Верлибр

      Пятница. День, который не назовёшь слишком лёгким – в нём всё ещё оставалось место для последних дел, завершающих лекций и усталости, накопившейся за неделю, – но он нёс в себе то самое обещание скорого отдыха, которое делало воздух в университетских коридорах чуть прозрачнее, а шаги – легче. Такие дни обычно проходили быстро, спокойно и, если тебе сопутствовала удача, абсолютно безоблачно.       Джеймс Пол Маккартни, которого всю жизнь, без исключений, называли просто Пол – первое имя казалось слишком официальным, слишком тяжёлым для человека, который и так носил в себе достаточно строгости, – любил пятницу. Любил этот особенный ритм: подведение итогов, стопка сданных отчётов, подписанные ведомости, и – наконец – дверь кабинета, закрывающаяся за спиной с мягким, обнадёживающим щелчком. Два дня, принадлежащих только ему. Два дня, когда можно было не быть преподавателем, не быть профессором, не быть тем, от кого ждут решений и дисциплины.       Хотя человеком он был по-настоящему дисциплинированным. Пожалуй, даже сверх меры. Расчётливым, организованным, умеющим распределять не только время, но и силы, и внимание, и – как ему казалось – чувства. В свои двадцать девять гордых лет Пол занимал позицию, о которой многие его ровесники могли только мечтать: молодой преподаватель английской литературы в одном из наиболее уважаемых высших учебных заведений Англии. Университет славился своей экономической школой, прагматичностью подхода и тем особым, чуть холодноватым блеском, который отличает старые деньги от новых, а традиции – от сиюминутных веяний.       Среди сравнительно престарелого коллегиального состава – здесь ровесников Пола можно было пересчитать по пальцам одной руки, и все они казались ему либо излишне суетливыми, либо недостаточно серьёзными – он выделялся. Его называли амбициозным, подающим надежды, «тем, кто далеко пойдёт». Сам Пол предпочитал думать о себе иначе: он уже пришёл. Он был там, где хотел быть. И теперь его задача заключалась в том, чтобы удержаться, укорениться, стать таким же неотъемлемым элементом этого места, как дубовые панели в конференц-зале или портреты основателей в главном холле.       Свой успех – а Пол не позволял себе ложной скромности в этом вопросе, он знал цену своим усилиям – он приписывал трём вещам: блестящему уму, который достался ему от природы, умению планировать, которое он воспитал в себе сам, и усидчивости, сильно граничащей с упрямством. Он умел ждать. Умел выстраивать стратегию. Умел слушать начальство – не из подобострастия, но из холодного понимания того, что система существует не для того, чтобы её ломать, а для того, чтобы научиться в ней двигаться. И, двигаясь достаточно долго и достаточно точно, он достигал высот. Оправдывал ожидания – и свои, и чужие. И не видел в этом ничего, кроме правильного порядка вещей.       Студенты... Студенты были историей отдельной.       Когда Пол только появился в университете – молодой, с аккуратно уложенными волосами и стопкой конспектов под мышкой, – аудитории оживились. Наконец-то! Молодой преподаватель, значит, будет иначе. Кто-то ждал революции, кто-то – большего понимания, кто-то – в основном студентки, поправляющие волосы и перешёптывающиеся на задних рядах, – мысленно ставил галочку в несуществующем на бумагах пункте «влюбиться в симпатичного молодого профессора».       Пол разочаровал. Несильно, не катастрофически, но разочаровал.       Он горел. Это нельзя было отрицать. Его предмет горел в нём ярким, ровным пламенем – он любил литературу той особенной любовью, которая не требует громких слов, но проявляется в каждом жесте: в том, как он перелистывал страницу, в том, как задерживался на особенно удачной цитате, в том, как его голос понижался почти до шёпота, когда он читал особо пронзительные строки. Он хотел передать это знание. Хотел вложить свои мысли в молодые, ещё податливые головы. Хотел, чтобы они увидели то, что видел он.       Но пары его... пары были слишком аккуратными.       Дискуссии – да, он их поощрял. Но дискуссии эти двигались по проложенным рельсам, между станциями, обозначенными в силлабусе. Он любил обсуждать, но не выносил настоящих дебатов. К чему этот шум? К чему эта страсть, граничащая с агрессией, этот запал, готовый перерасти в спор ради спора? Литература, в его понимании, была чем-то глубоким, захватывающим, несущим. Она требовала тишины, сосредоточенности, внимательного взгляда. Она не была создана для того, чтобы её уродовали неудобными вопросами, для того, чтобы её рвали на части в пылу юношеского максимализма.       И студенты, быстро уловив эту невысказанную границу, перестали пытаться её пересечь.       К концу первого семестра с его пар они срывались по звонку так же охотно, как с математики – предмета, который, в связи с их специальностью, вообще-то был куда более важен для будущей карьеры. Пол не обижался. Он понимал: его предмет не даст им ни денег, ни статуса, ни гарантий. Он давал им нечто иное, но они были слишком молоды, чтобы это оценить. А он был слишком терпелив, чтобы настаивать.       Так и текла его жизнь: от пятницы к пятнице, от семестра к семестру, от одной аккуратно подписанной ведомости к другой. Тихая. Предсказуемая. Безопасная.       Пол любил пятницу. Возможно, именно потому, что в остальные дни он не был уверен, что любит что-то ещё.       Пол шагал по едва ещё освещённым солнцем просторным коридорам, спокойно болтая в руке дипломат. Утренний свет просачивался сквозь высокие стрельчатые окна, ложась на отполированный паркет длинными золотистыми прямоугольниками, в которых медленно кружилась пыль. В это время суток университет принадлежал только ему – и ещё, возможно, уборщицам, чьи тележки слышались где-то далеко, в другом крыле. Пол любил это чувство – быть первым, быть тем, кто открывает день.       Зайдя в свою аудиторию, он окинул её быстрым, оценочным взглядом. Парты расположены ровными рядами. Чистые – ни пятен, ни царапин, ни забытых кем-то жвачек, прилепленных снизу. Старый, но качественный паркет из тёмного дерева, натёртый до мягкого, приглушённого блеска, ничем не заляпан. В воздухе пахло воском и книгами – тем особенным запахом старой бумаги и типографской краски, который Пол любил с детства. В этой аудитории всё было на своих местах. Всё было правильно.       Удовлетворённо кивнув самому себе, он подошёл к преподавательскому столу, поставил на него дипломат и, щёлкнув блестящими застёжками, извлёк несколько стопок исписанных бумаг, проверочные работы, сданные накануне, и томик сегодняшнего занятия – «Стихотворения» Джона Китса в кожаном переплёте, подаренном когда-то отцом. Пол быстро отложил книгу на край стола, раскрыв её на нужной странице, и пробежал глазами по план-конспекту. Затем переключился на отчёты – те самые, что требовалось заполнить в перерывах между лекциями, чтобы к концу дня сдать их в деканат.       Он просмотрел столбцы цифр и граф, мысленно прикидывая, сколько времени займёт каждое, и облегчённо выдохнул. Документации сегодня было умеренно. Ничего сверх обычного, никаких внезапных комиссий, никаких срочных запросов. Всё шло по плану. Значит, возможно, ему даже не придётся задерживаться здесь до темноты. Возможно, он успеет вернуться домой, пока небо ещё хранит в себе остатки дневного света, и провести вечер так, как он любил: с книгой, с чашкой чая, в никем не прерываемой тишине.       Пол посмотрел на аккуратные наручные часы, чуть сдвинув вверх рукав пиджака – лёгкого, серого, идеально выглаженного. Начало восьмого. До начала лекции ещё почти час. Времени более чем достаточно, чтобы зайти в учительскую, заварить крепкого – но обязательно сладкого – кофе и спокойно, не торопясь, приступить к бюрократии.       Оставив на столе приготовленные бумаги, Пол покинул аудиторию и быстрым, но не суетливым шагом направился к учительской. Коридоры всё ещё были пусты, и его шаги отдавались от стен негромким, размеренным эхом.       Учительская встретила его светом, запахом кофе и привычной, уютной полупустотой. Несколько стульев были сдвинуты к круглому столу, на подоконнике уже почти цвела чья-то кружка с забавной надписью, в углу мягко гудел кулер. И – что было предсказуемо, но всё равно приятно – внутри он обнаружил одного из своих немногих друзей среди коллег. Ричард Старки, преподаватель истории экономической мысли, стоял у столешницы с кофеваркой и, судя по всему, уже успел обзавестись свежей порцией.       Ричард был старше Пола на два года, но в их отношениях эта разница никогда не чувствовалась. Он принадлежал к той редкой породе людей, которые не вызывают в Поле абсолютно никакого чувства конкуренции – ни скрытого, ни явного. С ним было легко. С ним можно было не играть роль. Ричард всегда был готов выручить в случае форс-мажора, подменить пару, подсказать, к кому подойти с той или иной бумагой, и при этом никогда не требовал ничего взамен. Их дружба была построена на тихом, почти невысказанном взаимопонимании, и Пол ценил её едва ли не выше всех своих профессиональных достижений.       Студенты, разумеется, и до Ричарда добрались со своим вечным стремлением переименовывать взрослых людей в более удобоваримые, короткие и ёмкие варианты. Прозвища, вообще, были ожидаемы у всех преподавателей – просто жестокость и насмешливость их варьировалась в зависимости от вызываемого у студентов чувства уважения. Не заслужишь авторитета – или, упаси боже, умудришься прослыть злыднем и тираном, – и пиши пропало: помнить тебя здесь будут долго и недобро. И даже когда твоя – несомненно – варварская и детоненавистническая душа покинет дряблое тело, имя твоё будет произноситься студентами будущих поколений с той же интонацией, с какой упоминают самые страшные природные катастрофы.       Ричарду, к счастью, подобная участь не грозила. Он слыл профессором любимым и понимающим. Лекции вёл безо всяких прикрас – сухо, чётко, по делу, – но в тестах не заваливал, на экзаменах всегда давал возможность подольше помолчать и подумать перед ответом, а если видел, что студент действительно старается, но просто не тянет, мог и подсказать, направить, не ломая при этом ничьей гордости. Именно за эту лояльность, а также за видимую любовь к украшениям – всевозможным перстням и кольцам, покрывавшим его пальцы, – он и заслужил прозвище вполне безобидное, даже с оттенком одобрения.       Ринго.       О том, как его называют, Ричард знал. И относился к этому с тем же спокойствием, с каким относился ко всему остальному. Кивал согласно, усмехался в усы и иногда, в минуты хорошего настроения, даже сам называл себя так. Ему казалось это невинным. Более того – в этом было что-то почти гордое: кольца он действительно любил, собирал их, мог рассказывать о каждом историю. И в их с Полом, и ещё парой коллег, узком приятельстве постепенно сформировалось допущение называть его именно так. Легко. Просто. По-свойски.       Ринго.       Ричард обернулся от столешницы, услышав шаги, и при виде Пола лицо его расплылось в тёплой, неторопливой улыбке. Он тут же протянул руку, отступая от уже заваренной капельной кофеварки, чтобы освободить место. — Доброе утро, Ричи, — Пол улыбнулся в ответ, крепко пожимая ладонь друга, а затем потянулся к полке, где хранилась его личная кружка – тёмно-синяя, без рисунка, просто удобная и вместительная. — Доброе, Пол, — голос Ричарда был низким, раскатистым. Он облокотился о стол, обеими руками обхватив свою кружку. — Наконец-таки пятница, а? — Не говори, — Пол хмыкнул, аккуратно наливая себе кофе, а затем, чуть помедлив, потянулся к сахарнице. — Столько отчётности, сколько было на этой неделе, уже давно не вываливалось. Кажется, декан решил, что мы существуем исключительно для того, чтобы заполнять графы, а не учить студентов. — И я говорю об этом. — Ринго кивнул, раскатисто смеясь. — Вот всё думаю: мы когда должны этим заниматься? Ребятам конспекты под нос пихать, а самим всю лекцию этой бюрократией маяться? Я вчера так увлёкся ведомостями, что не заметил, как пол-лекции пролетело. Хорошо хоть студенты не жаловались. Или жаловались, но тихо.       Пол размешал сахар, наблюдая, как кофе медленно закручивается в тёмно-коричневую воронку, и поднёс кружку к лицу, вдыхая аромат. Терпкий, густой, обещающий энергию и ясность. — Может, пора нам с тобой подавать на премию за многозадачность? — сказал он, делая первый осторожный глоток. Кофе обжёг язык, но сразу же разлился по телу теплом. — Открываю новую категорию: «Лучшее совмещение просвещения с бумажной волокитой». — О, я бы даже заплатил за такую премию, — Ричард поднял свою кружку в шутливом тосте. — Лишь бы отчёты сами себя заполняли.       Они помолчали несколько секунд, и тишина эта была довольно удобной, не требующей вмешательства. Пол смотрел в окно, где солнце уже поднялось чуть выше и теперь заливало подоконник густым, почти осязаемым светом. Вдалеке, через двор, он видел, как к главному входу потянулись первые студенты – с рюкзаками за спиной, со стаканчиками кофе на вынос, сонные, взлохмаченные, ещё не до конца проснувшиеся для нового дня.       Университет просыпался. И Пол привычно чувствовал себя частью этого пробуждения – неотъемлемой, как паркет под ногами, как книги на полках, как этот утренний кофе, выпитый в тишине учительской. — Слышал новость? — голос Ричарда вырвал его из задумчивости.       Пол оторвал взгляд от окна, выгнув бровь. — Какую?       Ричард поставил кружку на стол и повернулся к Полу всем корпусом, понижая голос, словно собирался сообщить нечто, требующее конфиденциальности, хотя в учительской, кроме них, всё равно никого не было. — У нас новый преподаватель. На кафедру искусств. Переводом из Ливерпуля.       Пол замер на секунду с кружкой у губ. Потом медленно опустил её, обдумывая услышанное. — Из Ливерпуля? — переспросил он, и в голосе его прозвучало осторожное недоумение – земляк, значит. — Оттуда же не переводятся. Оттуда сбегают. — Вот и я о том же, — Ричард кивнул, и глаза его блеснули. — Говорят, скандальный. Очень. В прошлом университете его перформансы чуть ли не до дисциплинарных комитетов доходили. Современное творчество, свобода самовыражения и всё такое.       Пол сделал ещё один, медленный глоток. Кофе вдруг показался чуть горче, чем минуту назад. — И кто ж это такой? — спросил он с наигранным спокойствием, которого сам не до конца чувствовал. — Великий и ужасный, каким его кличут, Джон Уинстон Леннон. — Ринго снова хохотнул от собственного помпезного тона, откинувшись назад, словно только что сообщил нечто исключительно занимательное. — Уинстон? — Пол фыркнул, снова переводя взгляд в окно. — В честь Черчилля, что ли? Имя звучит так, будто родители заранее готовили его к палате общин, а не к художественной мастерской. — Да почём мне знать, в честь кого, — Ричард пожал плечами, но улыбка его не угасла, напротив – сделалась даже шире. — Если уж действительно в честь старика Винни, то это прямо-таки комическое совпадение с личностью. — М-да, — протянул Пол задумчиво, глядя в свою кружку, где на дне оставалась тёмная лужица кофе, и медленно болтал её, наблюдая, как жидкость собирается в мелкие капли на стенках. — Корабль, видимо, решил не плыть так, как его назвали.       С этими словами он допил остатки – приторно сладкие, уже почти остывшие, – и направился к раковине. Движения его были неторопливыми, почти ритуальными: сполоснуть кружку тёплой водой, тщательно ополоснуть изнутри, стряхнуть капли, поставить на привычное место в шкафу – ручкой влево, небольшим сколом на ободке к стенке. Всё по своим местам. — Ну, будем уповать на сохранность нашей общей репутации, — сказал он, закрывая дверцу шкафа и поворачиваясь к Ричарду. В голосе его слышалась лёгкая ирония, но под ней пряталось беспокойство, которое сейчас Пол предпочёл бы не анализировать слишком глубоко. — Уж будем, куда мы денемся, — Ричард хмыкнул и, отставив свою кружку, хлопнул Пола по плечу. Ладонь у него была тяжёлая, тёплая, и этот жест – простой, без лишней сентиментальности – оказался успокаивающим. — Может, он и не такой страшный, как его рисуют. Может, в Ливерпуле просто слишком консервативная публика. А тут у нас, знаешь ли... — он обвёл рукой учительскую, — тоже не сказать чтобы обитель свободомыслия. — Вот это меня и беспокоит, — Пол вздохнул, пожимая плечами. — Если он начнёт трясти лодку, а она и так не слишком устойчива... — То мы с тобой будем рядом, — закончил за него Ричард с той спокойной уверенностью, которая обычно и делала его таким надёжным другом. — И будем держаться вместе. Как всегда.       Пол кивнул, коротко сжал его плечо в ответ и, бросив взгляд на часы, понял, что пора. Восемь уже подходило к середине, и коридоры скоро заполнятся студентами, а значит, нужно успеть в аудиторию до того, как начнётся привычная утренняя суета.       Он покинул учительскую, и каждый его шаг по коридору теперь был чуть более заметен, чем обычно – не потому, что он изменил походку, а потому, что мысли, оставленные в учительской, тянулись за ним невидимым шлейфом.       В коридорах уже всплывали редкие, ранние студенты – те, кто всегда приходил загодя, чтобы занять лучшие места или просто посидеть в тишине перед парами. Полу приходилось вежливо отвечать на каждое «Доброе утро» и «Здравствуйте», кивать, иногда улыбаться, иногда обмениваться парой слов. Он делал это на автомате, с той безупречной вежливостью, которая давно стала его второй натурой, но мысли были далеко.       Зайдя в свою аудиторию – к счастью, пока ещё пустую, если не считать пары студентов на заднем ряду, уткнувшихся в блокноты и не поднимающих головы, – Пол прошёл к своему столу и сел. Бумаги лежали перед ним аккуратной стопкой, готовые к заполнению. Ручка – любимая, с чернилами тёмно-синего цвета – ждала своего часа в специальном желобке.       Он взял её, открыл первую ведомость, пробежал глазами по фамилиям... и понял, что не может сосредоточиться.       Цифры расплывались. Строчки, которые он должен был заполнить за сегодняшние перерывы, казались чужими, не имеющими отношения к нему. Мысли всё время сворачивали в сторону, возвращаясь к одному – безликому силуэту, имеющему одно только имя. Джон Леннон. И, судя по всему, дурную репутацию в их сфере.       Пол отложил ручку и откинулся на спинку стула, сцепив пальцы в замок на груди. Взгляд его упал на окно, за которым теперь уже вовсю кипела университетская жизнь: студенты переходили от корпуса к корпусу, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то, запрокинув голову, пил кофе на ходу. Всё как всегда. Всё привычно.       И вдруг его кольнула мысль: он ведь и сам был уроженцем Ливерпуля. Вырос там, учился, впитал в себя тот самый ливерпульский характер, который, как говорят, не спутаешь ни с каким другим. И всё же это имя – Джон Леннон – ничего ему не говорило. Никаких воспоминаний, никаких ассоциаций. Ни одного знакомого лица, которое можно было бы приложить к этому имени.       «Пока что», — поправил он себя, и от этого добавленного про себя стало почему-то не по себе.       Он снова взял ручку, заставил себя вчитаться в первую строчку отчёта, потом во вторую. Цифры на этот раз послушались. Пол начал писать – аккуратно, ровным почерком, буква к букве, цифра к цифре.       Он заполнил три строчки, прежде чем понял, что снова отвлёкся. На этот раз – на звук шагов в коридоре. Шаги были быстрые, уверенные, не такие, как у студентов – те обычно передвигались стайками, с гомоном и топотом. Эти шаги принадлежали одному человеку.       Пол сам не понял от чего, но замер. Ручка застыла в пальцах.       Шаги приблизились, прозвучали у самой двери, затихли... и прошли мимо. Кто-то свернул дальше по коридору.       Пол выдохнул – и только тогда понял, что на мгновение глупо задержал дыхание.       Он посмотрел на свои часы. До лекции оставалось пятнадцать минут. В аудиторию уже начали подтягиваться студенты – сначала по одному, потом парами, потом цепочкой. Они рассаживались, переговаривались вполголоса, доставали тетради. Привычный шум. Привычная картина.       Пол одёрнул пиджак, поправил манжеты и взял в руки раскрытый томик Китса.       Встав из-за стола, и кивнув на обязательное приветствие студентов, он начал лекцию.       Голос его звучал ровно, уверенно, слова ложились в тишину аудитории. Он говорил об «Оде соловью», о бегстве от реальности, о том, как искусство становится единственным убежищем для души, которая не находит покоя в мире. Он говорил хорошо – как и всегда.       Но где-то на задворках сознания, за каждым произнесённым словом, за каждой цитатой, за каждым взглядом, брошенным на студентов, жило одно имя.       Джон Леннон.       И Пол знал – с той странной, ни на чём не основанной уверенностью, – что это имя ещё даст о себе знать. И, возможно, гораздо скорее, чем ему хотелось бы.