Правила изменились

«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя».                                            Фридрих Ницше. Тишина, наступившая во дворе, длилась всего мгновение, но она была страшнее любого взрыва. А потом дом номер двенадцать по площади Гриммо «закричал». Элиза почувствовала это сначала подошвами ног. Старый паркет завибрировал, мелко и часто. Затем послышался низкий, нарастающий гул, перешедший в пронзительный, невыносимый треск. Это был звук ломающейся магии. Древние, многослойные чары Фиделиуса, которые десятилетиями хранили этот дом, теперь рвались под чудовищным, целенапраленным натиском извне. Воздух в холле сгустился, стал маслянистым и тяжелым, дышать стало трудно. На столе в гостиной с жалобным звоном один за другим начали взрываться хрустальные бокалы, осыпая скатерть стеклянной пылью. Магия Хранителя просто не выдерживала, она плавилась и рушилась, как воск перед пламенем. Все замерли, оцепенели, глядя на парадную дверь. Массивный дуб, казалось, прогибался внутрь. Скрежет металла затворов смешивался с тихим, зловещим шипением. И вдруг всё прекратилось. Гул стих, вибрация исчезла. Настала абсолютная, вакуумная пустота. Тяжелая дубовая дверь не вылетела с грохотом, как все ожидали. Она медленно, почти вежливо отворилась сама собой, приглашающе распахиваясь перед тем, кто стоял на пороге. Элиза перестала дышать. Её взгляд, словно примагниченный, устремился в проем. Он стоял там, омываемый лунным светом, и Тьма вокруг него казалась живой, покорной мантией, стекающей с его плеч. Римус Люпин не солгал ни в едином слове. Он был не похож на изможденного монстра со змеиным лицом. Перед ними стояло молодое, совершенное воплощение Лорда Волдеморта. Он был высок, гораздо выше любого из присутствующих, и эта стать пугала. Четкие, аристократичные черты лица Тома Риддла, которые Элиза видела в своих снах, теперь обрели плоть, но лишились всякой человечности. Безупречно бледная кожа казалась алебастровой в лунном свете. Темные, густые волосы были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий лоб. Губы, очерченные с убийственной точностью, застыли в легкой, надменной улыбке, больше похожей на оскал сытого хищника. Но страшнее всего были его глаза. Они больше не были темно-карими, как у того мальчика из приюта. Они светились ровным, ледяным алым светом, пронизывая темноту холла. И этот взгляд был устремлен прямо на Элизу. В его глазах не было ярости — в них было ленивое, абсолютное торжество владельца, который наконец вернул себе утраченное. Риддл был дьявольски привлекателен в этой своей Тьме. Красота, лишенная души, совершенство, созданное из чужой боли и древней крови. В его правой руке, небрежно опущенной, Элиза увидела ту самую палочку — тонкую, бугристую, о которой читала в Энциклопедии Магического мира, в главе о Дарах Смерти. Она казалась продолжением его руки, частью его чудовищной воли. В то же мгновение, когда он переступил порог, холл заполнился сухим треском десятков одновременных аппараций. Пожиратели Смерти материализовались прямо в доме, отрезая все пути к отступлению. Тишина взорвалась криками, проклятиями и вспышками магии. Начался хаос. Волдеморт медленно, лениво заскользил вглубь дома. Казалось, он даже не идет, а плывет над полом, и его черная мантия, чернее самой полночной тени, поглощала свет заклинаний. Кто-то из Ордена, Элиза даже не поняла кто, с криком отчаяния выпустил в него ослепительно-красный луч Оглушающего проклятия. Волдеморт даже не повернул головы. Его взгляд по-прежнему был прикован к лицу Элизы. Легким, почти небрежным движением Бузинной палочки он отбросил заклинание в сторону, словно надоедливую муху. Луч ударил в старинный гобелен, и тот мгновенно вспыхнул. Лорду это не стоило ни малейшего усилия. Элиза физически, каждой клеткой своего тела чувствовала исходящую от него мощь — древнюю, темную, безграничную. Она подавляла, лишала сил, заставляла колени подгибаться. — Элиза, назад! — Кингсли Бруствер, чье лицо было искажено решимостью, рванулся к ней. Он хотел схватить её, утащить вглубь коридора, к камину. Но Волдеморт лишь лениво повел палочкой в его сторону. Кингсли не успел даже поднять свою. Невидимая, колоссальная сила подхватила огромного мага и с чудовищной силой впечатала в каменную стену холла. Послышался сухой, отчетливый хруст костей. Кингсли, не издав ни звука, сполз по стене на пол в неестественной, сломанной позе, и затих. Элиза закричала, но звук застрял у неё в горле. Взгляд её метнулся вниз. Там, всего в паре метров от неё, на шахматном полу всё еще лежал Рон. Окровавленный, без сознания, в луже собственной крови, которая смешивалась с пролитыми зельями. Её сердце пропустило пару ударов, а потом забилось в безумном, рваном ритме. Волдеморт подошел к ней почти вплотную. От него пахло озоном, мхом и старой, сухой пылью веков. Он навис над ней, загораживая собой весь мир. Он заговорил. Голос его был тихим, шелестящим, как сухие листья, но в нем звучала сила, способная сокрушать горы. С почти змеиным оскалом, обнажающим белые идеальные зубы, он произнес: — Я всегда забираю то, что принадлежит мне, Элиза. Он медленно занес над ней Бузинную палочку. В последний момент, перед тем как мир вокруг начал меркнуть, а холодная пульсация в голове превратилась в оглушительный рев, Элиза успела увидеть лишь одно. Тонкс, её лицо было серым от отчаяния, подбежала к окровавленному Рону. Она схватила его за руку и с громким хлопком аппарировала куда-то, исчезая в вихре пространства вместе с ним. А потом Элизу поглотила Тьма. Абсолютная, бездонная и ледяная, как взгляд алых глаз, ставших последним, что она видела в этом доме. … Сознание возвращалось медленно, словно Элиза пробивалась сквозь толщу тяжелого, маслянистого киселя. Первым, что она почувствовала, была непривычная, почти оглушительная тишина, нарушаемая лишь мерным потрескиванием поленьев где-то в стороне. Под пальцами была не жесткая подстилка лазарета, а прохладный, скользкий шелк. Она открыла глаза. Над ней возвышался массивный балдахин из тяжелого изумрудного бархата, расшитый серебряными нитями, которые тускло мерцали в слабом свете камина. Элиза лежала на огромной дубовой кровати, чьи резные столбики уходили высоко в тень потолка, напоминая колонны древнего храма. Комната была большой и дышала холодным, аристократическим величием. Стены, затянутые темными обоями с тиснением, терялись в полумраке. Массивный платяной шкаф из темного дерева, тяжелое кресло с высокой спинкой и камин из серого мрамора — всё здесь казалось монументальным, вечным и бесконечно чужим. Это была спальня выстроенная с безупречным и пугающим вкусом. Элиза попыталась пошевелиться, но резкая боль в висках заставила её охнуть. Опустив взгляд, она замерла. Её светлая кофта и юбка были покрыты бурыми, уже подсохшими пятнами. Это была кровь Рона. В памяти вспыхнул холл на Гриммо, его побелевшее лицо и то, как его пальцы судорожно сжимали мешок с припасами. В горле встал горький ком. Тошнота подступила к самому горлу, горячая и едкая, а сердце прошил такой острый укол боли, что на мгновение стало трудно дышать. Она видела, как Тонкс аппарировала с ним, но выжил ли он? Не было ли это перемещение последним ударом для его израненного тела? Мысли о его смерти обжигали изнутри, заставляя пальцы мелко дрожать. Стиснув зубы, Элиза заставила себя встать. Ноги были ватными, но адреналин уже гнал кровь по жилам. Она бросилась к массивной дубовой двери и дернула за ручку. Заперто. Никаких скважин, никаких видимых засовов — дверь сидела в проеме мертво, словно была частью стены. Она подошла к единственному высокому окну. Откинув тяжелую штору, Элиза прижалась лбом к холодному стеклу. Высота была внушительной — не меньше третьего этажа. В далеке расстилался густой, непроглядный лес, чьи верхушки сосен казались черными копьями, пронзающими ночное небо. Яркая, почти неестественно огромная луна заливала окрестности мертвенно-бледным светом. Там, внизу, по периметру здания, едва заметными тенями скользили фигуры в длинных мантиях. Блеск серебряных масок в лунном свете выдавал их присутствие — Пожиратели Смерти патрулировали поместье, как цепные псы. Выхода не было. Лес казался бесконечным морем, а это здание — одиноким островом посреди океана тьмы. Элиза отшатнулась от окна и лихорадочно оглядела комнату. Ей нужно было хоть что-то. Оружие, инструмент, средство защиты. Она подбежала к камину, надеясь найти тяжелую кочергу, но там была лишь холодная зола и аккуратно сложенные поленья. На туалетном столике не оказалось даже флакона с духами, который можно было бы разбить. На полках — ни одной книги, только пустые декоративные вазы. Комната была вычищена с хирургической точностью. Здесь не было ничего, что можно было бы превратить в клинок или рычаг. Каждая деталь интерьера словно насмехалась над её беспомощностью. Она была абсолютно одна, в самой цитадели врага, испачканная кровью дорогого ей человека, который пытался её спасти. Элиза обессиленно опустилась на край кровати, чувствуя, как стены начинают на нее давить. В этой роскоши было больше ужаса, чем в самых мрачных подземельях. Тишину, ставшую почти осязаемой, разрезал резкий, сухой щелчок провернувшегося замка. Элиза вскинула голову, вжимаясь в изголовье кровати. Дверь медленно отворилась, и в комнату, словно тени, вплыли две фигуры в длинных черных плащах. Антонин Долохов вошел первым. Его тяжелый, давящий взгляд сразу пригвоздил Элизу к месту. На его лице, испещренном следами старых битв, играла та самая зловещая полуулыбка, которую она видела в окне штаба. Следом за ним, бесшумно и осторожно, ступал Эйвери, чьи бледные руки нервно подрагивали у подола мантии. Последним в спальню вошел старик. Он был сух и прям, как старый сук дерева. Седые, почти прозрачные волосы были аккуратно зачесаны, а глубокая, словно высеченная скальпелем морщина между бровей придавала его лицу выражение вечной, суровой сосредоточенности. В руке он сжимал небольшой кожаный саквояж. Элиза попыталась вскочить, дернуться к другому краю кровати, но старик лишь лениво повел палочкой. — Не бойся, дитя. Посиди смирно, я всё сделаю быстро, — его голос был сухим и безэмоциональным, как шелест пергамента. В ту же секунду невидимые путы сковали её тело. Элиза застыла, не в силах пошевелить даже кончиком пальца. Дыхание стало частым и неглубоким, а крик застрял в онемевшем горле. Она могла лишь следить глазами — расширенными, полными первобытного ужаса — за тем, как колдомедик приближается к ней. Старик поставил чемоданчик на край постели и вынул палочку. Он начал совершать сложные, выверенные движения, нашептывая заклинания на языке, от которого в комнате стало ощутимо холоднее. В воздухе над Элизой начали материализоваться светящиеся геометрические схемы — тонкие золотистые и серебряные нити сплетались в причудливые узоры, проходя сквозь её грудную клетку. Долохов и Эйвери стояли поодаль, словно каменные изваяния. Долохов скрестил мощные руки на груди, его тяжелый взгляд не отрывался от светящихся конструкций. В его темных глазах читалось недоверие. Он дышал тяжело, и этот звук в тишине комнаты казался рокотом приближающейся бури. — Ну, что там?! — не выдержал Долохов, и его голос ударил по нервам Элизы, как плеть. Колдомедик не ответил. Он замер, нахмурившись еще сильнее, и сделал резкий пас палочкой. Схемы в воздухе начали стягиваться к центру, пока не превратились в один светящийся шар размером с яблоко. Элиза смотрела на него, и её сердце обливалось кровью. Шар был ослепительно белым, чистым, словно жемчужина. Лишь по самым краям, почти незаметно, вились тонкие, рваные черные дымки — остатки той тьмы, что когда-то заполняла её существо. Сущность Лорда, которую они так жаждали увидеть, почти исчезла. Старик медленно опустил палочку. Его лицо, до этого бесстрастное, исказилось растерянностью. Он медленно повернулся к Пожирателям, и Элиза увидела, как на его лбу выступила испарина. — Что-то не так, — прохрипел он, качая головой. — Нет той тьмы, которая должна быть в ней после ритуала... Здесь нет ядра. Долохов сделал шаг вперед, и воздух вокруг него закипел от ярости. — О чем ты болтаешь, старик? — Видимо, Орден что-то сделал... — колдомедик указал дрожащим пальцем на мерцающий белый шар. — Они очистили её. Не до конца, корни всё еще внутри, но этого... этого критически недостаточно для завершения ритуала воскрешения. Сосуд почти пуст. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как бьется сердце Элизы. Она чувствовала, как внутри неё вспыхивает крошечная искра надежды. Снейп. Это сделал Северус. Своими зельем — он почти вытравил из неё Лорда.  Долохов издал глухой, звериный рык и с размаху ударил кулаком по дубовому столбу кровати. — Орденовские выродки... — прошипел он, поворачиваясь к Элизе. Его взгляд теперь не просто пугал — он обещал мучения.  Старик-колдомедик тяжело вздохнул, убирая палочку в рукав мантии. В его выцветших глазах не было сочувствия, лишь профессиональный интерес исследователя, рассматривающего испорченный образец. — Есть иной путь, — его голос прозвучал глухо, заполняя пространство комнаты ядовитым спокойствием. — Сосуд можно наполнить заново, но это не быстрый процесс. Чтобы завершить ритуал воскрешения, человеческая оболочка должна быть до краев наполнена самой сутью Лорда... Но так как она магл и уже перенесла часть трансформации, а следом…кхм…очистку…её внутренняя энергия опасно истощена. Она просто не выдержит резкого притока силы. Нужно действовать дозировано. Долохов, чье лицо застыло в гневной гримасе, казалось, вот-вот взорвется. Эйвери нервно сглотнул, воротничок его рубашки стал заметно тесен. — Что ты имеешь в виду? — процедил Долохов, теряя последние остатки терпения. Его пальцы судорожно сжались на рукояти палочки. — Я до сих пор не понимаю, как Ордену удалось так чисто изъять тьму, — старик задумчиво потер морщину между бровей. — Это древняя магия крови. Тот, кто это сделал, должен обладать запредельными, почти забытыми познаниями. Я не знаком с подобными техниками очищения... Но теперь выход только один: постепенно вживлять существо Лорда в эту девушку. Каждый вечер подкармливать её его кровью, закрепляя связь ритуальными призывами и заклятиями. Это прямое слияние. И это должен делать только он. Лично. Каждый вечер. — Сколько это займет времени? — рявкнул Долохов, и этот звук заставил хрустальные подвески  на люстре испуганно звякнуть. — Возможно три-четыре месяца, — сухо, без тени сомнения ответил колдомедик. Эйвери издал прерывистый вздох, его глаза испуганно забегали по сторонам. — Ты точно уверен, старик, что более быстрого варианта нет?! Лорд не славится терпением, когда дело касается его самого! — Боюсь, что нет, господа, — колдомедик начал методично собирать свои инструменты в кожаный саквояж. — Либо постепенное насыщение, либо Сосуд просто лопнет, как перегретое стекло, и мы потеряем всё. Долохов резко развернулся к Эйвери. В его взгляде читалось злорадство, смешанное с обреченностью. — Ну что ж... Тебе придется самому объяснять Лорду, почему мы просчитались. И почему ему, величайшему магу столетия, придется каждый божий день кормить эту грязную маглу своей кровью! Эйвери побледнел настолько, что стал сливаться со стеной. Он открыл рот, но не смог произнести ни слова, лишь беззвучно глотая воздух. Долохов напоследок окинул Элизу взглядом, полным брезгливости и холодного расчета. — А пока... приберитесь здесь. Чтобы она выглядела хоть немного поприличней, хоть сколько-то достойной взора нашего Лорда, — его губы скривились в отвратительной усмешке. Они поспешно вышли, и тяжелый щелчок замка отозвался в сознании Элизы как выстрел. В ту же секунду оцепенение спало. Она рухнула на постель, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Паника накрыла её ледяной волной. Пить его кровь? Каждый вечер чувствовать, как его чужеродная, темная суть вновь вливается в её вены, вытесняя остатки её самой? Это было за гранью безумия, за гранью любого мыслимого кошмара. Снейп пытался спасти её, очищая,  но теперь враги нашли способ превратить её тело в живой алтарь для своего господина. Она представила его алые глаза, его надменную улыбку и ту чашу, которую ей придется осушить... Элиза зажала рот ладонями, подавляя крик. Она была одна в этой золоченой клетке, и время, о котором говорил колдомедик, теперь казалось ей не отсрочкой, а медленным, мучительным восхождением на эшафот. … Элиза сидела на краю огромной кровати, сжавшись в комок. Слезы, горячие и горькие, бесконечным потоком катились по щекам, капая на испятнанную кровью юбку. В голове набатом билось осознание: она — лишь сосуд, вещь, которую собираются наполнять чужой, темной жизнью. Чувство абсолютного бессилия сковывало сердце ледяным панцирем. Она не знала, сколько прошло времени — час, два или вечность — в этой комнате, где даже воздух казался пропитанным ожиданием неизбежного. Внезапно за её спиной раздался негромкий, сухой хлопок аппарации. Элиза вздрогнула и резко обернулась, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Посреди комнаты стояло странное маленькое существо. Огромные, похожие на теннисные мячи зеленые глаза смотрели на неё с нескрываемым любопытством, а длинные острые уши подрагивали при каждом вздохе. Существо было одето в старую, местами засаленную наволочку с прорезями для рук. Память услужливо подсказала картинку из пожелтевших страниц книги Ньюта Саламандера, которую она листала в библиотеке штаба. Домовой эльф. Существа, чья магия была древнее многих человеческих заклятий, а преданность хозяевам не знала границ. — Мисс нужно привести себя в порядок, — проскрипел домовик тонким, дребезжащим голосом. — Амброзиус поможет мисс. Амброзиус принес мисс чистое платье и принадлежности для ванной. С этими словами эльф указал крошечной тонкой ручкой на неприметную деревянную дверь в углу, обитую темными панелями. Элиза похолодела: она была готова поклясться, что когда обыскивала комнату в поисках оружия, этой двери там не было. Магия поместья словно играла с ней, открывая проходы лишь тогда, когда это было угодно хозяину. Домовик щелкнул пальцами, и на покрывале рядом с Элизой материализовалась длинная картонная коробка, перевязанная шелковой лентой. — Здесь всё, что нужно мисс... Амброзиус подобрал всё самое лучшее, — добавил он, и в его взгляде промелькнуло нечто похожее на добродушие. Дрожащими пальцами Элиза потянула за ленту. Внутри, аккуратно разделенное тонкой бумагой, лежало кружевное белье, а рядом — несколько платьев из тяжелого, качественного хлопка и шелка. Цвета были приглушенными: кофейно-бежевый, туманно-серый и бледно-голубой, словно небо перед грозой. В отдельном отсеке теснились изящные флаконы. Элиза взяла один, приоткрыла крышку, и в нос ударил густой, успокаивающий аромат ванили, лаванды и каких-то терпких лесных трав. Запах дома, тепла и безопасности — такой неуместный в этом логове врага — заставил её сердце снова болезненно сжаться.  Она посмотрела на Амброзиуса. Тот продолжал стоять, склонив голову набок, и его огромные глаза светились странным сочувствием. Элиза сглотнула вязкую слюну и, стараясь придать голосу твердость, начала разговор: — Амброзиус... — она запнулась, подбирая слова. — Скажи мне, где я? И... видел ли ты здесь других людей? Из Ордена? Пленных? Домовик испуганно дернул ушами и прижал ладошки к наволочке на груди. — Амброзиус не должен болтать, мисс. Амброзиус служит Хозяину. Но Амброзиус видит, что мисс очень грустно. Мисс должна быть сильной. Хозяин не любит слабости, нет-нет... — Хозяин... — Элиза почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Он ведь придет сегодня, верно? То, что сказал старик-медик... про кровь... Это правда? Эльф низко склонился, почти касаясь носом ковра, и его голос стал совсем тихим: — Амброзиус готовит кубок, мисс. Чистое серебро, как велел Хозяин. Мисс лучше умыться. Вода уже горячая. Элиза поняла, что большего от него не добиться. Она поднялась, прижимая к груди коробку с вещами, как единственный щит. — Спасибо, Амброзиус. За вещи. И за... ваниль. Домовик кивнул и с тихим хлопком исчез, оставив её одну перед дверью, которой еще десять минут назад не существовало. … Ванная комната встретила её теплым паром и ослепительной чистотой. Посреди просторного помещения, залитого мягким светом магических светильников, возвышалась массивная чугунная ванна на изящно изогнутых львиных лапах. Светлые стены, облицованные молочным мрамором, отражали блеск начищенных до зеркального блеска кранов. На мраморной столешнице у раковины Амброзиус заботливо разложил всё необходимое: расческу с костяной ручкой, мягкие щетки, стопку пушистых белоснежных полотенец, пахнущих свежестью и лавандой. Элиза скинула грязную одежду, которая казалась ей теперь кожей покойника, и погрузилась в горячую воду. Пар тут же облепил лицо, а аромат ванили и трав, исходящий от пены, окутал её плотным коконом. Она обхватила колени руками и уткнулась в них лбом, позволяя жару воды вытягивать из мышц оцепенение и холод. Мысли, словно потревоженные осы, роились в голове. Сколько у неё времени до того, как этот замок превратится в её окончательную гробницу? Жив ли Рон? Этот вопрос пульсировал в висках самой болезненной точкой. Она видела его раны — они были смертельны для любого магла, но Тонкс была опытной ведьмой, а в Ордене были лучшие целители... Были. До того, как штаб пал.  «Что делать? Как сбежать из места, где даже двери появляются и исчезают по воле хозяина?» Выйдя из ванной, Элиза медленно облачилась в новое белье. Бежевое платье село идеально, мягко облегая талию и струясь по бедрам тяжелыми складками до самого пола. Отсутствие рукавов оставляло её плечи и тонкие ключицы незащищенными, обнаженными перед холодным воздухом комнаты. Она вышла в спальню, рассеянно расчесывая пальцами влажные, потемневшие от воды волосы, и на мгновение забыла, как дышать. В глубоком кресле у камина, в нарочито расслабленной позе, сидел он. Том Риддл не смотрел на огонь. Его пронзительный, сверлящий взгляд черных глаз был прикован к дверному проему. В одной руке он держал стакан с мутной, янтарной жидкостью — огневиски, который он лениво покачивал, заставляя лед звякать о стекло. Другая рука небрежно перекатывала Бузинную палочку между длинных, бледных пальцев. На низком столике рядом с ним стояли два предмета, от которых по коже Элизы пробежал мороз. Серебряный ритуальный кубок, покрытый вязью неизвестных рун, и изящный кинжал с черной рукоятью, украшенной россыпью мелких, жадных до света изумрудов. Элиза замерла на пороге, не в силах пошевелить даже пальцем. Сердце в груди забилось так неистово, что, казалось, оно вот-вот проломит ребра. Тишина в комнате стала густой, как смола, и в этой тишине отчетливо слышался лишь треск прогорающих в камине поленьев. Лорд медленно отпил из стакана, не сводя с неё глаз. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня, а хищная полуулыбка едва тронула уголки губ. — Ты заставила себя ждать, — его голос прозвучал низко, вибрируя в самом воздухе. — Но должен признать, ожидание стоило того. Ты выглядишь почти... сносно. Он поставил стакан на столик и медленно потянулся к кинжалу. Блик пламени скользнул по острому лезвию. — Подойди ближе, Элиза.  Элиза продолжала стоять в дверном проеме, чувствуя, как страх парализует её мышцы, превращая кровь в ледяную крошку. Она не могла пошевелиться, не могла отвести взгляда от кинжала, в чьих изумрудах дрожали отсветы камина. Через несколько мгновений Лорд поднял голову, и на его губах заиграла надменная, ленивая ухмылка. — Если ты не будешь слушаться, мне придется заставить тебя, — его голос был тихим, но в нем слышался рокот приближающегося шторма. — И будь уверена, тебе это не понравится. Поэтому не заставляй меня ждать. Внутренний голос Элизы кричал, разрывая сознание: «Беги! Прочь из этой комнаты!». Но бежать было некуда. Она осталась один на один с самым опасным существом из ныне живущих. Воздух вокруг него вибрировал от невероятной концентрации магии, Элиза почти видела эти невидимые разряды, которые потрескивали, заставляя волоски на её руках подниматься. Собрав последние крохи смелости, она сделала несколько неуверенных шагов вперед. Голова кружилась, а к горлу подступила тошнота — от осознания того, что сейчас произойдет. Волдеморт с непринужденным видом осушил стакан огневиски и со звоном поставил его на столик. Он небрежно убрал Бузинную палочку в складки мантии и взял в руки кубок. — Сядь на край кровати, — приказал он. Голос не терпел возражений. Ноги Элизы подкосились. Дыхание сбилось, становясь рваным и поверхностным. Она опустилась на шелковое покрывало, чувствуя себя жертвой на алтаре. Лорд подошел и встал прямо перед ней. Без единой эмоции на лице, словно совершая самое обыденное действие, он полоснул лезвием по своей бледной ладони. Струйки багровой, густой крови потекли по его запястью. Он сжал руку в кулак, выжимая кровь в серебряный кубок, где уже плескалась какая-то темная жидкость с холодным серебристым отливом. Смешиваясь, они образовали густую, тяжелую субстанцию. Он подошел вплотную. Элиза видела безупречную ткань его рубашки, чувствовала исходящий от него жар. — Пей, — приказал он, протягивая кубок. Её рука, когда она взяла холодное серебро, дрожала так сильно, что жидкость едва не выплеснулась. Волдеморт начал читать заклинания. Язык был ей незнаком — гортанные, шипящие звуки, от которых по комнате пополз могильный холод. Внезапно створки высоких окон с грохотом распахнулись. В спальню ворвался ледяной порывистый ветер, разметая шторы. На улице начался зверский ливень; вспышки молний на мгновение заливали комнату мертвенно-белым светом, а раскаты грома сотрясали стены поместья. Лорд закрыл глаза, полностью погрузившись в ритуал. На его лице отразилась пугающая концентрация. Элиза, замершая с кубком в руке, невольно засмотрелась на него. «Дьявольски красив», — пронеслось в её одурманенном страхом сознании. В следующую секунду его веки резко распахнулись. Глаза больше не были черными — они пылали алым, как раскаленные угли. — ПЕЙ! — проревел он, видя её медлительность. Элиза в шоке смотрела на него, сердце колотилось где-то в горле. Видя её колебание, Волдеморт резко сократил расстояние. Его рука грубо и властно вцепилась в её волосы на затылке, запрокидывая голову назад. Другой рукой он схватил кубок и насильно влил содержимое ей в рот. Вкус был ужасен. Смесь едкого пепла, металлического привкуса крови и какой-то невыносимой, выжигающей горечи. Элиза зажмурилась, судорожно сглатывая, пока по её щекам предательски текли горячие слезы. Её всю трясло от унижения и боли. Он не отпускал её. Он продолжал держать её за волосы, наклоняясь так низко, что их лица разделяли считанные дюймы. Элиза чувствовала его тело, его мощь, и... его запах. Несмотря на ужас ситуации, её чувства отметили, что он пахнет влажным мхом, старым деревом и дождем. Этот запах был чертовски приятным, манящим и опасным одновременно. — Всё пройдет намного легче, если ты прекратишь сопротивляться, — прошептал он ей прямо в ухо. Его горячее дыхание обожгло кожу шеи. — У тебя нет выбора. Ты — сосуд, который должен наполниться мной. И я сделаю это, даже если мне придется выжечь твою душу дотла. Он резко отпустил её. Элиза упала назад на подушки, хватая ртом воздух. Волдеморт развернулся, и его черная мантия взметнулась, как крылья огромной птицы. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, заставив её вздрогнуть всем телом. Элиза осталась лежать в полумраке, содрогаясь от рыданий. На языке всё еще чувствовался вкус его крови, а внутри, где-то в самой глубине грудной клетки, начало разливаться странное, пугающее тепло. … Ливень снаружи не утихал. Тяжелые, грузные капли продолжали исступленно биться о стекло, а раскаты грома, казалось, сотрясали сам фундамент поместья. Элиза ворочалась на мягких шелковых простынях, но те не казались ей уютными — они ощущались как саван, медленно обволакивающий её тело. Сон не шел. Мысли, острые и колючие, как битое стекло, хаотично метались в сознании. Она закрывала глаза и снова видела холл на площади Гриммо, залитый багровым светом проклятий. В ушах до сих пор стоял хруст костей Кингсли и предсмертный хрип Рона. Жив ли он? Или та секунда, когда Тонкс схватила его за руку для аппарации, стала его последним мгновением? Эта неизвестность была пыткой, куда более изощренной, чем всё, что мог придумать Волдеморт. Она чувствовала себя предательницей из-за того, что сидит здесь, в относительной безопасности и тепле, в то время как её друзья, возможно, истекают кровью в каком-нибудь сыром подвале или уже покинули этот мир. Что с ней будет теперь? Она вспомнила ледяное прикосновение серебряного кубка к губам и тот обжигающий вкус пепла и металла. Она была одна в самом сердце тьмы, и теперь эта тьма циркулировала в её собственных венах. Элиза свернулась калачиком, пытаясь унять дрожь. Постепенно изматывающее напряжение последних суток начало брать свое. Сопротивляться усталости больше не было сил. Веки стали свинцовыми, и мир вокруг начал медленно расплываться, теряя четкость границ. Проваливаясь в бездонную, вязкую пропасть сна, она внезапно почувствовала нечто странное. То самое темное тепло, что зародилось в груди после ритуала, больше не пугало. Оно начало разливаться по телу мягкой, пульсирующей волной. Это не было обычным теплом живого человека; это была густая, вибрирующая энергия его крови. Она заполняла пустоты внутри неё, успокаивала дрожащие нервы и странным образом убаюкивала, словно само присутствие Лорда теперь было вплетено в её ДНК. Последним, что она ощутила перед тем, как окончательно исчезнуть в небытии, был этот чужеродный, властный ритм внутри её сердца — тихий шепот силы, который теперь принадлежал ей так же, как и ему.