Проигрыш.

Антиной любил казино. Любил шелест банкнот, любил приглушённый свет: дорогую одежду на людях, их попытки казаться слаще, чем они кажутся на деле. Не менее пылко любил мужчина ощущение азарта в своей душе, и вовсе не от получаемых иль проигрываемых денежных средств, вовсе нет — богатея тянуло к тому, как реагирует на него окружающие. Любая реакция, эмоция иль чувства звучали настоящей мелодией в душе Антиноя. О, как сильно он любил выводить других своим спокойствием иль умиротворением. В царский обитель греха можно явиться другим: опечаленным сорвавшейся сделкой, разъяренным глупостью своих подчинённых, обрадованным любой из мелочей жизни — и ему всегда улыбнутся, всегда скажут: "Мы Вас ждали, сэр Пауэлл. В какую игру желаете окунуться сегодня?". Это было настоящим бальзамом для души, жаждущей подпитки, чего-то стоящего, увлекающего и рискованного. Даже спиртное не радовало в той же мере, что ощущение карт меж пальцев. Меж пальцев, ловкости которых, кстати, было абсолютно грешно не позавидовать: разумеется, Пауэлл бесстыдно пользовался уловками, хитростями и всякого рода техникам лжи, только бы игру переменить в свою пользу. Он был богат, красив, и хитёр. Ему завидовал всякий, и, чего уж греха таить, сам Антиной себе порой проникается тем же чувством. В конце концов, уверенность в себе, в своем превосходстве — залог всякого успеха, всякого наслаждения. Подобное самодовольство замечали окружающие, но разве их это не цепляло? О, цепляло, разумеется. Его за это обожали только больше. Любая женщина мечтала оказаться в постели с темнокожим, ощутить его ласки на себе, и тем пользовался Антиной, забавы ради порой используя их нетерпение, давая ложные обещания, а после испаряясь. Его любили почти все сети казино, в которых Пауэлл только оказывался — ему почти никогда не отказывали в приеме. Было лишь одно казино, владелец которого к нему был настроен крайне негативно — заведение имени Улиссов. Одиссей, черт бы его обласкал, уж слишком близко к сердцу принимал фокусы Антиноя с картами. Хотя, разумеется, стоило упомянуть и о том, что мужчина единожды уж слишком неудачно пошутил о его жене, — Пенелопе, — и теперь двери были ему закрыты. Были. До мужчины слишком быстро, слишком стремительно долетала информация всякого рода, и пропустить крупицы о том, что замечательный, превосходящий другие, храм греха и денег перешёл из рук старика во власть его сына, — Телемаха, — богатей попросту не мог. Предвкушение, сладость азарта, авантюризм разливались внутри тела Антиноя ещё прежде, чем он успел хотя бы приблизиться к заведению. — Ещё немного, и я подумаю, что у тебя стоит, — со смешком произносит Эвримах. Этот рыжеволосый придурок, к слову, не менее смазливый и обворожительный, сидел через одно сидение от Антиноя. Водитель размеренно гнал по асфальту, и Блейз, поглядывая на друга, периодически усмехался. — Заткнись, — чуть хмурит переносицу Антиной, однако то совсем не портит его улыбки. — Думаешь, Одиссей не намекнул своему младшему гнать тебя в шею? — не без усмешки в голосе произносит Эвримах. Нельзя сказать, что он часто появлялся в подобных заведениях, однако и позабавиться с судьбой любил всякий. Особенно в окружении банкира. — Думаю, Одиссею пора на пенсию, что он и сделал совсем кстати, — со всей своей "любезностью" улыбки молвит мужчина, одарив товарища взглядом той же теплоты. Мужчина замечательно, просто отменно помнил, каким тогда скандалом обернулась шутка про жену старшего Улисса. О, как ему угрожали, как хотели где-нибудь повесить в назидание другим смельчакам, и, упс, сама оплошность, ничего из этого не произошло. Антиной более чем знал: ему всё сойдет с рук. Не столько из-за богатств, нет, они не имели подобной значимости, сколько потому, что он был любимчиком у жизни. Абсолютно каждая тягость для него не имела абсолютно никакого значения, и всякая трудность, словно ощущая, как ей не рады, отступала самостоятельно. О, нет, Пауэлл ни в коем случае не бездельник и не глупец, лишь, как можно выразиться, пользуется любой возможностью во всей её красе, выжимая до остатка, если ему так угодно. И столь нектарная, музыкальная возможность познакомиться с чужим сыном была обвораживающей. Вероятно, хотелось всё выкрутить каким-нибудь скандалом, чтобы позлить бородатого Одиссея, иль наоборот, сблизиться с его дражайшим сынишкой. В общем-то, и без разницы особо. О том нет смысла размышлять, потому что Антиноя устроит абсолютно любой исход, будь то крупная ссора иль "волшебное примирение фамилий". Если темнокожий сможет получить из того эмоции, то даже тишина будет ему любима всю вечность. — Что, коварно размышляешь о своих планах? — со скучающей интонацией через время интересуется Эвримах, глядя в экран телефона своего. Мужчина тихо цокает. — Какой ты низменный, — с шутливым видом знатока произносит Антиной, и не скрывает огонька внутри очей, когда в тонированном стекле начинает замечать знакомые рисунки дорог. — планы наоборот всё испортят. — Я слышал, что от Телемаха в восторге все дамы, — Блейз поднимает яркие глаза на товарища, наконец и сам поднимая уголки губ. — Дамы в восторге от всех, кто способен потешить их самолюбие. — В таком случае, ты падешь жертвой Телемаха первым, — подначивает рыжеволосый характер друга. — Кто из нас ещё "падет", — не без усмешки произносит Антиной. И богатей в действительности не собирался "уступать". Всякая та иллюзия у окружающих, будто они имеют власть над Пауэллом, таковой и оставалась. О, мужчина совсем, совсем не был надежным человеком, и порой, вместо разговоров, что его так утомляли, иль предупреждений, он молчаливо покидал "беспокойную гавань". Его вела не интуиция, как Эвримаха, а исключительно собственные желания. И почему только люди говорят, будто бы нельзя идти у них на поводу? Лично Антиной в абсолютном восторге от того, как балует себя же. Мужчина шумно втянул воздух через ноздри, стоило ему, спустя томительное время, наконец оказаться пред входом в долгожданный "храм". Раскинул плечи, слегка запрокидывая голову, позволяя блаженной улыбке скрашивать его личину. — Ещё немного, и я слезу пущу за тебя, — произносит Блейз, когда укладывает ладонь на плечо товарища. Антиной безжалостно и безбожно, — никаких богохульств, — сбрасывает руку друга с плеча. — За себя пусти, — фыркает чуть недовольно, хмуро, а после лакированным ботинками следует к дверям. Улыбается. — а я пришел наслаждаться. — За чем бы ты ещё явился в эту жизнь? — задает риторический вопрос на вздохе Эвримах, совсем тихо усмехаясь. Он, к слову, был абсолютно прав. Охрана на входе если и продемонстрировала какие-то признаки протеста, то лишь в общем замешательстве, переглядываясь. Они все в лицо знали нарушителя покоя их прошлого босса, и понятия не имели, что делать. Да и нельзя сказать, что после запрета Пауэлл являлся в это заведение. Уж слишком он горд являться туда, откуда пытались его вытравить, подобно таракану. Унизительнее навязчивости Антиной в этой жизни ничего не знал. И сейчас мужчина улыбался так обворожительно, всем видом демонстрируя: попытаться отказать ему сейчас окажется действием непростительным. — Господа, — вместо приветствия произносит темнокожий, когда временно останавливается перед двумя громилами. Хотя, если говорить честно, мышц и роста у Антиноя было совсем не меньше, чем у них. — не будете же Вы меня задерживать, в самом деле? Мужчина напряженно, почти гневно смотрит на мешкавшихся, так, будто им противен один факт их размышлений. Раздражение почти захватило грудную клетку импульсивного богатея, однако вовремя он прервал свои чувства, позволяя себе с той же "любезностью" улыбки вновь обратиться к работникам. — Давайте договоримся: Вы не портите столь замечательный вечер, а я пообещаю Вам отсутствие проблем. Вполне сносные условия, Вы так не думаете? Антиной не дал чужим сомнениям и шанса его прервать: похлопал одного из громил по плечу, проходя внутрь, пока Блейз с улыбкой безмятежной шел прямиком за ним. Да и он, в общем-то, никакое обещание сдерживать не собирался. Слова уж слишком малый вес имеют в этом мире, особенно перед теми, кто смеет Пауэллу наслаждаться соками жизни. — Я в тебе не сомневался, — со свистом произносит рыжеволосый, когда с них наконец снимают верхнюю одежду, молчаливо унося в гардероб. — Уж изволь постараться сделать вид, что мы не знакомы. И чтобы этот самый вид был крайне, крайне убедительным, — с долей своего лукавства и игривости проговаривает мужчина. Увидел мужчина тот восторг, к которому стремился, когда прошел внутрь. Плевать, абсолютно плевать ему было на ту мебель, декорации интерьера, свет люстр и чудеса барных стоек в конце каждого из залов — всё это не имело и малейшего любопытства для темнокожего. А те эмоции, тот сладкий смех в шуме толпы, запах спиртного, духов, мягкость ковра под подошвой — это лишь больше позволяло грудной клетке мужчины пылать восхищением и азартом. И чтобы Телемах оказался во власти любопытства мужчины, он должен явиться первым. Его наверняка будет видно издалека. Антиноя должны услышать. Заметить. Увидеть и осознать. И ради этого было необходимо о себе заявить. О, Пауэлл совсем не сомневался, что сын Одиссея объявится в зале сразу, как только ему донесут о присутствии богатея. Мужчина направлялся к одному из самых шумных столов с неимоверными ставками. Все те улыбки, фразы, шутки и взгляды, что ронял темнокожий — то была приманка. Наживка, на которую должен был клюнуть нынешний владелец казино. Тот сладкий плод, от которого нельзя было отказаться. И, уж поверить необходимо, Антиноя беспокоило происходящее в игре исключительно в рамках той цели, которой он придерживался. Каков был труд в том, чтобы вежливо улыбаться дамам, вынуждая ревновать мужчин, а под рукавами прятать карты неугодные? В том и суть: это было легчайше. Пауэлл стремился получить наибольший выигрыш, но исключительно ради того, чтобы привлечь к себе внимание. И когда сумма его обретала всё больше нулей, в конце концов, это не могло пройти бесследно. — Сэр, Вас просят к стойке в четвертом блоке, — произносит деликатный голос одного из многочисленных крупье. Наконец-то. — Господа, удачной игры, — с улыбкой деликатной произносит темнокожий, когда поднимается из-за стола. И только ради подпитки собственного эго себе позволяет взглянуть на банкира, которого до нитки ободрал хитростью пальцев. — передавайте "привет" жене. Совесть чиста абсолютно, как и мысли в голове. — Господин, — срывается совсем легкое из уст темнокожего, когда он подходит к указанному месту. Антиной собирался сделать всё как обычно. Собирался. Техника была отработана идеально, неоднократно проверялась на практике, это должно было стать настоящей легкостью. Должно было. Однако мужчина не смог, когда на его голос обернулся Телемах. Святые Боги, какой же он... Желанный. Теперь — желанный. У Антиноя, на самом деле, крайне редко перехватывает дух от какого-либо человека помимо самого себя, однако этот случай — исключение. Самое настоящее исключение. Темнокожий прямо сейчас, в эту секунду был готов припасть устами к кадыку под гладкой коже шатена, сорвать с него галстук, к самым обворожительным чертям скинуть одежду дорогую, а зубами цеплять, губами целовать стоящего перед ним парня. Вот бы только отодвинуть край темной рубашки Улисса, чтобы заглянуть на ключицы его из-под ткани, вот бы услышать, как расстегиваетсч пряжка его ремня, как... — Сэр Пауэлл, — приветствует Телемах с лёгкой улыбкой на устах, хотя и пытается шатен ей придать, очевидно, какой-то холод. Улисс был бесподобен. Идеальная укладка наверняка мягких волос; строгие очки на переносице вызывали желание немедленно сжать пальцами щеки владельца, а после утянуть в поцелуй огненный. А голос шатена хотелось бы слышать исключительно стонами. Желательно, над собой. — Такая честь, — произносит Антиной, и наверняка таким тоном, подобному негласному позыву уединиться. Собеседник даже вскидывает брови от такой перемены. — с чего бы? — Ну, как же, — с такой усмешкой произносит Телемах, что по коже темнокожего бегут возбужденные мурашки. — не могу же я просто так упустить Вас из вида? — Разве? — с блестящей улыбкой отзывается Антиной. — Одиссей смог испортить мою репутацию перед тобой до того, как я объявился? — «Тобой»? — переспрашивает Телемах, давая богатею вспомнить о правилах приличия. Ох, точно. Ведь Пауэлл смог раздеть свою сексуальную фантазию лишь в голове. Пока что. Ещё рано переходить на «ты». — Прошу прощения, — извиняется Антиной своей самой обворожительной улыбкой. — Боюсь, портить свою репутацию Вы способны вполне самостоятельно, — не избегает колкого замечания Улисс, совсем чуть-чуть, самую малость касаясь кончиком языка переднего ряда зубов. Интересно, язык шатена ощущался бы на коже гладким иль шершавым? Как бы Телемах мог целовать массивную шею мужчины? А губы, губы владельца каковы на вкус и ощущение? — И что же, Вы захотели лично со мной увидеться, дабы убедиться? — произносит Антиной, и во время того смотрит прямиком на уста собеседника. Лишь после поднимает их на глаза шатена, позволяя себе облизнуть собственные уста. Перебивает мысль Телемаха раньше, чем его могли бы пожелать прогнать. — Сыграем? — Что? — переспрашивает Улисс, и смотрит поверх своих очков так, что дух у темнокожего перехватывает и в грудной клетке, и где-то в брюках под ремнем. — Сыграем, — терпеливо повторяет Антиной, цепляя пальцами свой галстук, немного ослабляя его обхват, позволяя себе более шумно втягивать воздух. Улыбается, смотря прямо на шатена, и лишь больше задорится, когда ощущает пелену неясных эмоций во взгляде Телемаха. — всего пару раз. Может, даже меньше. «Если получу раньше то, чего желаю» — не договаривает мужчина. — Какие игры Вы предпочитаете? Покер? Хотя, едва ли азарт Вас будоражит, — с нескрываемым напором говорит темнокожий. — Карточные, — с лёгким фырканьем и принятием вызова отзывается Телемах. — Замечательно! — с восклицанием произносит Антиной, не позволяя шатену и секунды времени, чтобы одуматься. — Пройдёмте, быть может, в отдельную комнату? — А что, общий зал Вас не удовлетворяет? — с прищуром глаз интересуется Улисс, и богатей был готов поклясться, что хотел бы видеть, как это самые голубые очи закатывались от удовольствия. — Нет, — абсолютно прямо говорит Антиной. Он знает, что ему не откажут. Знает, и прекрасно понимает: сейчас на его поводу пойдут. Без исключений. Не интуиция, а слепая доверчивость судьбе. — полагаю, наш диалог не будет приятен всем остальным, — со вскинутыми бровями произносит Пауэлл, и как бы в подтверждение собственных слов указывает за свое плечо, где по-прежнему стояли работники. Телемах молчит, — темнокожий всё ещё желает разбавить тишину гулкой мелодией их общих стонов, — а потом с самоуверенной усмешкой кивает. — Пусть будет по-Вашему. Антиной готов поклясться, что ещё немного, и он набросится прямо сейчас. Оказаться наедине с владельцем заведения было средне началу бесконечности. Сладкой, тянущейся, завораживающей. Мужчина прошел внутрь первым, позволяя Телемаху за своей спиной о чем-то переговариваться с работниками. Кажется, те слишком уж настойчиво пытались предложить остаться хоть кому-то из рабочих, и Антиной не мог скрыть своей хищной, коварной улыбки, когда заслышал отрывки слов: "В помещении камеры выключить". Странно, ведь на эти несколько мгновений, что ныне желанный не объявился перед ним, Пауэллу даже стало любопытно: какого это — стягивать друг с друга одежду, сплетаясь устами и ногами, трясь пахом через ткани брюк, и когда за ними наблюдают? В каком бы ракурсе это происходило? Поясницу начинает тянуть от того, как сильно сводит организм Антиноя в желании скорее получить шатена. — Даруете нам полное уединение? — с блеском в зрачках интересуется темнокожий, когда, усевшись за стол, медлительно следит за Улиссом, что следует вдоль мебели к её противоположному концу. — Лишь соблюдаю просьбу гостя, — не без улыбки отзывается шатен. — И всех гостей Вы так обслуживаете? — Только самых наглых. — с усмешкой молвит Телемах, когда садится напротив богатея. — Во что играем? Мужчина почти раздосадован: так хотелось продолжить эту тему, всякое свое кокетство посвятить Улиссу, вызывать у него румянец похоти на лице, подмять под страсть свою. — Играли когда-нибудь в «Дурака»? — улыбается Антиной, пока говорит. — Русская карточная игра. — Одна из тех, где легче всего шулерам, — как бы невзначай произносит Телемах, опираясь локтями на стол, а подбородком на ладони. — Мы за честность, — отвечает Пауэлл, и всякий его внешний вид показывает: он лжет. Да и в целом было какой-то глупостью доверять темнокожему, если он поставил перед собой какую-то цель. — и даже не на деньги сыграем, чтобы так переживать. Мужчина берет со стола уже знакомую колоду, ловкими, пусть и шершавыми, пальцами принимаясь совсем ловко и с забавой перемешивать карты. — И на что же? — выгибает бровь Телемах, и, Боги, Пауэлл был готов поклясться, что это одно из самых сексуальных движений чужой мимики, от которого мужчина поджимает пальцы на стопах. — На власть, — совсем легко отзывается темнокожий, и тут же с улыбкой продолжает. — о, не подумайте, это совсем не деловое предложение, — произносит, и подмигивает. — Слушаю, — говорит Телемах тоном, будто терпения у него не столь много. Показалось мужчине на мгновение, что вызвано это взаимным желанием. — Власть друг над другом, — постепенно, совсем аккуратно подступается мужчина к тому, что именно хотел сказать. — во всяком смысле и всего на один вечер, — не без улыбки "уточняет" Антиной, тихими, совершенно ловкими движениями раздавая карты рубахой к верху. Разумеется, без некоторых фокусов и пары затерянных карт в рукаве не обошлось. — вот, что я предлагаю: в случае моей победы, логично, всякое свое желание по отношению к Вам исполняю я. — И победа за мной оставляет мне полную власть над Вами? — в лёгкой сообразительности продолжает Улисс. — Именно. Полная и безоговорочная, — подтвердил Пауэлл. И, святые Боги, мужчина уж точно не был христианином иль ещё каким представителем верующих, однако который раз за этот вечер он был готов поклясться, что вознесется. В этот раз — от взгляда шатена. Потому что когда голубые очи сверкнули в неудержимой, жаркой похоти, — ныне не скрываемой, — богатею захотелось избавиться от возбуждения в теле путем его полного удовлетворения. Потому что невозможно, когда смотрят столь голодно, столь жадно: Телемах взглянул поверх строгой оправы, позволяя себе лукавую улыбку и до кошмара пьянящий выдох, почти что судорожный. И, в конце концов, потому что Пауэлл теперь понял: его хотят не меньше, чем он сам своего собеседника. Интересно, что именно Улисс представлял в своей голове конкретно этим моментом? Как деликатно поддевает пальцами пуговицы рубашки Антиноя, медлительно избавляясь от одежд? Иль совсем иначе: как даже времени не тратит на избавление от тканей, ладонями, наверняка холодными, заползая прямо к горячей темной коже. Представлял ли Улисс, как сжимает в ладонях мускулистые бедра мужчины? Быть может, ему милее фантазии о ласках накачанной грудной клетки Пауэлла? От чего мужчине именно сейчас более всего хотелось ощутить на вставших сосках язык с ласками жадными, сопровождающиеся сладкими причмокиваниями? Судя по взгляду шатена: всё и сразу. Боги, да темнокожий сейчас взвоет в скулеже прямо на месте. — Что ж, раз на то пошло, — медленным, неторопливым голосом начинает Телемах, и мужчина, из любопытства своего, расстёгивает две верхние пуговицы рубашки, уже после хищно наслаждаясь, когда замечает голодные глаза Улисса, спускающие вдоль кожи темной. Облизывается, шатен сексуальный. — я согласен. — Карты лежат перед Вами, — с торжествующей, действительно торжествующей улыбкой намекает Пауэлл, взяв свои шесть орудий в пальцы. — И что же, я могу надеяться на честную игру? — не без усмешки говорит Телемах. — Просто расслабьтесь, — пьяно улыбается темнокожий, хотя и грамма алкоголя не попало в его организм. — и наслаждайтесь игрой. Что же, произошло именно так. Антиной пристально, до одури пристальное следил за расположением карт, за тем, как они вылетают из колоды, покидают стол, стремясь к отбою, и, Пауэлл редко мог себе признаться в подобном, однако он стремился к проигрышу. Собственная победа не принесет ему того удовольствия, которое обещала судьба шепотом, стоит только поддаться владельцу казино. Богатей ведь любимчик у жизни, стоит это помнить, верно? Ощутить себя во власти другого человека — это было неправильно. По крайней мере, Антиною так казалось до тех пор, пока мания вкусить этот плод не стала сильнее всяких его убеждений. — Вам никогда не приходило в голову, скажем, — начинает свою мысль темнокожий, и, честно, ему вообще было плевать, что спросить. Плевать, потому что он немного подаётся бедрами на стуле вперёд, вытягивая ноги в коленях. — увеличить масштабы казино? Открыть собственную сеть по всему городу? Диким наслаждением было глядеть на то, как раскрылись уста Улисса в желании ответить на вопрос, а после задержались в таком положении, позволяя любоваться отблеском губ. Почему Телемах промедлил? Антиной носком лакированной обуви тихо проскользил вдоль пола, и дальше абсолютно бесстыдно коснулся им щиколотки шатена. Медленно, играюче ведёт совсем чутка выше, забираясь под штанину. — Й-я-я не думал об этом, — в лёгкой рассеянности отзывается Улисс, и дальше очам богатея открывается одно из самых сладких чудес. — точнее, нет, думал, однако не столь быстро, то есть... Нет, думал. Видеть, как заминается объект вожделения от оказанного внимания и флирта — это выше всяких похвал своих трудов. — Так думали, или мы играем в какую-то игру слов? — не скрывает своей забавы темнокожий, когда ползет обувью выше по чужой ноге, с неимоверно диким удовольствием наблюдая как воздух постепенно спирает в горле Улисса. — Пожалуй, не буду отвечать, — суетливо, беспорядочно отзывается шатен, на что сразу получает вскинутые брови и тихий смех шулера. — С чего? Секретничаете? — беззаботно и похотливо шутит мужчина, после чего и вовсе подмигивает. Румянец на щеках Телемаха был вызван то ли смущением, то ли возбуждением. — Ну же, Господин, кого стесняться? Антиной почти сотый раз поклялся, что готов вознестись к небесам удовольствий, когда Улисс с тяжелым, нервным вздохом чуть приспустил очки, массируя переносицу с зажмуренными глазами. — Сделайте уже ход, сэр, — пытается придать своей интонации раздражение шатен, хотя сам темнокожий слишком хорошо узнает ноты вожделения. — пора бы уже, в конце-то концов. Пауэлл не скрывает своего хохота с мелко дрожащими плечами, а после поднимает стопу неприлично высоко, оглаживая ей внутреннюю сторону чужой ноги, пяткой опираясь на грань стула: скромная ширина стола позволяла дотянуться. Телемах только в красном оттенке кожи и возбужденном возмущении раскрыл уста, чтобы возмутиться, и в ту самую секунду, когда должен был сорваться возглас, Антиной похотливо, настойчиво надавил прямиком на чужой пах, вырывая лишь полусудорожный и неожиданный для владельца стон. — Что-что Вы говорите? — с самым невинным голоском задает риторический вопрос темнокожий. — Вы... Вы... — лепечет Телемах, жадно глотая воздух, и стараясь скрыть брови, вздернутые "домиком" от подобных ласк прелюдий. — Я, да, именно я своей персоной, — не теряет возможности пошутить Пауэлл, когда уже после выбрасывает карту, даже не глядя на неё. Всё равно выберет бесповоротный проигрыш. — ходите, мистер Улисс. Вы ведь так стра-а-астно этого хотели, — поддевает темнокожий, сильнее давя стопой. Давит, от пяточки крутит, вызывая трение через тонкую ткань брюк, а Телемаха заставляя покрасневшим ерзать по всему стулу. Черти свидетели тому, что владелец казино хотел не уйти от ласк, а наоборот — прижаться, потереться, вызвать ощущение желаемое. — Вы меня сейчас с ума сведете, — в едва уловимом и крайне тихом стоне произносит шатен. Пауэлл понимает, что в паху становится тесновато у него самого. Да и жарковато как-то, в общем. — Ходите. Хотя, впрочем, едва ли это важно, — почти прямо произносит темнокожий. Сейчас, именно в этот момент уже не было смысла строить ложную, но будоражащую порядочность. Проигрывать было приятно. Не в том глубоком или глобальном смысле, в каком можно подумать, вовсе нет — отдать победу в чужие руки конкретно здесь и сейчас, означало бы ту самую "глобальную" победу. Мужчина знал, чем закончится партия, однако изначально представления не имел о том, как она пройдет — и сейчас, когда даже через обувь Антиной мог ощутить вставший член Телемаха, темнокожий нисколько не жалел. Не жалел и о том, что выбрал именно Телемаха: шатен был шикарным, непревзойденным, и, самое главное, разделял то увлечение и желание с мужчиной. Когда Антиной выбросил на стол последнюю карту с пальцев, — однако одному черту известно, сколько их осталось в рукавах, — он абсолютно не скрывал той дьявольской, коварной, неимоверно довольной улыбки, когда следил за реакцией шатена. Естественно, мужчина изначально знал, что позволит рядом сидящему одержать победу. Естественно, в той же мере темнокожий и понимал, что Улисс осведомлен о навыках Пауэлла к подтасовке. Однако тем и было слаще, правда? Посторонние звуки, — даже джазовая музыка, идущая из колонок, — померкли, стоило только Телемаху прокашляться. Если не удивление, то уж точно недоумение отобразилось на лице шатена. О, именно недоумение. В конце концов, Улисс наверняка не мог понять, на кой черт темнокожему проигрывать в подобной ситуации. Что затеял? На кой черт добровольно связал собственные руки? Если сын Одиссея и размышлял об этом, то сам Антиной поскорее желал избавиться от тесноты в брюках. — Я полагаю... — только начал было свою провокационную речь Антиной, как победитель резко встаёт из-за стола, скользя ножками стула по мягкому ковру. Телемах улыбается так довольно, так "на выдохе", словно наконец разгадал неимоверной сложности тайну, открывая себе границы её — и в том же было его очарование. Улисс обходит стол, приближаясь к темнокожему, пока сам Антиной в это же время, считайте, почти закусил нижнюю губу, стоило ему увидеть красноречивый, уже влажный бугорок в районе чужого паха. — А Вам идёт, — с ликующей улыбкой произносит темнокожий, когда взглядом указывает на вставший член собеседника. Поднимает очи, и подмигивает. Телемах тянет за галстук мужчины так, что у последнего судорожно перехватывает дыхание, — и уж точно не только от физического сжатия горла. Антиной почти что тихий возглас, подобный оборванному стону, и с вожделением облизывает уста. — Вам тоже, — тихим, заговорческим тоном молвит Улисс, когда умещает колено меж мускулистых ног богатея, намеренно притесняя такой же бугорок старшего. Улыбается, очевидно любуется тем, как выглядел выгнувшийся, "скованный" Антиной. — хотя, скорее, «тебе». — Мы столь близки? — с тяжёлым голосом и попыткой уязвить шатена произносит Пауэлл, хотя темными очами беспорядочно бегает по лицу владельца казино. — Пожалуй, да, — произносит Телемах не без ноток сарказма, и резким движением тянет мужчину на себя. Эта клятва мужчины будет самой честной и искренней. Пауэлл клянётся всем своим святым, — чего, кстати, не так уж и много, — что этот поцелуй был для него самым сладким. Настолько тягучим, будто смесью солёной карамели, влажным, что у мужчины сразу брови стремятся к форме "домика", а из горла так и норовит вырваться скулеж. Им потребовалось всего пара секунд: оба двинулись друг к другу грешным желанием, соприкасаясь кончиками носов, когда принялись уста друг друга сминать, а языкам соприкасаться. Внутри темнокожего плавилось абсолютно всё, и он с абсолютной уверенностью может заявить: у Телемаха мягкий язык. Несдержанным, порывистым движением Пауэлл поднимается со стула, ладонями массивными к себе моментом прижимая желаемого, целуя уже так, что нижнюю губу Улисса слабо кусал, оттягивал, и то же самое в ответ получал. Антиной почти мгновенно полез ладонями под пиджак шатена, нервно, почти "капризно" выправляя рубашку из-под брюк официальных, и вне терпения ведёт Телемаха к столу, стоило только ладонями грубыми ощутить гладкость чужой кожи на мышцах. — Руки, — смято, но выдыхает Улисс в уста мужчины, когда резко толкает того спиной к столу, предварительно уложив ладони прямо на ягодицы Антиноя. Фалангами сжимает их столь сильно, что Пауэлл в неясном скулеже выпрямляет поясницу, а наслаждение сладким медом растекается по телу. Кончиком носа Телемах ведёт к щетинистому подбородку богатея, намереваясь спустится ниже. Говорит почти шепотом, но твердым. — в конце концов, победил я. — Только с моей подачки, — несуразно усмехается темнокожий, и тут же издает приглушённый гортанный стон, как только колено Улисса притерло уже ноющий член. — Это лишь значит, что я одержал победу до начала игры, — произносит Телемах таким уверенным тоном, что Пауэлл в блаженстве ощущает себя во власти ближнего. Это было именно то, чего он хотел. И когда язык с мокрыми губами Улисса смутился прямиком на шею богатея, бесстыдно целуя, кусая, очерчивая узоры вокруг дергающегося кадыка — Антиной был согласен: он действительно потерпел поражение ещё до начала их игры. — Ты представлял это изначально, да? — интересуется Пауэлл в своих полувздохах, когда шатен бессовестно тянет пиджак с могучих плеч, принимаясь умело, до одури быстро избавляться от треклятых пуговиц. — Как и ты, — следует незамедлительный ответ. По коже мужчины вьются мурашки, стоило только пальцам Телемаха коснуться пряжки ремня чужого. "Сними. Сними скорее, удовлетвори желание, возьми меня прямо на этом столе" — проносилось в голове Антиноя, который предпочел промолчать, однако языком тела доходчиво показывает жажду: тазом вытягивается вперёд, и уже без столького терпения, более властно произносит. — Ты тянешь время, — фыркает темнокожий. В конце концов, пусть ему и явно начнет сниться во влажных снах этот сын Одиссея, мужчина оставался собой: тем же импульсивным гадом, жаждущим исполнения желаний по первой своей прихоти. — а я терпеть этого не могу. — Пф, — только и издает в своей забаве Телемах. Содрать бы эту оправу с лица слащавого, да только слишком сексуально на нем она смотрится. Вместо этого мужчина ладонями столь же нетерпеливо, однако более резво и "яростно" принимается стягивать одежду с шатена, почти не целуя. Телемаха, однако, это только забавит. — Нетерпеливый, да? — говорит тоном "умиленным", щуря глаза, будто с малым дитем разговаривает. — Я тебе сейчас откушу орган говорливый, — прыскает темнокожий, и пусть всего мгновением был раздражен, уже следующим улыбается довольно совсем. — Избавь, это лишнее, — и голос у юноши вовсе не слащавый, вовсе нет, больше игривый, но не менее похотливый. Пауэлл улыбается сыто, подобно коту после сметаны, когда ощущает ладони Улисса на своих бедрах, оглаживающие плотный кров мышц. — Да ну? — вскидывает брови Антиной, не теряя былой нити разговора. — Да, — с тихим смехом говорит Телемах, и после вскидывает брови, когда богатей резко укладывает ладони чуть ниже ягодиц шатена, с силой сжимая. Пауэлл наклоняется к чужому носу собственным, и говорит тише, улыбаясь коварно. — То, что я хочу тебя до задницы, не означает, будто ты можешь затыкать мне рот или вести себя непочтительно. Я понятно выражаюсь? — тон у голоса мужчины действительно игривый, однако он серьезен как никогда: в конце концов, позволить собой помыкать темнокожий не сможет ни в коем из случаев. Он здесь для удовольствия; не для унижения. — Понял, — без смеха, с возбуждённой улыбкой говорит Улисс, и мужчина остаётся спокойным: его действительно восприняли, как нужно. И за это он совсем скоро начнет влюбляться. Когда шатен настойчиво сжимает ладони на бедрах Антиноя, плавно поворачивая темнокожего к себе спиной, богатей наконец выдыхает в некой лёгкости и, ожидаемо, наслаждении. — Тогда, выражусь иначе, — молвит Улисс, и осыпает уже голые плечи Пауэлла поцелуями. — позволь мне насладиться своим заслуженным триумфом. "Позволь мне". Это было восхитительно. Настолько, что кровь была готова вскипеть далеко не от перепада температур; что Антиной ощущал себя на пьедестале, даже если оказывался спиной к шатену. Это было настоящим искусством. Вместо излишних разглагольств мужчина самостоятельно, безо всяких давлений, — лишь ладонь Телемаха восхищённо гладила оголенный рельеф мышц на лопатках, — плавно укладывает грудную клетку на чуть шершавую поверхность игрального стола. Щетинистой щекой прижимается к мебели, одним глазом следы за тем, как из уст Улисса вышел восхищённый вздох. — Признайся, об этом мечтал? — не без самодовольной усмешки произносит Антиной, и в самом своем шикарном удовольствии прерывисто дышит: пальцы Улисса слишком явственно очертили мышцы ягодиц мужчины. И у темнокожего сперло горло, когда фаланги чужие массирующими движениями во всей своей красоте облапывали мышцы богатея, дразняще касаясь мучительного бугорка. — Хочешь похвалы? — задаёт шатен идиотский вопрос, и руками тянется к бляшке чужого ремня, лёгкими движениями от неё и избавляясь. Проворливо расстёгивает чужую ширинку, а после стягивает с крепких ног брюки вместе с бельем. — Я её заслуживаю, — не без самодовольной улыбки заявляет Пауэлл, каждой частичкой души желая поскорее ощутить жар их тел. И даже о контрацептивах, о лубриканте он вовсе не беспокоится: замечательно знал, что в казино абсолютно всегда присутствуют подобные комнаты, "оборудованные". — Ты прав, — Улисс говорит без надменности, без "усиленности", и тем полностью подкупляет расположение мужчины: он выгибается могучей поясницей, руки свои укладывая под голову, теперь щекой опираясь на мускулистое плечо. Меньше минуты потребовалось Телемаху, чтобы в одной из тумб интерьера найти необходимое. — похвалой считается всякое лестное слово? — Зависит от того, что ты мне скажешь, — не без игривости и забавы говорит темнокожий. Он предпочитает опустить веки, чтобы одним только слухом ощущать окружающий мир вместе с Улиссом: по крайней мере, слышать то, как он растирает меж пальцев смазку. Наклоняется, почти ложится грудной клеткой на спину темнокожего. Растертый лубрикант был теплым, и это ощутил мужчина подле колечка мышц. — Я вожделел тебя сразу, как увидел, — мягким, шелковистым шепотом произносит Улисс, подводя фалангу первого пальца всё ближе. — мне было любопытно: каков ты на вкус, даже если учитывать конфликт с моим отцом. Как ты можешь позволять, как можешь раскрываться предо мной. — И как? — хрипло и нетерпеливо спрашивает Антиной, щурясь и тихо шипя, когда ощущает, как плавно, пока лишь туго в него проникает младший. Телемах наклоняется к уху мужчины, осыпав его коротким, но ласковым поцелуем. — Восхитительно, — произносит шатен таким голосом, будто сказал некое откровение. Вдоль поясницы Пауэлла бежит трепетное восхищение, и он сжимает губы в полоску, терпя временный дискомфорт меж ног. — ты оправдал всякое моё желание, всякую фантазию. Я за одно мгновение пожелал видеть тебя обнаженным: эти мышцы, слишком шикарные, а особенно бедра, — Антиной почему-то был уверен, что прямо сейчас владелец казино с удовольствии закатил очи. — Господи, какие же они потрясающие. — Я никогда не хотел, чтобы меня брали сейчас, как это делаешь сейчас ты, — расплачивается откровением за откровение Пауэлл. — однако сейчас я бы отдал всё, любую свою акцию, только бы вновь касаться тебя так. — Мне хватит только твоего желания и сообщения, — будоражащим шепотом молвит Телемах, когда совсем вскоре проталкивает внутрь фалангу второго пальца. — А сам не собираешься желания показывать? — О, я буду его изъявлять столь часто, что тебе надоест, — улыбается шатен. — Едва ли, — фыркает мужчина, стараясь расслабить мышцы ниже поясницы. Антиной позволял себе тихо материться, когда растяжение колечка мышц оказывалось слишком давящим и дискомфортным, разрешал тихо ругаться в лёгком возмущении, а порой прямо тереться возбуждённым органом, зажатым меж мебелью и прессом темнокожего, о стол. И он отлично помнил свой первый стон, когда в него мягко, однако быстро вошли уже членом. О, Антиной никогда не прогибался в пояснице столько откровенно, никогда не сжимался всем телом вокруг чужой плоти, и не был столь близок к концу. — Да ты же просто ахуенный, — ныне без всяких тормозов молвит шатен, и Пауэлл своим опьяненным разумом едва ли может себе позволить осознать, с каким похотливым трепетом то было сказано. — Ближе, — не просит, требует мужчина, и в наслаждении издает гортанный стон, когда Телемах прижимается настолько близко, что носом утыкается в затылок Антиноя. Мужчина помнил, сколь сладко двигался шатен бедрами более "тонкими", — что не отменяло развитой мускулатуры Улисса — каждым толчком вынуждая Пауэлла скользит по шершавой поверхности стола, а вместе с тем и всё ближе, все крышесноснее приближаться к оргазму. — Мой сладкий, — раздалось прямо над ухом темнокожего, и Антиной, пусть находился в неге удовольствий и эйфории послеорназменной, слабо пошевелился под развалившимся шатеном, тихо фыркая. — Какая гадость. — Тоже так считаю, — с улыбкой произносит Улисс, оставляя второй поцелуй на ухе темнокожего.