что такое русская хтонь

— I’ve never understood this russian… What’s this called again? — Хтонь. — Yeah. Кхтонь. Петя и Илья мнутся на холодном перроне, считая минуты до того, как распахнутся двери электрички. Быть может, Выборг — не лучшее место, чтобы показать американцу настоящую русскую хтонь, но ничего лучше Петя не успел придумать. Двери, наконец, открываются, толпа ломится в электричку, и начинается извечная борьба за места. Пете удается занять им чуть ли не лучшие кресла в самом конце вагона. Илья протискивается к окну и сползает по сидению, глубже ныряя в куртку. Потом за окном начинает плыть серое и придорожное; три бабули, сидящие впереди, под стук колес заводят тихую народную песню. Илья вопросительно смотрит на Петю, но тот лишь деловито кивает: мол, так и надо. Тогда он осторожно кладет голову Пете на плечо и замирает. Петя вертит в руках телефон. В отражении экрана видно, что глаза Ильи закрыты. В какой-нибудь параллельной вселенной Илья не смог бы так просто приехать к нему в Петербург. Не смог бы, игнорируя отель, остановиться прямо у него дома. Не смог бы, задремав в электричке, беззвучно выдохнуть и прильнуть к нему сильнее, почти вцепившись в рукав. В какой-нибудь параллельной вселенной в Питер не летал бы ни один американский рейс. Но они здесь, в мерно покачивающемся вагоне, прижались друг к другу, как птенчики. На привокзальной площади очень много людей и машин. В Выборге почти всегда так. Петя проводит Илью через толкотню и суету, и вместе с вереницей таких же туристов они идут к крошечному местному заливу. Облака над замерзшей водой гораздо выше и реже Питерских. Солнце подает земле робкие сигналы. Петя думает, что это может подпортить хтонический эффект, но перестает жалеть, когда видит, как лучи золотинками путаются у Ильи в волосах. Обогнув залив, они приближаются к историческому центру — вдали уже виднеется белая башенка замка. — Is this kinda… medieval type of кхтонь? Петя смеется. — Типа того. На рыночной площади их настигает солнце. Город начинает светиться не по-зимнему рыжим. Каждый камешек на мостовой отбрасывает длинную тень. Илья предсказуемо тянет Петю к палаткам со всякой всячиной, и, наткнувшись на стенд со странными шапками, тут же примеряет на себя огромную розовую ушанку. — You think that’s too much? — спрашивает он, ловя искорку насмешки в Петиных глазах. Петя протягивает руку и гладит мягкий синтетический мех. — I think that’s very you, — отвечает он по-английски, улыбаясь еще шире. Шапку Илья тут же покупает. Обойдя круглую башню и убедившись, что она действительно круглая, они пересекают площадь и выходят на узенькую средневековую улочку. Илья задирает голову, разглядывая облупленные фасады, грозящие сбросить на голову кусок штукатурки. — Хтонь, — многозначительно комментирует Петя. Еще он точно знает, чем можно впечатлить Илью: они подходят к магазинчику с говорящим названием “Рыжая лапка”, и рядом со входом, на стуле, обнаруживают местного хозяина — большого кота, подставившего солнцу рыжее пузо. Илья приходит в полный восторг и не соглашается идти дальше, пока не заполнит половину галереи фотографиями усатой морды. — Говорят, что хозяин местного замка, — Петя берет под руку развеселившегося Илью и выдерживает драматическую паузу, — Тоже кот. — Тоже кот?! No way! You're just kidding, aren’t you? Они выходят на улицу пошире. Здесь пахнет хлебом и корицей. Туристы бросают монетки крошечной скульптуре гнома. Указывая на неотреставрированный дом, огороженный железным забором, Петя объясняет, что в этом тоже есть особое русское уныние. Илья внимательно изучает пустые окна верхних этажей, сквозь которые просвечивает небо — потому что крыши нет. Потом он смотрит на нижние окна, закрытые плотной железной сеткой, похожей на жуткий аналог занавесок. Петя внимательно наблюдает за его реакцией: размышляет ли Илья о том, как легко на празднике жизни можно упустить из виду что-то важное — и зловещее? Думает ли он, что весь этот праздник жизни — просто яркий фантик? Илья вдруг берет Петю за руку: впервые просто так, посреди улицы. И смотрит на него с такой нежностью и состраданием, как будто все дома в Петиной вселенной заколочены железными решетками. Как хорошо, что это не так. Молча добравшись до часовой башни, они сворачивают к уютной и почти пустой кофейне, где Петя убеждает попробовать знаменитый местный крендель, причем обязательно с корицей. Илья щипает себя за бок, утверждая, что после российских каникул больше никогда не придет в форму, но в итоге берет тройной крендель с маком, кунжутом и корицей посередине. Они устраиваются за столиком у окошка. Крендель размером почти с голову, но Илья бодро уминает почти половину, и только потом делает передышку. Петя замечает, что за все это время не попробовал ни кусочка, лишь наблюдая, как аппетитно Илья ест, все время облизывая губы. Потом, не расцепляя рук, они спускаются к замку и останавливаются у набережной. Крепость с ее толстой башенкой, укрытой покатой зеленой крышей, совсем не выглядит воинственно. — Looks romantic, — Илья приобнимает Петю за талию, — Imagine having a marriage in this castle. And making all the guests wear costumes like in the “Game of Thrones”. — And the couple being John and Daenerys? — спрашивает Петя, и добавляет, улыбаясь: — I think you could make a good Daenerys. And I can try John. Илья поворачивается к нему, в голубых глазах — удивление и азарт. Он шепчет, выдыхая в лицо теплым паром: — Is this a proposal, Petya? Петя смотрит на его покрасневший от мороза нос; на трогательные дрожащие ресницы. — Not yet. It’s too early. Сначала надо решить: все-таки Джон и Дейенерис? Начинает смеркаться. Они возвращаются на узкие улочки, и по картам находят отель, предусмотрительно забронированный Петей. Администратор проводит их в номер под самой крышей, с мансардными окнами и огромной, как аэродром, кроватью. — Мы за ночь можем и не пересечься, — шутит Петя, когда Илья вытягивается поперек кровати, и все равно умещается на ней в полный рост. — We better do. Из окон видна не по-Выборгски тихая улочка. В чистом вечернем небе загораются первые тусклые созвездия. Петя открывает окно и высовывается наружу. Пахнет кофе, зимой и свободой. Илья подкрадывается со спины, и ныряет Пете под руку. Они стоят так, пока холод не добирается до костей. Конечно, ночью им совсем не спится. В минуты тишины, не нарушаемой шумным дыханием, кажется, будто где-то под крышей стрекочет сверчок — хотя вряд ли это возможно зимой. Голова Ильи лежит на животе у Пети. По мансардному потолку кружатся тени, и, водя пальцами по Петиной коже, Илья повторяет их витиеватый танец. — Are you afraid of it? — вдруг спрашивает он. Пальцы замирают, и Пете тут же становится холодно. Он сразу понимает, о чем спрашивает Илья. Боится ли он этой вечной русской тоски, которая всегда идет по пятам и настигает даже здесь, в совсем финском городе, который едва успел привыкнуть, что больше не зовется Виипури? Он отвечает честно: — Да. Близится утро, и они решают встретить рассвет где-нибудь у замка. Илья натягивает джинсы прямо поверх пижамных спортивок, а куртку, наоборот, надевает прямо на голое тело. Петя разворачивает его у самого выхода и ультимативно переодевает. Потом они блуждают по темным дворам, намеренно в них теряясь. Когда на горизонте появляется первая рыжеватая полоса, они выходят к мосту. Замковый остров отсюда как на ладони. По другую сторону скалятся черным ночные зловещие дома. Назло им, Петя крепко прижимает к себе Илью, согревает дыханием его озябшие руки, утыкается носом в его розовую ушанку, и решает больше не думать ни о русской хтони, ни о тоске, ни об окнах, заколоченных железом.