Искусство поправлять манжеты

Тонбридж, 1771 год --- Зазвонил колокол. Громко, настойчиво, так, что эхо разнеслось по всему зданию, отражаясь от высоких потолков и каменных стен. Уильям вздрогнул. Он ещё не привык к этому звуку — каждый раз он казался ему сигналом к бою, а не приглашением к обеду. — Обед, — сказал Генри, закрывая книгу. Он сидел на своей кровати, поджав ноги, и читал уже час, не отрываясь. — Идём. Они вышли в коридор. Вокруг уже толпились мальчишки — кто-то поправлял воротники, кто-то застёгивал пуговицы, кто-то просто стоял и ждал, глядя в одну точку. Уильям старался не встречаться с ними взглядом. Он помнил, как в первый день его толкнули, как смеялись за спиной. Генри шёл рядом, чуть впереди, и его широкая спина казалась надёжной стеной. В столовую входили по двое. У входа стоял наставник и отмечал каждого — просто кивком, просто взглядом. Уильям задержался на секунду, поправил манжеты и шагнул внутрь. --- В столовой было шумно. Здесь пахло овсяной кашей, топлёным маслом и дешёвым сыром — запах, который Уильям уже ненавидел, но терпел, потому что другого не давали. Длинные дубовые столы были исцарапаны за многие годы — на них можно было читать историю школы, как по карте. — Билли, сюда, — Генри потянул его за рукав. Они сели в дальнем углу, где уже сидели Дэвис, Томпсон и Браун. Дэвис что-то жевал, Томпсон ковырял в зубах, Браун смотрел в окно. — Принёс? — спросил Дэвис, едва Уильям опустился на скамью. — Принёс, — Уильям положил на стол книгу. Это был томик из библиотеки — «Краткое описание морских путешествий», в кожаном переплёте, с медными уголками, потёртыми от времени. Страницы пахли пылью и воском, и даже воздух вокруг, казалось, становился другим — солёным, далёким. Дэвис открыл её, провёл ладонью по гравюре. На картинке был изображён 74-пушечный линейный корабль, и Дэвис с уважением провёл пальцем по ряду орудийных портов. — Смотри, какие пушки, — сказал он Томпсону. — Вон их сколько. Томпсон наклонился, заглянул через плечо. От него пахло утренним молоком и ещё чем-то сладким — наверное, он стащил в буфетной кусок пирога. — А вон те, маленькие — для чего? — Это фальконеты, — сказал Уильям. — На верхней палубе ставят. Для ближнего боя, когда абордаж идёт. Из них картечью стреляют, чтобы палубу врага очистить. — Откуда ты знаешь? — спросил Дэвис, не поднимая головы. — Из другой книжки, — ответил Уильям. — Там про оружие морское написано. И про порох. И про то, как ядра отливают. Дэвис хмыкнул, но спорить не стал. Томпсон отодвинулся, взял свою булку, покрутил её в пальцах. — Билли, а ты правда моряком будешь? — Буду. — А чего не сейчас? Чего ждёшь? — Мал ещё, — сказал Уильям. — Сначала школу кончить. Потом в навигацкую школу поступлю, а потом во флот. — В какую ещё школу? — спросил Томпсон, откусывая от булки. — В навигацкую. Там навигации учат, карты читать, звёзды определять. Это как у нас, только потом сразу в море. Компасом пользоваться, широту вычислять, течения понимать. — А у нас разве не так? — удивился Дэвис. — У нас — нет, — ответил Уильям. — У нас сначала латынь да математику учат. А там — сразу делу. Дэвис покачал головой, провёл пальцем по гравюре ещё раз. — А я, может, вообще в солдаты пойду. — В солдаты? — переспросил Уильям. — А что? Там тоже пушки. — Другие, — сказал Уильям. — В пехоте пушки полевые, их лошади таскают. На лафетах, с передками. А на корабле — корабельные, их сотни человек обслуживают, в портах закрепляют, чтобы отката не было. — А кавалерия? — вмешался Браун, который до этого молчал. — У кавалерии какие пушки? Уильям повернулся к Брауну. — У кавалерии — конные пушки. Они лёгкие, их лошади прямо в бой тащат. Спешиваются, стреляют, потом снова на коней — и вперёд. — А ты откуда знаешь? — удивился Дэвис. — Из книжек, — ответил Уильям. — Ты всё из книжек знаешь, — усмехнулся Дэвис. — Потому что читаю, — сказал Уильям. Дэвис хмыкнул, но спорить не стал. --- После обеда они вышли во двор. Солнце стояло высоко, тени от корпусов лежали на кирпичной крошке ровными чёрными прямоугольниками. Дэвис и Томпсон затеяли какую-то возню — толкались, хватали друг друга за воротники, смеялись. Браун ушёл в библиотеку — сказал, что хочет найти книгу про римлян. Уильям и Генри остались у стены, наблюдали. — Тебе нравится здесь? — спросил Генри. Он прислонился спиной к тёплому камню, поправил очки, которые всё время сползали на нос. Стекла блеснули на солнце, и на мгновение он стал похож на филина. — Нравится, — ответил Уильям. — Теперь нравится. Раньше я думал, что это тюрьма, а оказалось — не совсем. Просто… своя. — А сначала? — Сначала было страшно, — признался Уильям. Он понизил голос, словно боялся, что стены услышат. — Я думал, что никогда не привыкну. Что меня будут всё время называть выскочкой и толкать. Что буду один. — Привык, — сказал Генри. — Привык, — согласился Уильям. Он посмотрел на Генри, на его веснушки, на каштановые волосы, которые лезли в глаза, на очки, которые он поправлял каждые пять минут. — Ты помог. Генри улыбнулся. Улыбка у него была широкая, добрая, и от неё становилось теплее, даже когда ветер дул с севера. Он помолчал, поковырял носком башмака кирпичную крошку, потом сказал: — Знаешь, Уильям, повезло тебе. — Чем? — Братья у тебя есть. Чарльз, Джон. Я видел, ты им письма пишешь. — Ну да, — Уильям поправил манжеты. Это был жест, который он повторял каждый раз, когда волновался. — А что? — А у меня только сестра, — Генри вздохнул. Он оторвал взгляд от камней и посмотрел куда-то вдаль, за ворота. — И мы с ней вечно дерёмся. — Дерётесь? — переспросил Уильям. Он посмотрел на Генри. На его круглые щёки, на очки, которые то и дело сползали к кончику носа, на руки, которые он больше привык держать книгу, а не сжимать в кулаки. Генри — дрался? Уильям не мог представить его в драке. Генри был слишком… книжным. Слишком тихим. Слишком мягким. Но сестра — это, наверное, особый случай. ... — И кто из вас сильнее? — спросил Уильям. Ему вдруг стало интересно, как дерутся девочки. У него были только братья, и их драки были грубыми, мужскими. Братья не царапались, не кричали так, чтобы стёкла дрожали, и уж точно не умели делать вид, что плачут, чтобы наказали другого. С братьями всё было просто: кто сильнее, тот и прав. А с сёстрами, наверное, по-другому. — Она, конечно, — усмехнулся Генри. — У неё ногти длинные. И крик такой, что стёкла дрожат. А ещё она умеет делать вид, что плачет, чтобы меня наказали. И мама всегда верит. Всегда. Даже когда я говорю: «Мама, она врёт!». Генри говорил это с таким видом, будто жаловался, но в его голосе не было обиды. Только удивление — как можно верить этой маленькой рыжей вредина, когда она размазывает слёзы по щекам, а сама исподтишка показывает ему язык? Уильям представил эту картину: Генри, серьёзный, в очках, с книгой под мышкой, убегает от маленькой сестры с длинными ногтями и пронзительным голосом. Он представил, как Генри, запыхавшись, взбегает по лестнице, а сестра — за ним, и кричит: «Мама, он меня дразнит!». И мама, конечно, верит. Потому что Генри большой, а она маленькая. Потому что она умеет плакать, а Генри — нет. И Уильям улыбнулся. — Ты чего смеёшься? — спросил Генри, нахмурившись. — Представил, как ты бегаешь от неё, — признался Уильям. Он попытался спрятать улыбку, но не смог. — Я не бегаю, — обиделся Генри. — Я отступаю. Тактически. — Со стола на стул? — уточнил Уильям, и в его голосе зазвучали смешливые нотки. Они помолчали. Дэвис и Томпсон уже устали возиться и сидели на ступеньках, обсуждали что-то своё. Браун всё ещё не вернулся из библиотеки. — А ты по ней скучаешь? — спросил Уильям. — Скучаю, — Генри посмотрел в сторону ворот, будто надеялся увидеть там кого-то. — Она, когда провожала, мне пирожок сунула. Сказала: «Не голодай, толстяк». И заплакала. — А ты? — А я сказал, что она толще. — И что? — А она меня по затылку стукнула, — Генри потёр затылок. — И убежала. Но пирожок был вкусный. Я съел его в Дилижансе Уильям засмеялся. Генри посмотрел на него, потом тоже улыбнулся. — Знаешь, Уильям, я иногда думаю: хорошо, что у тебя есть братья. Они пишут тебе, ты им пишешь. Это правильно. — А ты ей пишешь? — Пишу, — Генри кивнул. — Она отвечает. Каракулями. И всегда в конце: «Приезжай скорее, толстяк». — Ну, не очень ты и толстый — сказал Уильям — Просто она так дразнится. — Как Дэвис. — Как Дэвис, — засмеялся Генри. — Только Дэвис меня не обнимает, когда мы миримся. --- Вечером, когда все разошлись по своим кроватям и в коридорах погасли свечи, Уильям достал бумагу и перо. Он писал письма каждую неделю — Чарльзу, матери, иногда отцу. Но сегодня он писал только Чарльзу. Он макнул перо в чернильницу, подождал, пока лишняя капля стечёт, и вывел: «Дорогой Чарльз, у меня всё хорошо. Сегодня я познакомился с друзьями Генри. Дэвисом, Томпсоном и Брауном. Дэвис назвал меня выскочкой, но без злости. Браун тоже новенький, он как и я. Генри говорит, что у него есть сестра, и они вечно дерутся, но он по ней скучает. Здесь не так страшно, как я думал. Напиши мне, как ты. Билли». Он свернул письмо, запечатал сургучом. Красная капля растеклась по бумаге, застыла, намертво скрепляя сложенный лист. Уильям подул на печать, как учил его когда-то отец, и только потом поднял голову. Генри уже лежал на своей кровати, смотрел на него. Свет свечи делал его очки золотыми, а тени от ресниц падали на щёки длинными полосками. Он не читал. Просто смотрел. И ждал. — Написал? — спросил он тихо. — Написал, — ответил Уильям. Он положил письмо на тумбочку, рядом с огарком свечи. Завтра отнесёт наставнику. Завтра оно отправится в долгий путь — через поля, леса, мимо почтовых станций, пока не доберётся до Лондона. До Чарльза. — Брату? — снова спросил Генри. — Да. Уильям посмотрел на конверт. На имя, которое вывел аккуратными буквами. Чарльз. Старший брат. Тот, кто уехал первым и теперь служил в армии. Тот, чьи письма Уильям перечитывал по ночам, уткнувшись носом в подушку. Тот, кто верил в него даже тогда, когда сам Уильям в себя не верил. — Он обрадуется, — сказал Генри. — Думаешь? — переспросил Уильям. Он хотел в это верить. Хотел думать, что Чарльз прочитает его письмо, улыбнётся и, может быть, даже покажет своим сослуживцам: «Смотрите, мой брат пишет». Но он не был в этом уверен. Чарльз был взрослым. У него была служба, приказы, пушки. А Уильям был просто мальчиком, который писал письма из школы. — Знаю, — сказал Генри. Он сказал это так спокойно, так уверенно, что Уильям невольно улыбнулся. — Откуда? — Потому что если бы мне написал мой брат, я бы обрадовался, — ответил Генри и поправил очки. — А у меня даже брата нет. Уильям улыбнулся шире. Генри всегда знал, что сказать. Даже когда не знал — молчал так, что это тоже было правильно. — Спасибо, — сказал Уильям. Генри хотел что-то ответить, но вместо этого зевнул, и очки у него снова сползли на кончик носа. Уильям, забрался на кровать, укрылся одеялом. Простыни были холодными, но он уже привык. За окном было темно. Где-то там, за этим небом, был Лондон. И Чарльз. И мама. И маленький Джон, который, наверное, уже спал. А здесь, рядом, на соседней кровати, посапывал Генри. Уильям закрыл глаза. Он думал о письме. О том, как Чарльз его прочитает. О том, что когда-нибудь он сам будет получать письма от Джона. И о том, что Генри, наверное, будет сидеть на соседней кровати и смотреть, как он их читает. Это наверное и есть самое главное. ---