Рубикон

Колумбия встречает их всем сразу. Жара — первое, что Аарон чувствует, когда выходит на улицу. Не та влажная, мягкая жара, к которой можно привыкнуть, а плотная, тяжёлая, как будто воздух здесь сделан из другого материала. Запахи накладываются друг на друга без порядка — пряности, жареное мясо, сладкие фрукты, пот, бензин, что-то цветочное, что-то горелое, — и от этого слоёного, перегруженного воздуха у Аарона начинает слегка кружиться голова. Люди двигаются плотной массой, говорят быстро, громко, перебивая друг друга, и этот хаос каким-то образом существует сам по себе, не разваливаясь, держится на каких-то невидимых правилах, которых Аарон не знает и не успевает выучить. Он идёт и смотрит вперёд и краем зрения замечает женщину у стены. Она стоит неподвижно — в толпе, где всё движется, это само по себе неправильно. Смотрит куда-то в сторону, в никуда, и одежда на ней из другого времени, и она полупрозрачная на свету так, что если не знать, что искать — не заметишь. Аарон замечает. Смотрит секунду. Отводит взгляд и идёт дальше, потому что она не смотрит на него, и это значит — не его дело. Здесь вообще много всего не его дела, он это чувствует — место старое, с памятью, с многослойным прошлым, которое никуда не делось, просто стало тише. Он привык к таким местам. Просто держит внутреннюю стену чуть плотнее, чем обычно, и идёт. Они теряются почти незаметно. Сначала Ники отвлекается на лавку с сувенирами — Аарон слышит его голос, потом не слышит. Нил останавливается у витрины с ножами и зависает там с видом человека, который нашёл смысл жизни. Эндрю остаётся где-то позади, и Аарон не оборачивается вовремя, чтобы это заметить. В какой-то момент он просто понимает — рядом с ним никого нет. Почти никого. Кевин стоит чуть сбоку и щурится от солнца. Аарон оглядывается. Раз. Другой. — Блядь. — Потерялся? — спрашивает Кевин. Спокойно, без интонации — просто констатация факта, без насмешки, хотя насмешка была бы логичнее. — Я не теряюсь, — говорит Аарон. — Ага. Где остальные? Пауза. Аарон смотрит на толпу — плотную, шумную, не дающую никакой видимости дальше пяти метров. — Отъебись. Кевин хмыкает — коротко, без улыбки — и разворачивается, и идёт вперёд, как будто уже решил что-то, не спрашивая. Как будто само собой разумеется, что Аарон пойдёт следом. Аарон идёт следом. Потому что стоять посреди этого базара одному — ещё хуже. Только поэтому. Они идут молча, лавируя между людьми. Жара давит, воздух пахнет слишком много всем сразу, и Аарон старается дышать ровно и не смотреть слишком долго в тёмные углы между лавками, потому что там — он чувствует — что-то есть. Не опасное. Просто старое. Он держит взгляд прямо и идёт. Кевин идёт чуть впереди — не специально, кажется, просто так вышло. Прокладывает дорогу в толпе, не оборачивается, но как-то держит темп так, что Аарон за ним успевает. Это раздражает — эта молчаливая уверенность, это «я знаю, куда идти» без единого слова. Раздражает и одновременно — и вот это уже сложнее признать — не раздражает. Есть что-то в том, как Кевин занимает пространство — без лишних движений, без лишних слов, просто есть и этого достаточно, — что действует как что-то устойчивое. На что можно опереться, даже не касаясь. Аарон смотрит на его спину и думает: странно. Потом перестаёт думать, потому что в толпе мелькает фигура — мальчик лет десяти, идёт против потока, смотрит прямо на Аарона. Взгляд осознанный, узнающий. Аарон чуть замедляется. Мальчик останавливается, открывает рот — и Аарон едва заметно качает головой. Не сейчас. Мальчик закрывает рот. Смотрит ещё секунду. Исчезает в толпе. Кевин оборачивается. — Чего встал? — Ничего. Иду. Аарон цепляется взглядом за лавку почти случайно. Старик за прилавком — маленький, смуглый, с тем выражением человека, которому некуда спешить и который давно перестал удивляться покупателям. Он продаёт всякую ерунду: нитки, бусины, странные подвески, куски металла, высушенные травы, что-то, чему Аарон не знает названия. Всё навалено кучей, без системы, но в этом беспорядке — что-то знакомое. Что-то, что не требует объяснений. Он останавливается. Кевин делает ещё шаг, потом замечает, что его нет рядом, и оборачивается. — Серьёзно? Аарон уже подходит к лавке, не отвечая. Пальцы сами тянутся — к тонкой чёрной нити, к небольшому металлическому кольцу, к отполированному камню, который приятно холодит кожу даже в этой жаре. Он перебирает вещи почти не глядя. Просто чувствует — что нужно, что нет, что возьмёт, что оставит. Это сложно объяснить, он никогда не пробовал объяснять. Некоторые вещи несут на себе что-то — не память, не след, что-то тоньше. Он умеет это читать. — Ты что, бижутерию покупаешь? — голос Кевина звучит уже рядом. Близко. Аарон не смотрит на него, но чувствует — встал чуть сбоку и чуть сзади, заглядывает через плечо. Тепло от него ощутимо даже через жару. — Закрой рот. — Я просто спросил. — Я слышал. Кевин замолкает. Аарон берёт маленький кусочек дерева — странно лёгкий, почти пустой внутри, как будто выгоревший, — и тонкую проволоку. Старик наблюдает с ленивым интересом. Не спрашивает ничего. Аарон это ценит. — Ты понимаешь, что берёшь? — Кевин снова. Не насмешливо. С настоящим интересом, который почему-то раздражает сильнее насмешки. — Да. — И что это? Аарон сжимает вещи в руке — чуть сильнее, чем нужно — и наконец смотрит на Кевина. Тот стоит рядом — слишком рядом для этого узкого прилавка, плечо почти к плечу, — и смотрит не на товар, а на него. Прямо. С тем аналитическим интересом, который Аарон видел у него раньше и который всегда сбивает с толку, потому что не понятно, что с ним делать. — Не твоё дело, — говорит Аарон. Пауза. — Ладно, — говорит Кевин. — Значит, не моё. И всё. Принимает. Без давления, без «ну расскажи», без того раздражающего настойчивого интереса, который требует ответа. Просто — ладно. Аарон ждёт продолжения, которого нет, и это сбивает с толку сильнее, чем любые вопросы. Они расплачиваются быстро. Аарон засовывает всё в карман — вещи внутри чуть тянут внимание к себе, как будто уже знают, для чего будут использованы — и они отходят от лавки обратно в поток. — Мы реально потерялись, — говорит Кевин спустя пару минут. — Я заметил. — План есть? — Найдём. — Гениально. — Иди нахуй. Кевин тихо усмехается — не обидно, скорее как человек, который получил именно тот ответ, которого ждал, и это его устраивает. Они снова идут молча. Толпа немного редеет по мере того, как они уходят от центра рынка, и идти становится легче, плечи перестают постоянно задевать чужих людей. Иногда задевают друг друга. Никто из них не отодвигается. В какой-то момент Аарон видит ещё одного — старик, сидит на низкой ступеньке у закрытой двери, смотрит на проходящих. Одет не по погоде — тяжело, плотно. Взгляд рассеянный, не фиксированный ни на чём. Аарон скользит по нему взглядом и идёт дальше. Это тот тип, который не знает. Таких трогать — только запутать. Он делает внутреннюю стену чуть плотнее и смотрит прямо. — Ты странный, — говорит вдруг Кевин. Аарон закатывает глаза. — Спасибо, очень ценное наблюдение. — Я серьёзно. — Кевин не улыбается. Не шутит. Просто смотрит на него — сбоку, коротко, но как-то так, что этот взгляд задерживается дольше, чем нужен для просто-слов. — Ты постоянно смотришь куда-то, куда я не смотрю. И не объясняешь. Пауза. — Ты тоже странный, — говорит Аарон. — Знаю, — соглашается Кевин без паузы. Легко, как будто это не то, что нужно защищать, а просто факт о себе, давно принятый и разложенный по полкам. Аарон смотрит на него секунду. Потом отводит взгляд. И это почему-то — это простое «знаю», без защиты, без иронии — звучит как что-то, к чему непонятно, как относиться. Слишком честно для разговора посреди колумбийского рынка с человеком, которого он не уверен, что хочет понимать лучше. Они выбираются на более широкую улицу. Шум стихает, воздух чуть легче, тени от зданий дают полосы прохлады. Аарон останавливается на секунду, прикрывает глаза, втягивает воздух — просто чтобы выдохнуть, просто чтобы внутренняя стена чуть отдохнула от постоянного удерживания. Когда открывает — Кевин стоит рядом. Не смотрит на него — смотрит на улицу, на людей, на что-то вдалеке. Профиль резкий на свету, жара делает воздух вокруг него чуть дрожащим. Он не торопит, не говорит ничего. Просто стоит. Это неудобно — то, как он умеет просто стоять рядом и не требовать ничего. Аарон привык к тому, что присутствие людей что-то требует от него — внимания, ответов, правильного выражения лица, нужного количества слов. Кевин не требует. Просто есть. И это почему-то сложнее, чем если бы требовал. — Найдём их, — говорит Кевин наконец. — Найдём, — соглашается Аарон. Они стоят ещё секунду — плечом к плечу почти, жара одна на двоих, тень одна на двоих, — и Аарон думает: не спешить. Думает это и удивляется тому, что думает. Что рядом с Кевином — которого он не просил, который раздражает, который задаёт вопросы и принимает ответы с одинаковым спокойствием — почему-то не хочется торопиться возвращаться к остальным. Чуть-чуть. Совсем немного. Но достаточно, чтобы это заметить — и не знать, что с этим делать.

***

Кейли сидит на спинке дивана, когда они заваливаются в общагу. Болтает ногами в воздухе — неторопливо, с тем видом существа, которому некуда спешить и которое давно научилось находить развлечение в чужих возвращениях. Она выглядит слишком бодрой для кого-то, кто технически не должен уметь так явно наслаждаться чужими состояниями. Аарон замечает её сразу — он всегда замечает её сразу, это уже рефлекс, — и просто хмыкает, не останавливаясь. Голова чуть гудит, тело всё ещё помнит ритм музыки, и свет в общаге слишком яркий и слишком белый после клубного полумрака. — О, я вижу, вы знатно повеселились, — говорит она, и в голосе столько удовольствия, что хочется развернуться и уйти обратно на улицу. — Свали с дороги, — бросает Аарон на ходу, хотя прекрасно знает, что она и так не мешает. Это скорее принцип. — Я бы свалила, если бы могла, — язвит Кейли, разворачиваясь вслед за ним с той лёгкостью, с которой ей не нужно для этого двигаться в обычном смысле. — Но увы. Ты моё любимое развлечение. — Найди себе хобби. — Уже нашла. Это ты. Аарон закатывает глаза и идёт дальше, на ходу стягивая футболку — движение усталое, автоматическое, без мысли о том, кто стоит за спиной. Он почти чувствует взгляд Кевина где-то позади — почти, краем, тем местом под лопатками, которое всегда знает, когда на тебя смотрят. Не оборачивается. Дверь ванной захлопывается, отрезая шум. Тишина. Вода горячая — он делает её горячей намеренно, потому что это самый быстрый способ почувствовать что-то конкретное, что-то физическое и ясное. Смывает липкость, запах — пряности, алкоголь, чужой пот, музыку, которая каким-то образом тоже оседает на коже. Он упирается лбом в холодную плитку и стоит так, с закрытыми глазами, и слушает воду. Пытается не думать. Получается не очень. Потому что мысли возвращаются к одному — не к клубу, не к Ники, не к тому лёгкому, почти забытому ощущению свободы на танцполе. К бару. К человеку у бара с запрокинутой головой и расслабленными плечами. К тому, как взгляд возвращался туда сам по себе, без разрешения, несколько раз подряд. К тому, как рядом с ним в машине было это тепло — тупое, простое, совершенно необъяснимое в своей значимости. Аарон выдыхает. Вода смывает всё что угодно. Кроме того, что внутри. Когда он выходит — волосы ещё влажные, футболка прилипает к коже, — в комнате уже привычный хаос. Ники на кухне, размахивает руками, рассказывает что-то сразу всем и никому одновременно — с той энергией, которая у него не кончается никогда, которая, кажется, подзаряжается сама от себя. — …и этот парень реально думал, что это кокос! Я клянусь, он его тряс минуту, прежде чем понял, что это чей-то череп из сувенирной лавки! Нил сидит за столом, лениво ковыряя что-то в телефоне, с видом человека, который слышит это уже третий раз и оценивает ровно так же, как первый — никак. — Это многое объясняет, — говорит он. — Например, почему ты с ним так долго разговаривал. — Эй! — возмущается Ники. — Я просто вежливый! — Ты просто не затыкаешься, — поправляет Нил. Аарон фыркает, проходя мимо к холодильнику. — Спасибо, что сказал это вслух. — Предатель, — тянет Ники обиженно, но уже улыбается — та улыбка, которая означает, что обиды никакой нет, просто слово красивое. Аарон открывает холодильник и смотрит внутрь без конкретной цели — просто потому что нужно куда-то смотреть, пока глаза привыкают к свету. И тогда краем зрения видит Кевина. Кевин сидит за столом с бутылкой воды и выглядит удивительно нормально. Как будто не он несколько часов назад методично вливал в себя алкоголь с видом человека, который принял решение и намерен его придерживаться. Сейчас — ровный, спокойный, почти такой же, как днём на рынке. Только чуть мягче где-то вокруг глаз. Чуть менее застёгнутый, что ли. Он поднимает взгляд на Аарона. На секунду дольше, чем нужно для просто-посмотрел. — Живой? — спрашивает он. Аарон захлопывает холодильник. — К сожалению. — Значит, было не так уж весело. — Для тебя, может, и нет. Кевин усмехается — коротко, одним углом рта, — и это выражение Аарон видел уже несколько раз за сегодня и каждый раз не знает, что с ним делать. Потому что оно не насмешливое. Скорее — как будто Кевин знает что-то, о чём не говорит, и ему с этим знанием вполне комфортно. Нил отрывается от телефона. — Вы оба выглядите так, будто вас переехал автобус, — говорит он. — А ты как будто сам его вёл, — отвечает Аарон. — Я бы вёл лучше. — Сомневаюсь. — Ты сомневаешься во всём. — Потому что всё — дерьмо. — Логично, — говорит Нил без интонации, как будто соглашается с чем-то совершенно нейтральным, и это почему-то смешнее, чем если бы он возразил. Кейли появляется рядом с Нилом — тихо, без предупреждения, как она всегда появляется, — и заглядывает ему через плечо с видом заинтересованного наблюдателя. — Мне нравится этот, — говорит она, кивая на Нила. — Он язвит не хуже тебя. Он хотя бы иногда говорит по делу, — продолжает Кейли с удовольствием. Аарон показывает ей средний палец, не глядя. Кейли ухмыляется. Ники возвращается к столу с кружками чая — четыре штуки, каким-то образом все в руках одновременно, с той бесстрашной неловкостью, которая у него никогда не заканчивается катастрофой, хотя каждый раз кажется, что должна. Эндрю остался на улице курить. — Так, всё, садитесь, я не дам вам умереть от обезвоживания и собственной тупости. — Спасибо, мама, — говорит Аарон, но кружку берёт. — Я бы был отличной мамой, между прочим. — Ты был бы катастрофой, — вставляет Нил. — Неправда! — Правда, — одновременно говорят Аарон и Кевин. Пауза. Короткая, но достаточная, чтобы её заметить. Они оба замолкают на секунду — слишком синхронно, слишком точно, — и Аарон смотрит в кружку, а не на Кевина, потому что именно сейчас смотреть на Кевина не нужно. Ники смеётся — искренне, с тем звуком, который у него всегда звучит так, будто смеяться это его любимое занятие. — Вот видите, вы уже как семья! — Заткнись, — почти одновременно говорят Аарон и Кевин. И снова эта пауза. Снова синхронность, которой не должно быть у двух людей, которые по всем правилам должны раздражать друг друга и не более. Аарон первым отводит взгляд — делает глоток чая, смотрит в стол, делает вид, что ничего не произошло. Чай горячий и слишком сладкий, Ники всегда кладёт слишком много сахара, но сейчас это даже хорошо — что-то конкретное, что-то, на чём можно сосредоточиться. Кейли появляется у него за плечом. Он чувствует холод раньше, чем слышит голос — лёгкий, привычный, совсем не тот тяжёлый холод, который он умеет бояться. — Ты это чувствуешь? — шепчет она. — Это называется «напряжение». — Это называется «заткнись», — сквозь зубы, почти беззвучно. — Ты такой отрицаемый. — Это не слово. — Для тебя специально придумала. Аарон делает ещё глоток чая и смотрит в никуда. Краем зрения — Кевин. Кевин смотрит на него. Не говорит ничего, не спрашивает — просто смотрит с тем спокойным вниманием, которое хуже любых вопросов, потому что на него не знаешь, как реагировать. Вопрос требует ответа. Взгляд просто есть. Аарон ставит кружку на стол чуть громче, чем нужно. — Я спать, — бросает он, вставая. — Уже? — удивляется Ники. — Мы только начали обсуждать, как ты внезапно оказался танцором! Аарон замирает. Очень тихо и очень конкретно замирает — с той особой неподвижностью, которая бывает, когда слышишь что-то, от чего хочется развернуться и уйти, но нельзя, потому что это будет выглядеть именно так, как оно есть. — Чего? Ники широко улыбается — той улыбкой, за которой ничего плохого, просто радость от того, что есть что рассказать. — Кевин заценил. Тишина. Очень короткая. Но такая, которую все в комнате слышат — даже Нил поднимает взгляд от телефона. Аарон медленно поворачивает голову к Кевину. Медленно — потому что быстро было бы слишком очевидно, слишком много говорило бы о том, что это важно, а это не важно, это совершенно не важно. Кевин смотрит на него. Пожимает плечами — одним коротким движением, без извинения, без торжества. — Это было очевидно. — Нет, блядь, не было. — Было. — Ты нихуя не понимаешь. — Тогда объясни. И вот это — «тогда объясни» — сказанное ровно, без вызова, просто как логичное продолжение разговора — это хуже всего. Потому что это не атака. Это просто предложение. И Аарон стоит и смотрит на него и чувствует, как внутри что-то сжимается — не от злости, злость была бы проще, — от чего-то другого, для чего у него нет слова прямо сейчас. — Отъебись, — говорит он наконец. Разворачивается и идёт к выходу, не оборачиваясь, потому что если обернётся — увидит то выражение на лице Кевина, которое знает уже достаточно хорошо. То спокойное, немного внимательное, совершенно непробиваемое. За спиной Кейли тихо смеётся. — О, это будет весело, — говорит она. Аарон не отвечает. Идёт по коридору, слышит за спиной, как Ники говорит что-то Нилу вполголоса, слышит короткий смешок в ответ. Не оборачивается. Заходит в комнату, закрывает дверь — тихо, без хлопка, потому что хлопок был бы слишком красноречив — и стоит в темноте секунду. Внутренняя стена стоит. Тихо. Надёжно. И всё равно — сквозь неё, откуда-то с той стороны, где нет ни призраков, ни холода, ни голосов, а только живые люди с их живым теплом и живыми взглядами, — что-то просачивается. Что-то тихое и неудобное и совершенно не вовремя. Он ложится на кровать. Смотрит в потолок. Это ещё не закончено — он знает. Кейли права, хотя он никогда этого не скажет. Просто потому что некоторые вещи, когда начинаются, уже не останавливаются. Они просто идут — тихо, своим темпом, — пока не станут чем-то, что невозможно игнорировать. Он закрывает глаза. Тепло от чужого колена всё ещё где-то там, на краю памяти.

***

Аарон обнаруживает, что делает талисман для Нила в два часа ночи. Не планировал. Вообще не планировал — лёг спать, лежал, смотрел в потолок, думал о разном и ни о чём, и в какой-то момент понял, что не спит и не заснёт, потому что что-то внутри зацепилось и не отпускает. Не голоса — стена держит, после Колумбии он её подтянул плотнее обычного. Просто мысль. Тихая, настойчивая, как зудит что-то, что нельзя почесать. Нил. Аарон лежит в темноте и думает об этом и морщится. Нил ему никто — ну, то есть он Эндрю что-то вроде партнёра, что делает его для Аарона кем-то в пределах досягаемости, но не более. Необязательным, точно. Нил язвит, смотрит так, будто видит насквозь, и не считает нужным быть приятным, когда можно не быть. Это не повод тратить материалы и время в два часа ночи. И всё-таки. Аарон видел то, что видел. Ещё днём, на рынке, когда они только пришли — Нил прошёл сквозь угол, где стояло что-то тяжёлое и старое, и даже не почувствовал. Или почувствовал и не понял, что это было. Некоторые люди ходят вот так — без защиты, притягивая внимание с той стороны, и живут с постоянными сквозняками и плохим настроением в некоторых комнатах и не знают почему. Аарон это умеет видеть. Он видел это в Ниле — не сегодня, раньше, просто не формулировал вслух даже для себя. Он садится. Смотрит на время — два часа четырнадцать минут. — Блядь, — говорит он тихо, в темноту. Встаёт. Он устраивается на полу — спиной к кровати, телефон на режиме фонарика направлен в потолок, чтобы свет был рассеянным, не резким. Вытряхивает из кармана куртки купленное на рынке: чёрная нить, металлическое кольцо, отполированный камень, кусочек дерева, тонкая проволока. Раскладывает перед собой. Смотрит. Думает: для какого хрена я вообще это делаю для этого утырка. Берёт нить. — Значит так, — говорит он вполголоса, непонятно кому — себе, наверное, или пустоте, которая в два часа ночи становится немного менее пустой, чем обычно. — Я делаю это не потому что он мне нравится. Он мне не нравится. Он язвит по поводу всего и смотрит так, будто уже знает, что ты скажешь, и заранее скучает. Рыжий утырок. Нить наматывается на кольцо — три оборота, крест, ещё три. Пальцы работают сами, это давняя привычка, мышечная память. Лесли учила его этому долго — не технике, техника простая, а намерению. Важно не что делаешь, а зачем и с чем. Материал — просто материал. Работает то, что в него вкладываешь. Аарон вкладывает раздражение. Это, наверное, не совсем правильно с точки зрения того, как это должно работать. Но он решает, что раздражение — это тоже энергия, и направленная правильно она сойдёт. — Просто ходишь и притягиваешь всякое, — продолжает он, берясь за проволоку. — Сам не знаешь, я знаю, это не твоя вина, понимаю. Но мог бы хотя бы быть менее невыносимым, чтобы я мог спокойно это проигнорировать и лечь спать. Кусочек дерева он держит секунду в закрытом кулаке, глаза закрыты. Дерево тёплое — странно тёплое для своего размера, как будто накопило чужое тепло за долгое время лежания в той лавке. Он чувствует в нём что-то старое. Не опасное — просто долгое, как бывает у вещей, которые ждали. Иногда вещи просто ждут, не зная чего, и это нормально. — Ладно, — выдыхает он. Начинает крепить дерево к кольцу проволокой — аккуратно, виток за витком. Пальцы не торопятся. За окном темно и тихо, где-то далеко проезжает машина, и снова тишина. — Ты даже спасибо не скажешь, — бормочет Аарон. — Потому что не будешь знать. Потому что я не собираюсь объяснять. Потому что объяснять это тебе — это отдельный разговор, который я не хочу иметь в ближайшее время. Он берёт камень — отполированный, приятно холодный, — и держит его между ладонями. Закрывает глаза. Это та часть, которую сложнее всего описать и легче всего сделать неправильно — когда пытаешься слишком сильно, когда думаешь о технике, а не о сути. Лесли говорила: просто реши. Не представляй, не визуализируй, просто реши — что это для чего и что оно делает. Намерение не требует красивых слов. Аарон решает. Молча, потому что это не требует слов вслух. Потом прикрепляет камень к конструкции, закрепляет последний виток проволоки, затягивает нить. Смотрит на результат в слабом свете телефона. — Некрасиво, — констатирует он. — Зато работает. Кладёт талисман на пол рядом с собой и думает, что завтра нужно будет как-то незаметно сунуть это Нилу. Незаметно — потому что иначе вопросы, а вопросы это разговор, а разговор это объяснения, а объяснения это лицо, которое он не хочет видеть. То самое лицо, которое он знает с девяти лет, которое говорит: здесь никого нет. — Не спишь? Аарон вздрагивает. В дверях стоит Ники — в мятой футболке, со стаканом воды, с тем видом человека, который встал попить и наткнулся на что-то неожиданное. Смотрит на него. На разложенные на полу вещи. На талисман в руках. — Все уже ушли спать, — говорит Ники, как будто это объяснение. — Понятно, — отвечает Аарон. Ники входит. Садится на край кровати — медленно, осторожно, с той деликатностью, которая у него всегда настоящая, никогда не наигранная. Смотрит на пол, на разложенные вещи, на проволоку и нить и дерево. — Это с рынка, — говорит он. Не вопрос. — Да. Молчание. Ники держит стакан обеими руками и смотрит — не торопит, не спрашивает напрямую, просто смотрит с тем тихим вниманием, которое у него есть и которое Аарон давно научился отличать от любопытства. Это не любопытство. Это что-то другое — что-то, что говорит: я здесь, можешь не торопиться. — Для Нила, — говорит Аарон наконец. Ники моргает. — Для Нила. — Да. — Потому что... — Потому что нужно, — говорит Аарон. Коротко. Потом, потому что Ники смотрит молча и это молчание мягкое и не давящее: — Он ходит без защиты. Притягивает внимание. Сам не знает. Ники медленно кивает. И вот это — этот кивок, без удивления, без того чтобы переспросить «какое внимание», без скептической паузы — это то, что Аарон не умеет не замечать. Ники просто принимает. Как принимал всегда — ещё тогда, в детстве, когда Аарон сказал про мальчика в углу и Ники поставил лишний стакан молока. — Ты часто так делаешь? — спрашивает Ники. — Нет, — говорит Аарон. Потом: — Иногда. — Для кого? Аарон смотрит на талисман в руках. Думает о Лесли, которая научила его этому и для которой он делал похожие вещи в тринадцать лет, неловко и слишком старательно. Думает о нескольких других случаях, которые не хочется вспоминать прямо сейчас. — Для тех, кто нужен кому-то важному, — говорит он наконец. Ники смотрит на него. В его взгляде что-то тихое и тёплое — не жалость, не умиление. Что-то, что ближе к тому, как смотрят, когда понимают что-то, о чём не говорили вслух. — Нил важен Эндрю, — говорит он. — Я знаю. — А Эндрю важен тебе. Аарон не отвечает. Это достаточный ответ. Ники молчит ещё секунду, потом говорит — осторожно, как говорят о чём-то, что давно хотели спросить, но ждали момента: — Их сейчас много? Здесь? Аарон смотрит на него. Ники смотрит в ответ — прямо, без страха, с тем же тихим вниманием. Просто спрашивает. Просто хочет знать. — Нет, — говорит Аарон. — Двое. В коридоре. Они тихие. Ники кивает — медленно, как будто записывает. — Им что-то нужно? — Не от нас. — Хорошо, — говорит Ники просто. И это «хорошо» — без дрожи, без неловкости, без попытки переключить тему — звучит так, что Аарон на секунду просто смотрит на него. На кузена, которому сейчас столько же лет, сколько было ему самому, когда Тильда закрыла глаза и сказала: здесь никого нет. Который сидит на краю кровати в два часа ночи и спрашивает: им что-то нужно? — как будто это нормальный вопрос. Как будто это просто часть того, что есть. — Ты никогда не боишься, — говорит Аарон. Не вопрос — наблюдение. Ники чуть улыбается. — Боюсь, — говорит он. — Просто не тебя. Аарон смотрит на него ещё секунду. Потом отводит взгляд — на талисман, на проволоку, на тёмное окно. — Иди спать, — говорит он. — Ты тоже скоро? — Скоро. Ники встаёт, берёт стакан, идёт к кровати. — Аарон. — Что. — Нил скажет спасибо. Он просто не умеет сразу. Аарон фыркает. — Он не будет знать, за что. — Знаю, — говорит Ники. — Но всё равно скажет. И ложится укутываясь в одеяло. Аарон сидит на полу в темноте и держит в руках готовый талисман — некрасивый, кривоватый, сделанный в два часа ночи с матами и раздражением, — и думает, что Ники, наверное, прав. Что Нил скажет что-нибудь язвительное по какому-нибудь незначительному поводу и это будет его версией спасибо, и Аарон не будет знать, как на это реагировать. Наверное, никак. Наверное, это и есть правильный ответ. Он кладёт талисман на стол — аккуратно, не бросает, — и наконец ложится. За окном темно. В коридоре тихо. Двое, которых он чувствовал, ушли куда-то — или просто стали тише, он не проверяет. Стена держит. Голова не гудит. Он закрывает глаза. И засыпает быстрее, чем ожидал.

***

Аарон просыпается в шесть утра и лежит минуту, глядя в потолок. Потом встаёт. План простой — идеально простой, такой, который не требует объяснений и не оставляет улик. Выйти на кухню, случайно пройти мимо вешалки, где висят куртки, сунуть талисман во внутренний карман куртки Нила, сделать вид, что ничего не было. Никакого разговора, никакого «я сделал это для тебя», никакой неловкости. Просто талисман окажется там, где нужно, и всё. Вчерашний разговор на диване он уже мысленно похоронил. Аарон натягивает футболку, берёт талисман со стола — он оставил его там с ночи, завёрнутым в кусок ткани, — и выходит в коридор. Тихо. В общаге утренняя тишина, та особая, которая бывает только до того, как все проснулись — плотная, немного сонная, с запахом ночи, которая ещё не совсем ушла. Вешалка у входа. Куртки висят в ряд — Ники узнаваема по цвету, Эндрю по крою, Нила он находит сразу. Тёмная, без лишнего. Аарон подходит, расстёгивает молнию внутреннего кармана — тихо, аккуратно, — достаёт талисман из ткани. Почти. — Воруешь или прячешь? Аарон замирает. Кевин стоит в дверях кухни с двумя кружками в руках и смотрит на него. Волосы не причёсаны, футболка мятая — он тоже встал рано, или вообще не ложился, непонятно. Смотрит без осуждения, без удивления — с тем ровным, чуть сонным интересом человека, который увидел что-то занятное и не торопится делать выводы. Аарон смотрит на него. Смотрит на свою руку с талисманом у чужой куртки. Смотрит обратно на Кевина. — Прячу, — говорит он. — В куртку Нила. — Да. — Ночью что-то делал, утром прячешь в куртку, — говорит Кевин медленно, как будто рассуждает вслух. — Либо это очень странное признание в любви, либо я чего-то не понимаю. — Второе, — говорит Аарон. — Жаль, — говорит Кевин. — Первое было бы интереснее. Аарон засовывает талисман во внутренний карман, застёгивает молнию — аккуратно, как было, — и разворачивается. Кевин всё ещё стоит в дверях кухни с двумя кружками и смотрит на него с тем выражением, которое Аарон уже знает и не знает одновременно. Спокойное. Чуть тёплое. Никуда не торопящееся. — Чай? — говорит Кевин. — Это обе тебе? — Одна была на случай, если кто-то встанет раньше остальных. Аарон смотрит на него. Думает — откуда он знал, что кто-то встанет. Потом думает — может, не знал. Может, просто сделал две, потому что так делают иногда. Потому что это не требует объяснений. — Ладно, — говорит он. Они садятся за кухонный стол — Кевин на своё место, Аарон напротив, кружки между ними. За окном раннее утро, серое и тихое, свет мягкий, без резкости. Где-то на улице птица, редкие машины, больше ничего. Общага спит. Аарон держит кружку обеими руками. Чай горячий, без сахара — Кевин сделал без сахара, и это правильно, хотя Аарон не говорил. Он делает глоток и смотрит в стол и думает ни о чём конкретном, что само по себе редкость. Кевин пьёт молча. Не спрашивает про куртку. Не спрашивает про талисман, про ночь, про то, что это вообще было. Просто пьёт чай и смотрит в окно, и в этом молчании нет ничего, что требовало бы заполнения. Оно просто есть — тёплое, раннее, немного сонное. — Он не заметит, — говорит Кевин наконец. — Это и нужно. — А если заметит? — Не заметит, — говорит Аарон. Кевин смотрит на него. Чуть щурится — не скептически, скорее как щурятся на свет. — Ты это часто делаешь? Для людей? — Нет. — Но сегодня сделал. — Сегодня было нужно. Кевин кивает. Принимает это — без давления, без «объясни подробнее», просто кивает и делает ещё глоток. Аарон смотрит на него и думает, что это его особенность — это умение принимать ответы такими, какие они есть, не вытягивая больше. На рынке было так же. И в машине. И вчера вечером. Это странно — насколько с ним легко молчать. — Ты всегда встаёшь в шесть? — спрашивает Кевин. — Нет. Ты? — Иногда, — говорит он. — Когда не спится. — Не спалось? — Думал. — О чём? Кевин смотрит на него — коротко, с тем выражением, которое Аарон сам использовал вчера на диване с Нилом. — Не твоё дело, — говорит он. Аарон фыркает. Это неожиданно — слышать собственные слова обратно, в том же тоне, без насмешки. Просто — не твоё дело, как будто это нормальный ответ, который закрывает вопрос без обиды. — Справедливо, — говорит он. Кевин усмехается — едва заметно, тем самым движением одного угла рта, которое Аарон видел уже несколько раз и каждый раз замечает больше, чем нужно. За окном светлеет — медленно, постепенно, серый свет становится чуть теплее. Птица снова. Где-то в глубине общаги — скрип, чьи-то шаги, кто-то проснулся. Аарон держит кружку и смотрит в окно и думает, что это странно — сидеть вот так, в тишине раннего утра, с человеком, которого он не просил и который раздражает и который сделал две кружки чая на случай, если кто-то встанет раньше. Думает: не спешить. Снова думает это. И снова не знает, что с этим делать. — Допьёшь — я ещё поставлю, — говорит Кевин. Аарон смотрит на него. — Ладно, — говорит он. И допивает не торопясь.