𖹭
26 марта 2026 г., 00:03
Пускай меня отъявят старовером,
Но хуже для меня наш Север во сто крат
С тех пор, как отдал всё в обмен
на новый лад:
И нравы, и язык, и старину святую,
И величавую одежду на другую
По шутовскому образцу…
— Александр Чацкий
Санкт-Петербург, 1832
Слышался стук колёс, кричали извозчики, хохотали какие-то дамочки, рядом с которыми тихо шли их спутники. Петербургский июнь был приятен Антону, да он вообще любил столичную весну. Пахло сыростью, немного землёй, а откуда-то издалека, казалось, шёл аромат выпечки. Идти по каменным улицам было, конечно, интересно, но достаточно затратно по времени, ведь Шастун уже опаздывал. Выставка в Академии художеств. Раньше это звучало как что-то великое, но теперь прошлого восхищения парень не испытывал. Тогда он ещё учился, думал, что прославится, но денег на продолжение обучения не хватило. Уж такова участь сына священника — возможностей для хорошего образования не было. Теперь приходилось ютиться в мансарде и как-то зарабатывать. Он не был известным художником, так что и денег больших у него не водилось, но на жизнь хватало. О большем мечтать в двадцать два года не нужно. Антон пробежал ещё пару шагов и остановился у знакомой двери. Довольно странное чувство — возвращаться сюда. Если бы не знакомый студент, который попросил за него, Шастун бы продолжил своё существование как прежде. Зато теперь у него есть пара мест, пускай практически в самом конце зала. Что уж, большего ему не дадут, но парень и не требовал. Его композиции не были столь прекрасными, чтобы печалиться из-за не самого удачного расположения. Антон вошёл тихо, стараясь не скрипеть. Нужно было быстренько пройти к своим картинам, чтобы проверить их, а затем мирно самому прогуляться. В центре обычно выставляют работы лучших учеников Академии, и Шастуну всегда было интересно, как рисуют ребята сейчас. Всё же он не был здесь около шести лет. Парень проскользнул аккуратно. Не привлекать внимание со своим-то ростом было проблематично, но Шастун справлялся. Не хотелось наткнуться на старых знакомых. Конечно, будет справедливым вопрос, почему же Антон вообще пошёл на выставку. Ответ прост: парню нужны деньги. Посещение выставки значит, что больше людей знают, больше придут. Ну а неприятное прошлое — дело второстепенное. Шастун стащил ткань: его картины были целы. Всего две, но таков был договор. Он и без того попал сюда лишь из-за знакомства. Композиции его были небольшими в сравнении с другими работами, которые пока что были накрыты тканью. У Шастуна же были две картины. Первая — пейзаж, который стоило бы называть урбанистическим, ведь он представлял собой улицы города. Вторая — портрет, который Антон когда-то старался нарисовать для практики. Пригласил старика, который очень привлёк своими седыми волосами и бородой. Хотел отдать портрет ему, но тот отказался. Шастун не знал, отчего, но противиться не стал. После недолгого ожидания пришли другие художники, которые снимали ткань со своих работ. И здесь Шастуну хотелось открыть глаза и больше не моргать. Картины были куда больше его собственных, и уровень мастерства зашкаливал. Здесь были общие портреты знатных семей, архитектура Петербурга, убранства домов и даже морские пейзажи. Пожалуй, последние больше всего восхищали Антона. Работы были восхитительны. Честно сказать, оглядываясь на свои, парень понимал, что здесь были работы совсем другого уровня, до которого расти и расти. — Bon après-midi, — голос очевидно обращался к Антону. — Aimez-vous la mer? Перед ним был дворянин, однозначно. Светлые панталоны, рубашка, названия которой Шастун не знал. Ещё на нём был сюртук. Судя по чёрному цвету и отсутствующей вышивке, незнакомец не жил особенно богато. — Простите, я вас не понимаю. — Шастун лишь сложил руки, надеясь защититься хотя бы так. Пускай он и должен был учить французский в Академии, не стал этого делать. Парню было неприятно оттого, что он должен учить язык знати. Наверное, странная установка, но так Шастун ощущал, что имеет право игнорировать их хотя бы изредка. — Море любите? — мужчина и бровью не повёл. Весьма странно, что он не проигнорировал. — Не обращайтесь ко мне на «вы», пожалуйста, это лишняя вежливость. — Парень вновь увёл взгляд. — А море и вправду люблю. Дворянинов Шастун не жаловал, и это обращение его жутко бесило. Антону всегда казалось, что они делают это без уважения. — Считаю это необходимым. — Мужчина подошёл ближе, остановившись рядом. Теперь он разглядывал пейзаж рядом с Шастуном. — Вы достаточно долго разглядываете морские пейзажи. — Можно подумать, что вы следите за мной. — Просто наблюдаю. — Дворянин вздохнул, кажется, улыбнувшись — Шастун не видел, ведь не хотел больше смотреть. — Вы, верно, художник? Антон сжал губы. Этот дворянин ему не нравился. — Да. Но я не то чтобы… известный. — А пишете хорошо. — Мужчина поправил ворот. Антон с вопросом в глазах взглянул на него. — Я видел ваши картины. — Конечно. — Парень старался говорить спокойно, несмотря на обновившиеся вопросы. Каким образом этот некто видел? Хотя, если точнее, как понял, что работы Антоновские? — Я бы хотел, чтобы вы написали портрет. Сколько вы обычно берёте? — Я беру? — Парень сделал небольшую паузу, скорее интуитивно. Что ответить? Назвать больше, чтобы дали меньше? Сказать нормально? Вообще ничего не говорить? В первый раз к нему обращался дворянин, ещё и так прямо. — Пятидесяти рублей будет достаточно? Или вы берете дороже? Шастун бы точно подавился, будь у него что-нибудь во рту. — То есть как? — Пятидесяти. — спокойно повторил незнакомец, не особо обращая внимания на шок Антона. — Более чем. — Парень неловко сложил руки, пока не до конца понимая, как реагировать. — Где я смогу вас найти? — Да я… я сам приду к вам. Вы только скажите время и место, а я буду. — Хорошо. Как я могу к вам обращаться? — Антон. Просто Антон. — Очень приятно, Антон.｡𖦹°
Шастун угадал, этот мужчина действительно был дворянином. Арсений Сергеевич Попов — именно это имя вывел новый знакомый рядом с адресом. Потом мило улыбнулся и, неловко проговорив «À bientôt», пошёл дальше рассматривать картины. Антон же так и остался стоять рядом со своими, периодически на них оглядываясь. Что так привлекло Попова? Среди стольких поистине прекрасных композиций отчего-то он сделал выбор именно на Антоновых. Может, как раз оттого, что парень брал недорого, Попова так заинтересовали картины? Он точно не шибко богатый и наверняка предпочитает экономить. Это было бы логичным. Теперь же Шастун стоял в квартире, точнее, её гостиной. Тут были камин, стол, пара стульев и довольно большое окно с выходом на балкон. Выглядело всё восхитительно: красное дерево, симпатичный фарфор везде, где только можно, а ещё до ужаса чисто. Здесь всё блестело от июньского солнца. Вскоре возвратился дворянин. В эту встречу он был одет иначе: фрак тёмно-синего цвета, на котором красовались серебряные пуговицы. Брюки мужчины были, на удивление, достаточно простыми. Определиться с позой было, что удивительно, непросто. Дворянин вечно переживал, что будет выглядеть странно или глупо, о чём говорил напрямую. Ему нужен был портрет, который запечатлит в это время и будет смотреться, так что Попов очень старался устроиться приемлемо. Честно сказать, Шастун не понимал, как мужчина это определял. Он вообще не понимал, почему Арсений так утруждается. Дворянин был красив, так что Антон бы очень удивился, если бы поза, в которой он сидел, портила его внешность. Остальную часть времени они провели в тишине. Шастун был слишком сосредоточен, а Арсений, наверное, не хотел мешать. Всё время обучения Антона учили рисовать сперва набросок, затем переводить на холст, а потом приступать к самому портрету. Но Шастун давно оставил такой вариант. Ему всегда казалось, что если он будет слишком долго стараться прийти к идеалу, то лишит картину души. Поэтому он работал сразу на холсте. Обычно на один портрет уходило по три-четыре сеанса. — Le soir approche, — вдруг сказал Арсений, но почти тут же себя поправил: — Вечереет. — Я уже заканчиваю. — Тут же проговорил Шастун. Пока что у него был лишь набросок. Среди этих линий, однако, уже можно было различить дворянина. Аккуратно лежали пряди вьющихся волос, пока что бесцветных. Нос был чутка приподнят, отчего смотрелся выразительно. Губы сложились в мягкую улыбку, хотя всё это время Попов не улыбался вовсе. Это уже было от себя, но выглядело всё равно чудесно, как казалось Шастуну. Арсению очень шла улыбка. Странно считать красивым дворянина, но отрицать очевидное было бы ещё более странным. — Я могу прийти к вам завтра? — Шастун начал собирать принадлежности, наконец посмотрев на Арсения. Тот мигом отвёл взгляд, смутившись. — Да, конечно. — Он поднялся и ненадолго застыл. Антон же уже успел убрать всё лишнее, начав двигать мольберт. Договор был о том, что для удобства картина будет и дальше у Арсения. — Не желаете чая? — Чай… — парень замялся. Попов казался приятным, но при каждом взгляде на него симпатия была примерно в той же мере, что и отвращение. Эта одежда, которая подчёркивала его глаза, французский, который звучал так нежно, что хотелось… чего-то. То ли заткнуть уши, то ли просить повторять сказанное ещё больше сотни раз. — Я не настаиваю. — Тут же постарался смягчить ситуацию дворянин, поджав губы. — А я не против. Ну… — это не повод побыть с Арсением подольше, это просто вежливость. Ничего более. — То есть я согласен. Дворянин кивнул и отодвинул стул у стола, очевидно, приглашая Шастуна. Тот без малейших сомнений присел. Кажется, Антон и моргнуть не успел, как перед ним стояла чашка. — Вы не торопитесь? — Мужчина сел рядом, но не настолько близко, чтобы Антон напрягся. — Ничуть. — Парень взял чашку двумя руками и сделал пару глотков. Арсений сощурился, кажется, считая глотки. Его, видно, что-то напрягло. — Не горячий? — Горячий… — Честно сказать, эта осторожность Арсения начинала напрягать. Дворянин словно боялся, что в любой момент Антон развалится. А как иначе объяснить эту бережность? — Горячий. Вот и поговорили. — Давно живёте в Петербурге? — Неожиданно даже для самого себя спросил Шастун. Он видел, как Арсению тяжело, так что решил, что такой вопрос сможет настроить его на более результативный диалог. — Около семи-восьми лет. — Дворянин заметно расслабился. — Как только обучение закончил, решил опробовать столичную жизнь. Сейчас я причислен к Министерству иностранных дел. Работаю с бумагами, rien de spécial. — Попов даже позволил себе небольшую улыбку. Что ж, стоит признать, что Шастун даже представить себе не мог, насколько она очаровательная. — А вы? Давно в Петербурге? — Всю жизнь. Родители отсюда. Отец служил в соборе, а матери рано не стало, я её не помню даже. Потом умер и отец. Они слабые здоровьем были. — Шастун говорил спокойно, но, взглянув на Арсения, поймал себя на том, что, наверное, говорит много лишнего. — Прошу простить, я задумался. — После этого парень сделал ещё глоток чая. — И где вы учились? — Попов посчитал нужным перевести тему. — В Академии художеств как раз, не доучился правда. Мне тогда было уже шестнадцать, а денег больше не было, пришлось бросить учёбу. Печально, конечно, но рисовать я не перестал. Вроде неплохо даже. — Как же? Tu dessines magnifiquement, je suis enchanté! — Попов, кажется, чуть ли не выскакивал в душе, судя по интонации. А потом дворянин замер, очевидно, в раздумьях над сказанным. — Ваше благородие? — Парень совсем не понимал, что случилось. — Ничего, je pensais justement, простите. — Попов выдохнул. — Могу кое о чём попросить вас? — Конечно. — Почему-то Антон проигнорировал французскую речь. Хотя тут скорее не проигнорировал, а постарался не вслушиваться. Из уст Арсения всё звучало как-то слишком хорошо и красиво, не как прежде. — Не обращайтесь ко мне… так титулярно. Просто «Арсений» будет достаточно. Мне кажется странным, что вы ко мне так обращаетесь. — Хорошо, я постараюсь.｡𖦹°‧
— Tu es très beau, — протянул Арсений, вдруг расплываясь в улыбке. Шастун поднял на него взгляд из-за мольберта, очевидно, требуя перевода. — Мысли вслух. — Допустим. — Шастун уже заканчивал. Давно завершил фрак и брюки, так что теперь оставались губы, волосы и глаза. Их парень всегда рисовал последними. Обычно к этому времени он уже понимал, что за человек перед ним, и мог нарисовать глаза так, как видел человека. А впечатление об Арсении успело сложиться. Арсений стал тем, кто ужасно быстро располагает к себе. Подозрения у Шастуна оставались, но стоило признать, что нравится Арсений ему больше, чем напрягал. Пускай они почти не разговаривали, его молчание было приятным. Но, если честно, с каждой такой приятностью он вызывал всё больше подозрений. — Как так вышло, что вы не знаете французского? — Арс немного наклонил голову, скорее инстинктивно. Шастун тут же кивнул своей, и Попов понял, чего от него хотят. — Принципиально не учил. Знаете… спорно отношусь к дворянам, а французский — их язык. — Понимаю. — Арсений вздохнул, но больше ничего не сказал. Вдруг Шастун зевнул, и в этот момент Арсений чуть ли не вскочил с места. — Вижу, вы устали. Значит, до завтра. Не стоит перетруждаться. — Попов немного отодвинул мольберт, дабы Шастун больше не мог до него достать, а затем указал на принадлежности. — Так скажем, доброй ночи. — Я… не понимаю. — Художник продолжал держать в руках кисть, пока не понимая, что произошло. — Вижу, что вы устали. Так закончим же завтра. — Мне всего пара минут, ничего серьёзного. — А вдруг так устали, что у меня нос будет кривым? Всё, домой, домой. Больше парень упираться не стал. Раз уж Арсений так хотел, чтобы портрет был таким идеальным, парень не станет возражать. И так переплачивают. — J'ai vraiment hâte de te voir demain, — Арсений, очевидно, хотел попрощаться, но Шастун нахмурился, так что мужчина заулыбался непонятно почему. — До завтра. — До завтра. — Лишь повторил Шастун, хмыкнув. У дворянинов, видимо, свои странности. ｡𖦹°‧ — Можете взглянуть. — Антон немного отошёл от картины, давая Арсению место. Дворянин не скромничал и достаточно быстро поднялся, смотря на творение. Шастун как-то инстинктивно вновь посмотрел на портрет. Парню казалось, что он вышел достаточно неплохим: здорово отражался свет на ткани, красиво смотрелись губы, так и чувствовалась их некая нежность и хрупкость. А глаза были прекрасны, правда. Конечно, не столь прекрасными, как у хозяина, но на холсте они смотрели действительно выигрышно. Этот голубой цвет получилось передать практически без искажений. По портрету можно было с уверенностью сказать, что на нём изображён хороший человек, но понять точно, было это правдой или нет, Шастун никак не мог. — Вы нарисовали мои родинки. — Вдруг после долгого времени рассматривания сказал Арсений. Антон действительно очень старался изобразить достойно эту россыпь родинок на шее и левой щеке. — Конечно, это ведь часть вас. — Просто… не могли бы вы убрать их? Портрет очень хороший, правда, вы простите мою грубость, но я бы хотел, чтобы их не было. — Зачем же? Вы без них на себя похожи не будете. Зачем он это делал? Всё время соглашался на любые прихоти, но здесь решил проявить характер? — Родинки к несчастью. Не хочется… чтобы их было видно. — Странный вы. — Но упираться Антон не стал, вновь взяв палитру и кисть. Закрасить ему ничего не стоило. — Я слышал всегда, что это знак дара или вроде того. — То есть как? — «Недостатки» — помощь Бога. Если чего-то не хватает, значит, вы получите чего-то больше. Я не считаю родинки недостатком, но зато вы получаете больше возможностей. — Парень уже замешал нужный цвет и был готов закрасить. — Тогда… — Арсений вдруг взял Шастуна за запястье, останавливая. — оставьте. Пусть будут. — Я вас не отговаривал, просто сказал, что вы… — Парень даже засмущался. — Ne fais pas ça, не нужно, оставьте и всё. Не думайте об этом, s'il te plaît. J'en ai trop dit. — Мужчина смущённо улыбнулся, опустив руку Шастуна. Краска с Антоновой руки пачкала чужую кожу, но дворянин не особо думал об этом. Первые пару секунд они так и стояли, держась за руки и с перепачканными пальцами, пока художник тихо не промолвил: — У вас руки грязные. — Peu importe. — Дворянин аккуратно провёл большим пальцем по тыльной стороне чужой ладони. Как-то неосознанно даже. Ему не казалось это чем-то странным, вот и всё. — Я надеюсь, когда вы говорите мне на французском, это не что-то обидное или… — Нет, что вы, наоборот, — Видно, Арсения радовала возможность говорить то, чего художник не понимал, ведь иначе его улыбка была непонятна. — Могу только сказать, что звучит красиво. Но зная французский, там могут быть самые скверные на свете слова за этой красотой. — Парень опустил глаза на сплетённые пальцы и, словно надеясь, что не услышат, тихо проговорил: — У вас руки дрожат. — О, простите. — Дворянин отстранился, сжав губы. — Как-то задумался и… — Я не говорил, что против. — Шастун пожал плечами, но, увидев удивлённые глаза Арсения, постарался исправиться: — Ну в смысле, что вы-то делайте, как хотите, я-то что. Ничего особенного. — Да. Да, конечно. — Попов отвёл взгляд на окно. У Шастуна же появилась возможность выдохнуть. Он понимал, что наверняка ведёт себя странно. — Вы ведь любите море, так? — Арс спрашивал аккуратно, словно не знал, что это действительно так. Получив кивок, он вдохнул, поправляя ворот. — Как вы смотрите на то, чтобы прогуляться рядом? Побеседовать или… — но альтернативы он не придумал, так что оставил фразу неоконченной. — Я согласен. — Кажется, художник ответил слишком резко. Парень мигом поправился: — Ну то есть я не против, конечно. — Антон неловко улыбнулся. — O-o, c'est incroyable, juste incroyable! — Дворянин опустил руки, но пока смотреть на Шастуна не решился. — Знаете, сейчас ночью светло… вы-то знаете. Может, вы бы… — Я не против. — Парень перебил, как-то неосознанно. Он тут же раскраснелся и рукой постарался показать, чтобы Арсений закончил. — Прогуляться этой ночью. — Но Арсений уже расслабился, смотря на смущённого Антона. — Tu es charmant. Почему Шастун вообще позволяет себе так резко отвечать? Это странно. Всё это странно. Перед ним дворянин, но ему не страшно. — Сейчас? — Сейчас. Но оба поняли, что хотели сказать.｡𖦹°‧
— Вы говорили столь заманчиво, что я забыл, насколько далеко нам идти. — Шастун вновь поднял голову, но оценить, сколько прошло времени, никак не мог, ведь солнце так и не опустилось. — Вас это тревожит? — Арсений шёл даже как-то слишком медленно, но, честно сказать, Шастун был не против. — Никак нет. — C'est bien. — Тихо проговорил тот, делая вздох. — Если я спрошу у вас, что именно вы обычно говорите на французском, вы ответите? — А вы попробуйте. — Дворянин поднял на Антона глаза, отчего тот смутился. — Ну вот сейчас. Что вы сказали? — C'est bien. — Очень забавно, Арсений. — Парень закатил глаза, на что получил улыбку. Но уже спустя пару секунд, видно, до Попова вдруг дошло. — Вы назвали меня по имени. — Извините, больше не буду. — Нет, я… — Он замолчал, поняв, как это звучит. — Я не против. Даже за. Просто… я неловко себя чувствую. Из-за того, как вы ко мне… — Как так? — То есть… Bordel, как же… — А вот это я понял. — Подал смешок Шастун. Дворянин тут же раскраснелся, поджав губы. — Простите, я позволяю себе лишнее. — Никак нет. Теперь вы стали мне ближе. Вы словно перестали быть фальшивым. — А до этого был? — Нет! Нет, конечно. Просто теперь я ощущаю, что с каждой минутой рядом с вами вы становитесь мне всё ближе и роднее. Ну в смысле… — Je comprends… — Арсений начал идти ещё медленнее, чем прежде. Взгляд опустился, дыхание стало тише. Шастун нахмурился, но, видимо, Арсений воспринял это иначе. — Ну то есть я понял. — Это я понял, на удивление. Знаете, с каждым днём и общением с вами я чувствую, словно понимаю всё без перевода. Не по смыслу, а по чувствам что ли. — C'est la même chose pour moi. — сказал он. И не стал переводить. Отчего-то Антон уловил суть и без этого. А они пошли дальше, плечом к плечу, да так близко, что Антон чувствовал тепло его руки, хотя они не касались.｡𖦹°‧
Солнце слепило посреди ночи, как это бывало, ну а Антон продолжал выписывать неизвестные слова. Прошло дней пять или шесть с той, другой ночи. И та другая ночь стала слишком весомой. Теперь стол был заполнен клочками бумаги, в которых было до ужаса много слов, транскрипций и других знаков, а дерево было запачкано чернилами, как и рукава Антона. Было одновременно и плохо, и хорошо, так что Шастун не понимал, что стоит делать. Лишь учил дальше язык. Язык, который обещал забыть. Как же сильно жизнь всё перевернула с ног на голову. Парень больше не виделся с Поповым. Портрет был окончен, так что поводов встретиться не осталось. Да, они были у моря, смотрели на воду, молчали. А потом вернулись к Арсению, где Шастун сделал подпись у картины, и разошлись. Было бы странным, если бы они остались, так? С чего бы вообще. Арсений запомнился. Слишком сильно. Антон мог позволить себе то, чего раньше не делал: он рассматривал его с особой осторожностью, позволял ему касаться себя и с удовольствием слушал эту речь. Отрицать не стоило: Шастун учил французский из-за дворянина. Чернильница полетела на пол. Парень тут же подскочил с места, надеясь спасти хоть что-то, но тщетно — она была пуста. — Bordel. — Тихо проговорил он. Но не из-за того, что французский стал для него привычным или из-за таких гневных чувств к чернильнице. Казалось, что хотя бы так он сможет быть ближе к Арсению. Хотя бы чуть-чуть.｡𖦹°‧
Июнь закончился, как и белые ночи. Теперь было куда теплее и спокойнее без этого света, однако спать спокойнее не выходило. Не спалось. Как бы рано Шастун ни лёг, мысли были заполнены французским и тем голосом, которым он слушал его тогда. Тем мужчиной с красивыми голубыми глазами и родинками на щеках. Арсением, который так неловко сжимал его руку в краске, не решаясь говорить на русском. Антон никогда так сильно не жалел о том, что не знал французского. Он знал теперь. Конечно, не идеально, но практика в подслушивании помогала. Оказалось, у парня отлично получается учить языки, если он того хочет. Картины теперь были другими, это точно. Он ходил на набережную, убеждая себя, что не ищет чужого взгляда. Глядел в воду, наблюдая тот же цвет. И врал самому себе, пробуя пейзаж моря. Оказалось, оно не застывает, если на него смотришь с целью нарисовать. Но всё равно получалось неплохо, ведь эти картины даже продавались. Антон не продавал дорого, а купцы и богатые крестьяне всегда хотели быть ближе к искусству, так что творчество Антона и такие покупатели сходились. Да и море любили многие, как оказалось. Парень привычно стоял на набережной с мольбертом. В руках кисть и палитра, а одежда почти не греет. Ветер не тёплый, но Антон не особо думал об этом. Пускай будет так: может, ощущая холод, он сможет передать его в пейзаже? — Tu as froid. — Вдруг слышится справа, и Шастун оборачивается. Арсений. Во всей красе. Фрак, брюки, даже кашне. — Доброе утро. — Антон неловко делает пару шагов назад. Дворянин смотрел столь пристально, что хотелось укрыться. — Вы замерзаете. — Настойчиво повторил он, после чего стянул с себя кашне. Не говоря лишнего, Попов надел ткань на шею Антона. — А вы… — А я не стою на ветру в одной рубашке, veuillez noter. — Дворянин лишь стал рядом. Очевидно, он ощущал себя так же странно, как Шастун себя сейчас. — Вы чего-то хотели. — Нет. Просто хотел постоять рядом со старым знакомым. Если вы не против, конечно. — Никак нет. — Парень вновь взял кисточку ровнее, начав выводить линии. — Délicieusement. — Проговорил Арсений как-то грустно. Шастун не обратил на это внимания, продолжая задумчиво рисовать. — Si seulement tu savais à quel point tu m'as ensorcelé. Антон замер. На мгновение, или пару. Слова, которые он когда-то учил ночами и мечтал сказать сам, теперь звучали его голосом. Голосом, который так манил за собой. Глаза забегали по холсту, а губы как-то интуитивно сложились в одно слово: — Réciproquement.
