Тайный грех

Ташлыджалы, склонив голову, поприветствовал наложницу, что вошла в покои шехзаде с маленьким ребенком на руках. Шехзаде мгновенно оторвался от дел, подлетев к девушке и мгновенно взяв дочку на руки. Наложница счастливо улыбается, глядя на любимого принца, пока тот целует сначала их дочь, а затем ее. Ташлыджалы должен держать голову опущенной, но глаза невольно скользят по фигуре Мустафы. Ташлыджалы никогда не желал бы другой жизни для себя. В отличие от остальных наложниц, у него была возможность находиться с шехзаде постоянно. Говорить на любимые темы, высказывать свое мнение и быть услышанным, и даже получать похвалу за написанные стихи. Пожалуй, он удостоин большей чести чем все наложницы, когда-либо имевшие связи с шехзаде. Тем не менее, есть то, в чем Ташлыджалы всегда будет завидовать всем этим девушкам. Каждая из них имела возможность в любой момент попасть в рай шехзаде. Каждая из них имела возможность родить шехзаде ребёнка, каждая из них имела возможность получать большее, чем похолопывание по спине, или, максимум, касание тёплой ладони по щеке. Каждая из них имела честь получать его ласки и дарить свою любовь и восхищение, разделять завтрак и кормить шехзаде из своих рук. Мустафа чувствует его пристальный взгляд, оборачивается и кивает. — Ты можешь идти, Ташлыджалы. Яхья бей несколько секунд просто смотрит на него, но после кивает, и покидает покои, чувствуя, как внутри все разрывается от ревности. *** Эти моменты Ташлыджалы любил и желал, как никакие другие в этой жизни. В эти минуты он бы ни за что не променял свою жизнь на какую-либо другую. В эти минуты, когда они оставались наедине, когда можно было не думать обо всем остальном мире, который клокотал и хотел уничтожить их. Когда можно было не думать, а только ощущать, чувствовать, позволять каждой строчке нового стиха внутри зарождаться и скользить по всему телу вместе с его ласками. Рука Мустафы ласково направляла Ташлыджалы. Мустафа улыбался. Искренне, чисто, с любовью, так как, как мог улыбаться только по-настоящему любимым людям. Ташлыджалы знает, потому что сравнивает постоянно. И видит, что Мустафа смотрит на своих детей с любовью, а на наложниц — с благодарностью, и, может, симпатией. Но этот взгляд, смешанной любви, удовольствия и долгого ожидания был только его. И Яхья ни за что бы не променял его на что-то другое Ему бы хотелось смотреть ему сейчас в глаза. Но разлука была настолько долгой, знойной, что Ташлыджалы не может сделать ничего, кроме как наслаждаться им. Его губы скользят от головки до основания, плотно сжимают пульсирующий член. Рука шехзаде мягкая, но уверенная и даже немного властная. Ташлыджалы любит, когда шехзаде не сдерживается. Когда позволяет ему увидеть другую свою часть, тёмную, дикую, необузданную, скрывающуюся за его идеалами. Ташлыджалы любит своего принца всего и полностью, и эту его часть. И, открывая наконец свои глаза и смотря на шехзаде, он даёт ему это понять. Мустафа же возбуждается сильнее и начинает толкаться сильнее, грубее. Ташлыджалы скользит языком в ритм, пока принц не изливается ему в горло. Мустафа отпускает Ташлыджалы, который покорно проглатывает его семя, и, тяжело дыша, откидывается на спинку кресла. Какое-то время, пока он восстанавливает дыхание, он смотрит на спокойные, нежные черты лица своего самого преданного подданного. Мустафа наклоняется и поднимает его подбородок, заглядывает в глаза. Голубые, словно само небо. Проводит большим пальцем по его губам, вытирая его слюну. Если бы всевышний решил сделать его девушкой, это была бы самая красивая женщина в мире. Может, тогда была бы вероятность, что Мустафу привлекали бы женщины. Может, внутри не было бы этого пожара. Злостного, яростного. Может, на душе было бы гораздо спокойнее. Может… Мустафа приближает и целует его. Ташлыджалы жаден до каждого такого поцелуя. Он позволяет себе дерзость коснуться шеи шехзаде, запустить свои пальцы в его волосы. Мустафа в ответ лишь властно прижимает его к себе. После нескольких минут он отрывается и встаёт. Ташлыджалы понимает, что это означает. Снимая исподния, он покорно ложится на живот. Сегодня его время быть в раю шехзаде. Мустафа не ребёнок и прекрасно знает, чем занимаются его воины в походе. Годы без женщин для мужчины тяжки, даже если ты представитель династии Османов. В свободное время янычары тоже расслаблялись, как могли. Это не было предосудительным, но оставалось строго в пределах лагеря. Мужеложество это харам, как и убийства, которые они совершают на поле боя. И все эти грехи должны быть вдалеке от их родины. Шехзаде снимает кафтан, садится сверху. Ташлыджалы расслаблен, лежит послушно. Его спина покрыта родимыми пятнами и родинками. Мустафа проводит по ним пальцами. Его любимая прелюдия — выводит пальцем строчки из его стихов, посвящённые ему. С каждой строчкой спускаться ниже, а затем проскальзывать пальцами меж ягодиц. Его Яхья всегда вздрагивает на это моменте. Мустафе нравится наклоняться, чтобы затем целовать проложенные им строчки. Ему бы так хотелось, чтобы это была просто необходимость. Но правда была в том, что не ложе было необходимостью, а сам Яхья. Во время его службы, Мустафа понял, что было ответом на все его недомогания. Ни одна из его наложниц не была им. Ни одна из рабынь не была для него столь же красива и умна. Ни одна рабыня никогда не могла удовлетворить его так, как это делал он. Всего один случайный поцелуй у той карты и Мустафа исчез в своём грехе. Но видит всевышний, что это истинная любовь, но никак не грех. Мустафа вводит мазь, которая должна облегчить боль его возлюбленного. Ташлыджалы скользит навстречу его пальцам, сжимая покрывала. Мустафе и самому не терпится слится с любимым в единое целое. Когда он растягивает его достаточно, он наконец-то входит в него, слыша учащенное дыхание и тихие стоны любимого. Мустафа наращивает темп постепенно, оглаживая спину Ташлыджалы. — Тебе не больно? — спрашивает Мустафа, потому что по правде, сил сдерживаться у него нет. — Не беспокойтесь обо мне, шехзаде, — Ташлыджалы упирается лицом в подушки, — Каждое ваше движение во мне просто рай для меня. Мустафа усиливается и чувствует, что близок к семяизвержению. Он выходит из Ташлыджалы и переворачивает на спину. Входит, снова наращивает темп, а затем наклоняется к его лицу. — Мустафа, — от волны удовольствия всего несколько шагов, — Называй меня по имени. Ташлыджалы даже от мысли о такой дерзости всегда плохо. Но Мустафа, конечно, упрям. Он ослабевает темп, поправляет его пряди, и взглядом требует своего. Ташлыджалы толкается навстречу, обещая все что угодно, только бы он продолжал. Ташлыджалы закрывает глаза. — Мустафа, — срывается с его губ, которые в следующую секунду накрывают поцелуем. Мустафа кончает, а затем ложится рядом. Берет руку возлюбленного, целует ее, и кладёт ее на свое сердце. — Когда мы здесь, наедине, вдали от дворца, — Мустафа слегка улыбается, — Я не твой шехзаде, — он прошёлся ладонью по его щеке, — Я твой возлюбленный. — Шехзаде… — улыбается Ташлыджалы, прижимаясь к Мустафе сильнее. *** Мустафа играет со своей любимой дочерью. Мать девочки неподалёку, наблюдает за ними. Шехзаде просит почитать его дочери стихи. — Это стихи для твоей возлюбленной? — спрашивает Наргизшах, улыбаясь. Мустафа краем глаза смотрит на своего подданного. Ташлыджалы замечает взгляд, смущенно улыбается и опускает голову. — Именно так, госпожа. И всего на несколько секунд они позволяют себе взглянуть друг на друга с тайным грехом в глазах.