История больной любви

Она любила рушить, бить, кромсать. Любить — никогда. Ей никто никогда не был интересен. Её хобби — ругать за малейшую оплошность: таскать за волосы, ударять о край дивана, кричать, что чай недостаточно горячий, а еда — безвкусная. Ирина любила оскорблять. В этом её нелепая чёрная душа находила толику удовольствия, безумство азарта. Ей было в кайф видеть чужие слёзы, чужую боль, исказившее в муках лицо. Так её сторона души находила успокоение, жажду лицезреть и наслаждаться. Диана не понимала её. Ведь та не любила, не оберегала, не грела в своих объятиях, не прижимала близко к себе, не успокаивала, когда сердце не выдерживало, не говорила ласковых слов, никаких "солнышко", "возлюбленная" и прочее. Ей это не было нужно. У Дмитриенко же и не спрашивали. Крыловой она не нравилась, однако та всегда была рядом. Контролировала каждое действие, любое брошенное в адрес слово, синий экран телефона. Не любила, когда была с другими, и грубо прижимала за это к стенке спальни, надавливая холодными пальцами шею, наслаждаясь чужим исказившим лицом от муки. Затем же, уходя, оставляла невесомый поцелуй в ключицу. Диана переставала её понимать. Она никогда не была ею, так почему возвращались? Словно искалеченные, травмированные души. Может, за это она и ненавидела Дмитриенко. Однако частичка души всегда надеялась на крохотную надежду, на взаимную любовь, такую маленькую, что даже лупой не разглядеть. Такую блеклую и еле искрящую, готовую вот-вот рухнуть. Тяжёлую груду боли Диана несла в себе, падая таскала, а когда становилось совсем плохо, выплëскивала эмоции на бумагу в виде стихов. Собеседника не было, лишь шариковая ручка со школьных времён и вырванный лист из тетради. Строки получались невесёлые, с оттенками депрессии, иногда совсем мрачные и терзающие за душу. Но лишь они помогали ей не отпускаться. Стихи свои она прятала на самом нижнем углу тумбочки. Так, чтобы Ира не находила. Было страшно представить, как та отреагирует, если узнаёт, что она, такая "бездарь" по её мнению, пишет произведения. Но это случилось. В день, когда не ожидалось, когда слишком уж ярко светило солнышко в глаза, и казалось, хоть этот четверг подарит крылья и чувство тепла, которого так яростно не хватало, всё оказалось куда хуже. Квартира встретила её включённым камином, откуда пылал огонь. Сначала Диана не поняла, но когда глазам прояснились ухмыляющаяся усмешка, прожигающие ехидством глаза, не дровишки, а сожжëнные её листки, мир разом потускнел. Даже здесь она её не поддерживала, никто, что бы она ни начинала. В этот момент хотелось исчезнуть, сойтись с берëзонькой на Волге. — Ты не говорила, что тебя изнасиловали толпой, — кинжалом по сердцу. Диана тогда выбежала, чувствуя, как земля уходит из-под ног, но Ира её догнала. Знала, что вред себе причинять идёт. Останавливала всегда. Причиняла боль, другим не давала, даже самой Диане, но всегда останавливала, крепко держа за подрагивающие от страха плечи. И Диана срывалась, мутно ощущая поглаживания и редкие извинения. Их связь изначально была больной. Одержимость, страсть, похоть, подчинение, усмирение. Диана мало чувствовала любви, но сама любила, тихо, мирно, с сжимающимися ладонями на подушке, плачущими очами, когда та отворачивала её от себя, усмехаясь проходя по оголëнной спине вниз, оставляя красные полосы коротких ногтей. Руки её всегда вели грубо, без капли заботы и понимания, хоть и дарили съëживающий душу холод вместе с жаром. Ире нравилось видеть, как она корчится от боли, наблюдать за тем, как просят быть хоть немного нежной, на что всегда получала причиняющие боль пальцы. Лишь в конце она изменялась в поведении, когда Диана чувствовала тряску ног и тяжёлое стенание. Казалось, тогда та любила. И девушка смутно верила в эту иллюзию, ведь всегда после этого Ира не трогала её, укрыв лежавшим на полу смятым одеялом и скрывшись в балконе. Она знала, что там курят, разговаривая по телефону, и Дмитриенко засыпала с горестью. Собеседник мог быть кем угодно. Даже любовницей на стороне. Маленькой девочке внутри всегда хотелось другого: нежная любовь, почти платоническая, плавно перетекающая в отношения. Со случайными касаниями, живыми бабочками в животе, порхающими от лучезарного счастья, светлого трепета в груди. Судьба любила играть. И игра её называлась жизнь.