бы сказать Дину. Ни претензий, ни подбадривающих речей. Ничего.       Он осматривается по сторонам, не понимая толком, что именно не дает ему покоя в этой комнате. И дело даже не в общем запустении и беспорядке, оставшемся от прошлых владельцев. Дыры в крыше, роняющие редкие лучи света на матрац, не смущают ни Дина, ни даже, по правде, самого Каса, в этом присутствует нечто завораживающее, но Дин человек, а среди всего, куда падают глаза Каса, он не замечает ничего, что присуще разбрасывать людям, когда те перебираются в новую местность.       Нет телефона на перевернутом ящике из-под фруктов, что служила некогда кому-то импровизированной тумбой. На ней ни зубной щетки, ни вещей, ни даже мусора, что обычно остается у людей после приема пищи. Только Дин, облаченный все в ту же одежду, что и четыре дня назад, а на его лице застыло такое выражение, коего Кас не замечал за этим человеком никогда прежде.       От выражения этого Касу вдруг становится неловко настолько, что он почти сразу отводит взгляд за окно, поглядывая на разрезающие воздух щеточки камышей. Словно он увидел нечто запретное, то, что не предназначалось для его или чьих бы то ни было глаз. Выражение столь сложное и в то же время такое уязвимое, что насмешливое чавканье ботинок под ногами становится для Каса и вовсе беззвучным.       Но Дин продолжает смотреть. Уже не за окно, а прямо на Каса. В его потухших глазах безошибочно считывается стыдливая мольба и такое нечеловеческое отчаяние, что Кас даже не успевает заметить, как оказывается на самом краю матраца, сев к Дину в пол-оборота.       Кроме обезвоживания и легкого голодания Кас не ощущает благодатью никаких скрытых опасностей для организма. Физиологически Дин здоров, но его душа… Душа напоминает все ту же дырявую крышу, редкий свет в которой — те немногие счастливые воспоминания, что Дину удалось уберечь на протяжении всех прожитых лет.       Дин сильный, волевой человек. Ему не нужна забота и не нужны подачки, и как прожженный охотник, он умеет справляться с утратами и проживать их с гордо поднятой головой. Отряхнулся — и в строй. А потому, когда Кас, ведомый не приказом, а необъяснимым инстинктом, неуверенно тянется рукой к Дину, тот во все глаза наблюдает за ней, как за ядовитой змеей перед решающим броском.       — Не надо, Кас, — говорит он поразительно твердо.       — Я никому не скажу, — слова льются сами, и рука продолжает тянуться, пока не заходит Дину за затылок и не опускается на колючий ежик. — Я никому не скажу, Дин.       Кас проводит по нему ладонью и, вторя движению самого Дина, как тогда, в Импале, мягко треплет по волосам. Кас не фамильярничает, и нужды в том, чтобы запускать пальцы выше и глубже, он и вовсе не видит, но все же делает именно это, неотрывно наблюдая за реакцией Дина. Кажется, люди так делают. В определенных, особых ситуациях, и Кас искренне надеется, что сейчас происходит как раз одна из таких. Кас ждет конкретики. Пусть Дин кричит, угрожает изгнать Каса, что угодно, но вместо того, чтобы отстраниться или смахнуть руку, он застывает неподвижно и, кажется, даже забывает, что людям, в отличие от ангелов, моргать обязательно.       — Это тоже ненормально, кстати, — голос у Дина звучит на порядок тише и глубже.       — Признаться, я не очень хорошо разбираю в последнее время, что нормально, а что нет, Дин, — Кас передвигает руку ниже и та опускается на напрягшееся, стальное на ощупь плечо. — В людях слишком много противоречий.       Кас видел, как обнимаются Винчестеры, и пускай Кас и близко не сравнится с Сэмом, смысл объятий ему в целом понятен. Вторая рука опускается на свободное плечо, надавливая сильнее, и вот в глазах Дина начинают шевелиться хоть какие-то эмоции. Они почкуются со стремительной скоростью, среди которых, разумеется, появляются и негативные, и их немало, но Дин сейчас выглядит как человек, у которого нет сил даже не словесные препирательства.       — Я никому не скажу, Дин, — повторяет Кас, как никогда уверенный в том, что все делает правильно.       Силы в нем на пять сотен Динов, а потому притянуть к себе вяло сопротивляющегося охотника одним рывком не составляет для Каса никакого труда. Охнув, Дин впечатывается заросшей щекой ему в плечо, и Касу думается, что останься в хижине хоть что-то в рабочем состоянии, оно бы обязательно взорвалось, вспыхнуло или прогремело.       Потому что именно Кас оказывается тем единственным, кому объятие приносит хоть какое-то облегчение. Дин так и вовсе не шевелится, немигающим взглядом уставившись куда-то поверх плеча ангела, но Кас все равно прижимает человека к себе сильнее, ощущая с легким стыдом, как заинтересованно шевелятся его крылья, припрятанные от глаз смертных за спиной.

***

      Дин ничего из этого не вспомнит, как и не узнает, рассказал ли Кас кому-нибудь.       Кас и не расскажет. Ему и некому.       Не меньше десяти минут они просидят в гробовой тишине, слушая, как шуршат полы плаща под нажимом мозолистых пальцев. Все это время Дин будет цепляться за ангела так, что разобрать будет сложно — с целью оттолкнуть, или же притянуть еще ближе, но и это воспоминание Кас сохранит исключительно для себя.       «Никто не узнает», — говорит Кас сам себе, когда кладет два пальца на висок Дина и стирает ему память о последних неделях.       Он пригоняет Импалу к дому Лизы Брейден и оставляет за рулем спящего Дина.       Кас никому не расскажет. Но Бальтазар, встретив брата на Небесах, усмехнется понимающе и даст Касу то, чего он сам так и не смог подарить Дину.       Миссию и смысл двигаться дальше.