холодное лето 1944-го

Зима 1943 была последней в короткой и несчастливой жизни Пик Фингер. Она была дочерью немецкого генерала Вермахта, и как у всякого ребенка с подобным отцом, ее существование напоминало больше жизнь рядового солдата: один большой распорядок дня. Ее утро всегда начиналось в 6. Она вставала по будильнику, открывала глаза и тут же поднималась с кровати, будто до этого и не спала. Быстро заправляла постель, ровно без единой помятости и отвратительной неровности, взбивала подушку и сразу же уходила в ванную комнату. Умывалась и принимала душ не более 15 минут — нерасторопность не допускалась в ее графике. Спускалась завтракать, где нянечка уже приготовила и подала овсяную кашу, бутерброд на черном хлебе с сыром без масла и несладкий чай. Дальше — как и всегда — домашнее образование: обязательно расовая теория и идеология, немецкий, редко английский язык и литература, история Германского Рейха, игра на фортепиано, легкая атлетика и гимнастика. В конце дня разрешался короткий променад, обязательно с сопровождением, не больше часа на чтение перед умыванием, а после сон ровно в 10 и ни минутой позже. Не было места в жизни Пик такой несусветице, как развлечения, свободное время, искренняя дружба и любовь. Всё это обязательным образом помешало бы ей стать достойной арийкой, приличной будущей женой и матерью. Отец подобную чепуху настрого запрещал. И все же порочная, недопустимая любовь в ее жизни случилась. И была она как противная заноза в пальце, как неровно заправленное одеяло, как сбой в расписании дня. Неприемлемая и абсолютно желанная. Может, всего этого бы и не произошло, не отправь Пик однажды письмо на восточный фронт молодому обер лейтенанту. Письма — вещь тонкая. Они могут хранить в себе нечто трепетное, тайное и непременно важное. В письмах Екатерина Вторая завела дружбу с Вольтером, матери каждый день пишут сыновьям на войну, в легких романах, которые тайком читает Виктория*, через письма общались возлюбленные. Пик видела письма лишь иногда. В те редкие моменты, когда отец ей позволял остаться в своем кабинете, она могла увидеть, как он разрезает ножом конверты, вдумчиво со строгим взглядом (хотя, по правде, взгляд у него всегда был такой — леденящий и пугающий) читает письма от абсолютно важных личностей. Сама Пик никогда никому писем не писала, ни с кем по перепискам не общалась, да и с кем бы ей было общаться, кроме учителей, нянечки и, очень изредка, Бертольда, Райнера и Энни. Свое первое письмо она написала как раз зимой 1943-го года, в холодный и простуженный конец декабря. Тогда отец позволил ей выйти с детьми высокопоставленных партийных функционеров в театр, посмотреть премьеру одной очень популярной пьесы. Там ей и посчастливилось, хотя, смотря с какой стороны посмотреть, встретить обер лейтенанта. Увиделись они мельком, однако той нежности и тоски она не замечала во взгляде ни у одного арийца из всех, которых могла когда-либо встретить. Приглянулся Пик не только его взгляд: во всем его виде, даже в том, как сидела на нем его парадная форма, было что-то захватывающее, из-за чего сердце пропустило пару добрых ударов. Бенуар, в котором он сидел, располагался недалеко от места, где, возвышаясь над всеми, как и подобает, сидела Пик с двумя хмурыми ребятишками. Стоило ей перевести глаза чуть влево, тот тут же она наткнулась на изучающий, явно довольный увиденным, взгляд молодого офицера. А Пик, не привыкшая ко вниманию от мужчин, разве что предвзятому и жестокому — от отца, растерялась и с бесстрастным лицом перевела взгляд на сцену. Больше глаз в левую сторону она не отводила. В антракте ему удалось выловить ее, когда Фалько и Габи были слишком увлечены мороженым в буфете. Пару секунд, и на ее предплечье оказалась крепкая рука, мужчине ничего не стоило ухватить миниатюрную девушку и спрятать за большой колонной, подальше от людских глаз. Колючий и сильный аромат мужского одеколона ущипнул за кончик носа и прокрался в душу. Лейтенант хитроумно прикрыл низенькую Пик своей широкой грудью, и теперь за его спиной никто бы не смог её увидеть. И даже если заметят уединение влюбленной парочки, не признают в девушке дочь генерала. Ведь позор — незамужней с таким положением оказаться в объятиях военнослужащего мужчины! Пик, пристыдившись, поджала губы и с покрасневшими щеками отвернулась. Лейтенанта это здорово развеселило. — Прошу простить меня за такую дерзость. Видно, Ваша красота вышибла мне все мозги. Позволит ли очаровательная фройляйн узнать ее имя? Голос тяжелый, дерзкий и полный ребячества. С Пик так нагло могли говорить разве что Райнер и Энни, когда никто не слышал. Следовало бы оттолкнуть нахала, поставить на место, разграничить статусы и скорее вернуться к детям. Отец бы одобрил такое решение и тут же жестоко отчитал за то, что Пик позволила себе оказаться в подобной ситуации. И она уже порывалась горделиво вздернуть подбородок, посмотреть на лейтенанта со всем презрением, но вместо этого неловко нахмурилась. Не она ли мечтала, чтобы в жизни наконец настали перемены? А если это единственный шанс получить внимание от подобного мужчины? — Пик Фингер. — Ни капли женского очарования не прозвучало в ее голосе. На секунду, лейтенант подумал, что перед ним не симпатичная девушка, а рядовой солдат. Он хохотнул и неверяще вскинул брови. — Дочь того самого? Вот так повезло мне в этот чудный вечер! Многие лишь слышали о единственной дочери Карла Фингера, который был известен своей извращенной жестокостью. Пик он лишний раз на людях не показывал, в лицо её знали те немногие вышестоящие личности и их дети, которых изредка приглашали в дом генерала. Именно с его дочерью должен был обручиться молодой обер лейтенант, в верхушке все об этом прекрасно знали. Мысли о ней были, честно говоря, не самые хорошие: наверняка, гадкий утёнок, без капли сексуальности, свойственной каждой женщине. Реальность оказалась приятной. Пик, пусть и была низкого роста, очевидно, не в отца, зато стройной и с очаровательным бледным личиком. Волосы смоляные, густые и вьющиеся на конце, а глаза черные и бездонные. Все заядлые романтики в таких уже давно бы утонули. Но лейтенант романтиком не был, он не любил тонуть, но любил преодолевать высокие волны в шторм. — С вашего разрешения представлюсь. Порко Гальярд, — молодой человек слегка наклонился и взял маленькую руку Пик в свою, мощную и шершавую, подтянул к лицу и оставил совершенно нежный, пустивший ток по всей коже, поцелуй на тыльной стороне ладони. О Гальярдах знали практически все в верхушке Берлина из-за высокого аристократического происхождения главы семейства, престиж добавляли боевые заслуги старшего из двух сыновей — Марселя. Около трех месяцев назад тот погиб под Киевом, отправившись на фронт вместе с Порко. Марсель ушел героем, вынудив младшего вернуться, пусть и с почетным для молодого возраста званием, но побеждённым. Отец, услышав о трауре Гальярдов, ходил хмурым и еще более недовольным, чем обычно. Пик все еще не понимает из-за чего. Что разозлило Карла Фингера больше: смерть, возможно, будущего зятя или вернувшийся с поражением Порко. И все-таки тень позора не легла на их семейство. Старший Гальярд всё ещё пользовался уважением в высших кругах, часто появлялся на собраниях и проводил вечера с партийными функционерами. Но сейчас, смотря на собранного и абсолютно уверенного в себе обер лейтенанта, Пик не могла понять, как сильно отразилась на нем потеря старшего брата. У нее самой никого ближе отца не было, но она не знает, как отреагирует, когда он, рано или поздно оставит её. Ведь когда родители умирают, обычно по ним плачут. А что делать, если умер человек, родившийся из того же чрева, что и ты? Как расстаться со второй половиной сердца? — Возможно, уже слишком поздно, но не сделать этого я себе не позволю. Прошу, примите мои соболезнования. Порко, отпустив руку Пик, выпрямил спину еще пуще, будто стоял на построении, и посмотрел на нее с непривычной теплотой во взгляде. Ответ на все вопросы нашелся сам собой, да и не сильно далеко прятался. Вот же, на поверхности: вместе с Марселем от Порко ушла самая большая часть его жизни. Не смирился за 3 месяца, не смирится и до конца дней. Сколько же всего носит вместе с собой лейтенант? — Ваш отец уже выказал свою скорбь, за что я ему премного благодарен. — Пик не верит. Точнее, не представляет, как слова отца могут произвести хоть какой-то положительный эффект. В сказках и то достоверности больше. — Я не смогу сказать что-то более достойное чем он. Прошу прощения. Порко закатывает глаза и машет рукой, тут же пряча ее за крепкой спиной. Он тихо смеется, а Пик точно знает, что ничего приятнее этого смеха в своей жизни не слышала. Глаза завороженно смотрят на легкую ухмылку на губах лейтенанта. Гальярд словно родился и вырос вовсе не в Берлине. Немцы такими не бывают. — Что бы вы не сказали, это будет приятней, чем то, что может сказать ваш отец. Вы уж простите, но между вами ничего схожего вовсе нет. Такие слова определенно бы оскорбили отца Пик. Гальярду не следует отзываться так о нем в публичном месте, при своем положении, да к тому же перед его дочерью. Но Порко не боится говорить о генерале именно так, и Пик внезапно начинает видеть в нем что-то родное, нечто схожее в одинаковом презрении Карла Фингера. Доверие между ними появилось очень странным образом. Порко ухмыльнулся шире, зрачки загорелись интересом и лукавством, свойственным всякому лису. — Пик, Вы покорили меня. Хотел бы я пообщаться с вами подольше. Непонятная тоска прозвучала в голосе обер лейтенанта. Никто не грустил без Пик, даже Энни, Райнер и Бертольд — ее единственные не чужие люди. Но зачем грустить, если и Пик нуждается в разговорах? Хоть с кем-нибудь, кто никак не связан с Карлом Фингером. — Почему Вы говорите так, будто это невозможно? Порко досадно выдохнул, но выставил грудь колесом, весь загордился и придал лицу напускной важный вид. Как он напоминал Пик павлина! — Мой дорогой отец отправляет меня на восточный фронт. Хочет, чтобы я вернул ему и нашей семье честь. Наши бравые солдаты пойдут под моим командованием. Пик поджала губы. В прошлый раз подкрепление на Днепр шло под командованием Марселя Гальярда. Что, если с Порко они общаются в первый и последний раз? Тронет ли ее душу гибель лейтенанта? — Ну-у-у же, госпожа Фингер, не смотрите на меня таким поникшим взглядом. А то ведь подумаю, что уже оплакиваете меня. Гальярд шутил, но голос был невеселым. Дураку ясно, вспоминает с каким провалом вернулся в Берлин. Неужто тревожится о том, как Пик смотрит на его поражение? Глупость и несусветица. Это ведь совсем не важно. — Вы ведь едете туда не ради реванша. Хотите отомстить за старшего брата, я права? — шепчет Пик, не зная куда деть свой взгляд. Смотреть в глаза, как и подобает, просто невыносимо сложно. Она смотрит на его плечи, которые тесно обхватывает ткань парадного костюма. Взгляд Порко поменялся. Он потерял игривость и веселье, стал глубоким, удивленным. Будто впервые Порко кто-то понял без слов. Это не так сложно, на самом деле, понять кого-то. Нужно всего лишь обладать, пусть самым маленьким, но сердцем. Сердце. Товар, которого практически не сыскать на немецком рынке, потому что своих покупателей у него практически нет. — И я отомщу, разумеется. — Голос у Порко тяжелый, обреченный. Он не может не отомстить. Никому не известно, как много значения имел в его жизни Марсель. — Вот что, госпожа Фингер. Напишите-ка мне письмо, будьте так добры. А как вернусь, так мы встретимся при более приятных обстоятельствах. И мне не придется красть вас у детей, за которых вы несете ответственность. Порко кивает чуть в сторону, Пик смотрит туда же. За одним из столов сидят непоседливые ребята. Габи пытается измазать Фалько мороженым, грозно глядя на него, пока мальчишка не может сдержать смеха. Габи Браун и Фалько Грайс, пожалуй, самые избалованные дети во всем Берлине. У Пик сердце сжимается от счастья за них. Хоть у кого-то украли детство только на половину. Девушка поворачивается к Порко и кивает. Конечно же, она напишет. Уж что-нибудь да придумает. Она смотрит в его глаза и со всей надеждой в голосе говорит: — Вы только вернитесь. Лейтенант снисходительно улыбается и снова берет руку Пик в свою. Губы снова находят нежную кожу в поцелуе, а зеленые глаза не отрываются от хмурого и печального взгляда двух черных пятен. Порко прежде никогда не видел таких нежных и одновременно грустных глаз. — Вернусь, будьте уверены. И он уходит, теряясь в толпе. Люди медленно расхаживают по красным коврам: мужчины в парадных костюмах улыбаются, ведут дам в вечерних платьях под руки, шепчутся обо всём, о чем о только могут, чокаются бокалами с шампанским. Здесь их война не касается, пусть и политики в их разговорах до тошноты слишком много. Пик стоит возле колонны в привычном одиночестве, только глядя на всех вокруг потерянным котенком. На языке послевкусие, на руке остывает след чужих губ, а сердце бешено колотит в грудную клетку. Пик хочется шикнуть на него, пригрозить пальцем, чтобы унялось. Она возвращается к детям, садится рядом с ними и тут же тянется за салфеткой. Габи все-таки измазала Фалько мороженым. Тот хмурится, не в силах скрыть румянец на своих очаровательных бледных щечках. Пик уверена, мальчишка влюблен в маленькую Браун. — Генерал Фингер убьет тебя, если узнает, что ты шепчешься по углам с мужиками. — Говорит Габи с довольным лицом, засовывая очередную ложку шоколадного мороженого в рот. — Даже если это Порко Гальярд. Пик поджимает губы, вытирает сладкие капли с лица Фалько и сжимает салфетку в руках. Габи растет будущим диктатором. Маленькая дрянь. И почему юный Грайс постоянно с ней таскается? Точно влюблён, никак иначе. — Не говори с набитым ртом, Габи, это неприлично. И слово “мужики” не должно быть в твоём лексиконе. Тем более, когда ты говоришь о Гальярде. Габи закатывает глаза и замолкает. Пройдет несколько лет, и Пик больше не сможет отчитывать ее за манеры. Вот тогда-то девчонка и отыграется! Но сейчас из-за крайне грустных стечений обстоятельств (зубы не доросли), ей приходится слушаться и уважать Пик. Отец Габи будет зол, если узнает, что его прелестнейшая малышка так ведет с себя с дочерью Карла Фингера. Официант подходит к столу, чтобы забрать грязные креманки и несколько купюр. Фалько подскакивает первым и бежит к выходу из буфета, Габи, чуть погодя, несется вслед за ним. Оба ребенка плевать хотели на этикет в общественных местах. Пик встает следом и направляется за ними к зрительному залу, тяжело, совсем тихонько вздыхая. Выдай она нечто похожее на людях в раннем возрасте, нянечка по приходу домой тут же бы доложила об этом отцу, причитая и приукрашивая факты. Порка ремнем, лишение ужина или вечер, проведенный, стоя на коленях – наверное, что-то из этого ждало бы маленькую девочку. Но Пик ничего такого в своем детстве не вытворяла, не носилась, детей, с которыми росла бок о бок, мороженым не мазала, брань в своей речи не допускала. Еще в малом возрасте ей доходчиво объяснили, что ее ждет, если расстроит отца. Возле широкой лестницы их встретил капельдинер*. Слегка поклонившись, он указал рукой и тихо попросил следовать за ним. Он снова довел их до ложа и тут же исчез. Фалько и Габи, никак не способные найти общий язык, толкались и пихались, пытаясь наконец усесться. Пик со вновь колотящимся сердцем села в кресло и, не двигая головой, покосила взгляд влево. Порко уже сидел на своем месте и вел разговор, кажется, с майором одного из батальонов. Он не бывал в доме Фингеров, иначе девушка тут же бы его узнала. Но это было и не важно. Порко, сидевший лицом к майору, совсем не видел Пик. В груди неприятно кольнуло, но она вынудила себя отвернуться. Нечего из-за мелочей так морочить голову, забивать ее неважными делами. И все-таки получить еще хоть каплю внимания от лейтенанта хотелось. Было уже вовсе не до пьесы. Тут в душе Пик разворачивалась еще одна вторая мировая между правилами, желаниями и надеждами. Девушку бросало то в холод, то в жару. Она то отводила взгляд к Порко, то вновь заставляла себя посмотреть на сцену или на детей, но снова и снова косила взгляд не туда, куда нужно было. Ужасное, оказывается, чувство, когда ждешь внимания от мужчины, но так его и не получаешь. Пик совершенно оно не нравится. Поджав губы и сидя в раздумьях, она и не заметила, как майор исчез из ложа, позволив лейтенанту досмотреть пьесу. Но и тому было вовсе не до нее. Освободившись от неприятной компании, молодой человек наконец мог насладиться чем-то в тысячу раз интереснее, чем позор арийской культуры. Хмурая, чем-то недовольная фройляйн, никак не находящая себе места — вот уж точно, услада для глаз Гальярда. Он подпер голову рукой, разместив локоть на барьер из белого мрамора, и взгляда от нее больше не отрывал. Было незачем, Пик будет покрасивее всего, что может предложить ему этот театр. А девушка, повернув голову, уже по привычке, без задней мысли, испуганно распахнула глаза, наткнувшись взглядом на расплывающуюся ухмылку. Прекрасная госпожа Фингер. Очаровательная в своем смущении, которое она так старательно пытается скрыть, в своей короткой, сдержанной улыбке. Но радость от этой переглядки бессовестно сдают черные глаза. И все-таки Порко не прочь в них даже немного утонуть. Пик не выдерживает зрительного контакта, отворачивается и что-то спрашивает у Фалько Грайса. Можно только представить, какой же повод она нашла, лишь бы отвернуться, только бы не смотреть Порко в глаза. В сердце обер лейтенанта закрадывается непривычная ему тоска. Впервые он жалеет о своем уходе. Впервые его кто-то может ждать здесь, в Берлине. Чувство странное и новое, но греющее молодую, неопытную душу. Сложись обстоятельства иначе, Марселю бы досталась самая хорошенькая из всех невест… Ни Пик, ни Порко так и поняли, о чем была вся постановка. Сидя на заднем сиденье черного Horch 901, девушка пыталась понять всю суть сюжета, внимательно слушая детей. Вдруг нянечка или отец спросят? Отговорку, что так сильно отвлекло ее от пьесы, найти не выйдет. Габи, размахивая руками и корча рожицы, говорила что-то о двух друзьях, одном билете и какой-то хитрой девушке. Фалько подсказывал, исправлял названия и, то и дело, не сводил взгляда с маленькой Браун. Пик улыбается, но руки трясутся от плохо скрываемого волнения. Сейчас шофер отвезет детей к их семьям и последним делом госпожу Фингер домой. А дома ждет Хильдегарда со своими расспросами и навязчивой, абсолютно фальшивой заботой. Она снимет с плечей Пик пальто, отправит мыть руки и скажет, что ужин… Пик смотрит на часы на левой руке. A. Lange & Sohne*, дорогая игрушка, подаренная отцом на 20-ый день рождения ради престижа и только, показывают без пяти минут 7 вечера. Значит, ужин через час. После ужина она закроется в своей комнате (если бы еще у этой старухи не было ключей от всех комнат, кроме отцовской), напишет письмо, после чего попросит у отца разрешения отправить его на восточный фронт. Если письмо дойдет за 5 дней, оно как раз успеет попасть к прибытию Гальярда. План точный, зависящий от множества факторов и условностей, но у Пик иного быть и не могло, с ее-то положением. Она должна будет отпроситься с утренней тренировки, заглянуть на почту, а после как раз успеет… — Габи, твой брат ведь возвращается завтра с западного фронта? — Фалько прислоняется к окну и смотрит на девочку своими большими зелеными глазами. У Порко практически такие же. Райнер Браун был сыном генерала-лейтенанта, очень уважаемого человека в военных и светских кругах. Если Карл Фингер и прославился своей жестокостью и высоким происхождением, то Гельмут Браун — количеством крестов и медалей на военном мундире и горячей рукой, которой он управлял на поле боя. Схожее между ними было лишь одно: псовая, непоколебимая верность Фюреру. Вероятно, только из-за этого отец все еще позволяет Пик водить какую-никакую дружбу с Райнером. Габи была его младшей двоюродной сестрой, души в которой не чаяли лишь трое человек: сам Райнер, ее отец и Фалько из-за его юношеской влюбленности. Кем был отец Габи? Да так, всего-навсего Гауляйтер*. Пик уверена, если бы не семья девочки, она давно бы ее утопила, как когда-то в детстве котенка. Девушка мотает головой и жмурит глаза, когда Фалько теребит подол ее юбки и зовет уже в который раз. — Что такое? Фалько улыбается, выпускает ткань из рук и с самым сладким на слух голосом отвечает: — Мы тебя уже сотню раз звали, а ты не отвечала… Габи спрашивает, пойдешь ли ты завтра встречать Райнера. Пик и Райнер ровесники, росли вместе, с того времени сохранилось множество воспоминаний об их шалостях. Девушка все еще помнит, как в детстве друг ловил лягушек и пугал ими Энни. Та их боялась до жути, смешно кричала и веселила своими орами Бертольда. Пик никогда не участвовала в этих играх. Она сидела рядом, смотрела, по-скромному улыбалась, но никогда не помогала Райнеру, не защищала Энни и не смеялась вместе с Бертольдом. Такой вот сторонний наблюдатель. Друг, не чувствовавший себя частью чего-то целого. Ребенок, панически боявшийся, что где-то за углом стоит нянечка и подсматривает, а потом уведет Пик домой и все доложит отцу. Тогда Пик закроют в своей комнате на ключ и жестоко отчитают за то, что у нее могут быть свои секреты и друзья. Она без лишних слов кивает, и Фалько радостно хлопает ладонями, спрашивая: — А Энни с Бертольдом придут? Пик вспоминает ребят и коротко кивает. Конечно же они придут. Они ведь друзья. Всегда ими были. Будут ли дальше? Девушке остается только хранить крохотную надежду. Радости Фалько нет предела. Он машет Габи на прощание, когда перед ней открывает дверь шофер и передает в руки гувернантки. Машина трогается, а юный Грайс тут же притихает. Пик косит взгляд на него, чуть опускает голову и касается ребром ладони еще щеки. — Чего ты приуныл? Завтра снова встретитесь. Лицо Фалько загорается красным, будто спелый помидор. Он мотает головой, машет руками, тараторя: — Нет-нет-нет! Дело вовсе не в этом… Просто, понимаешь… Пик прикладывает кулак к губам и тихо смеется. Мальчик проживает свою первую любовь, и как ей жаль, что избранницей стала именно Габи Браун. Она же его задавит. Но нет ничего прекраснее этого блеска глаз, этих розовых щечек и самой нежной улыбки. Фингер о таком могла только мечтать. — Не переживай, я все понимаю. По тебе, знаешь ли, все прекрасно видно. Что-то меняется во взгляде Фалько. Будто всего за короткий миг он перестал быть одиноким в этом большом мире, будто обрел родственную душу, единственного человека, способного встать на его сторону. В его глазах Пик — идеал женщины. Она красавица с добрым сердцем, наделенная мудростью и безграничным спокойствием. Идеализированный образ, что уж сказать. Но нельзя забирать у ребенка самое ценное — чистую веру во что-то хорошее. Тем более, у ребенка, которого окружает почти все самое плохое. Наверное, сейчас Пик стала еще лучше в глаза Фалько. Она теребит его волосы и улыбается так, как улыбается всякая старшая сестра, узнав о маленьких победах младшего брата, и шепчет, прикладывая палец к губам: — Это будет наш с тобой секрет. Фалько не в силах что-то ответить. Смелости у него хватает только на то, чтобы пару раз кивнуть и смущенно улыбнуться. Он не перестает улыбаться Пик, когда выходит из машины и машет ей на прощание, перед тем, как скрыться в большом здании, в доме Грайсов. Машина трогается, медленно движется до нужного адреса, а вот сердце Пик начинает стучать быстрее от страха. Тревога подкатывает к горлу, засядет там надолго, не уступив место ужину, и будет сопровождать вплоть до закрытой двери кабинета отца. Дорогу домой Фингер знает наизусть. Каждый поворот, каждый угол дома, стоявшего возле дороги, каждый куст и каждый фонарь. Вот улочка, вот еще одна, а руки все больше дрожат, дыхание все тяжелее, губы ловят воздух, и вот те самые ворота. Водитель выходит из машины, почтительно открывает перед госпожой дверь и подает руку, а она ни живая, ни мертвая. Случайностью и удачей она не подает виду, когда назойливая нянечка снимает с ее плеч пальто, велит идти мыть руки и уходит на кухню. Если Пик удастся держать лицо перед Хильдегардой, она посчитает это маленькой победой. Та с противной, такой слащавой улыбкой ставит на стол тарелку с картофельным супом, от которого исходил густой пар, и нарезку из нескольких видов хлеба. Пик, взглянув на ужин, едва сдержала приступ рвоты. Если она положит хоть одну ложку супа в рот, то тот отправится прямиком обратно на стол. Есть невыносимо, хочется скорее уйти с глаз нянечки и запереться в комнате. Девушка смотрит на женщину, моющую посуду, и замечает рядом с ней пустой поднос. Видно, отец уже отужинал и сейчас занят документами в своем кабинете. — Отец сейчас у себя? Хильдегарда не сразу отвечает. Дрянная ее привычка, молчать и выжидать перед ответом. Что бы старуха не делала, Пик это ужасно выводило из себя. Ее эти клетчатые юбки в пол, давно вышедшие из моды, нелепый пучок волос на голове, приторная улыбка, любопытство, которому никогда не бывает конца. Само существование Хильдегарды раздражало. — Господин генерал занят работой. Тебе что-то от него нужно? Так Пик ей и сказала. Она заставляет себя проглотить пару ложек супа, но к хлебу не притрагивается. Горло предательски хочет вытолкнуть все наружу, но девушка заставляет себя сжать губы. Она молчит еще дольше, заставляя Хильдегарду обернуться и посмотреть на нее. — Мне есть, о чем поговорить со своим отцом, — холодно, жестко и бескромпромиссно. Ни на какие другие вопросы Пик отвечать больше не будет. Она протирает губы салфеткой, поднимается и задвигает стул. — Спасибо за ужин. И больше не ждет ни минуты, тут же уходит и поднимается на второй этаж, чтобы скрыться в своей комнате. Тревожность, из-за которой тряслись руки, сменяется незнакомым до этого волнением, предвкушением чего-то важного, особенного. Настольная лампа сегодня горит каким-то другим цветом. Стул и рабочий стол ощущается совсем иначе. Даже черная перьевая ручка в руках Пик лежит по-новому. Все это будоражит душу, листок белой бумаги перед ней стал вырисовываться в Дорогой Порко, Как вы и просили, пишу Вам письмо. Надеюсь, дорога выдалась легкой, без всяких ненужных происшествий. Зима в этом году выдалась холодной, легко простудиться, а от этого переживаний за Вас еще больше. Одно радует, окончание войны не за горами, очень скоро Вы возведете нашу великую страну на мировой пьедестал и вернетесь домой с победой. Пусть так все и случится. Я хочу, чтобы вы знали, что я непременно буду ждать Вас. Я совсем одна. Простите мне мои нелепые откровения, но едва ли хоть кто-то понял бы меня также, как это смогли сделать Вы всего за какой-то короткий разговор. Я уже бесконечно тоскую по Вам. Столько разговоров мы могли бы провести вместе, столько времени и внимания я готова отдать лишь Вам одному. Прошу, сдержите свое обещание и вернитесь поскорее. Искренне Ваша Пик Фингер Готово. Запечатывать нельзя, пока отец не проверит и не одобрит письмо на отправку, поэтому Пик складывает его всего раз и не сразу поднимается со стула. Наверное, те же эмоции, что и она сейчас, испытывают обвиненные перед расстрелом. Их руки скованны отнюдь не наручниками, воздух из легких воздух уходит с поразительной скоростью, ноги подкашиваются, они тонут в собственном страхе и воспоминаниях о прошедшей жизни. Кажется, что наказания можно избежать, что должен быть хоть какой-то выхода, но всё вокруг кричит только о том, что спасения нигде нет. Выходить из комнаты, держа трясущимися пальцами не страшно, намного страшнее идти к отцовскому кабинету. Пик хочется забыть про эту ужаснейшую идею, как можно быстрее сбежать, смять и сжечь письмо, забыв про Гальярда. Но она ведь обещала. Не может же она всю жизнь прожить в безмолвном подчинении отцу. Хотя, по правде говоря, может, и она должна. Но те зеленые глаза, всплывающие в голове, как только она закрывает свои, ей этого не простят. Его отправляют на фронт, Порко может не вернуться, и они больше никогда не заговорят, а у Пик не хватит сил просто спросить у отца дозволения отправить Гальярду одно жалкое письмо? Давай же, Пик, разве это так сложно? Вот, дверь перед тобой, нужно всего лишь постучать и потянуть за ручку. А что же будет, если он откажет? Попросить завтра Энни или Бертольда отнести письмо? Нет, нельзя, Энни контролируют в общении с мужским полом еще сильнее, лучше Бертольда. Да, она попросит о помощи Бертольда… А может, Райнера? Вот он точно не откажет ей в просьбе. В кабинете слышны шаги, шелест бумаги, сердце замирает. Отец ее услышал? Знает, что она здесь и усмехается над ее нерешительностью? Пик нужно срочно уйти… Кулак стучит три раза. Она не успела подумать, рука сама поднялась и сделала непоправимое. Путь назад пропадает, когда отец тихим басом говорит короткое: — Входи. Отец ненавидит, когда к его времени относятся без должного уважения, поэтому Пик не заставляет себя ждать. Она открывает тяжелую дверь и тут же юркает внутрь комнаты, заперев ее. Карл Фингер не мог говорить о чем-то серьезном, если в помещении открыта дверь. Это одно из первых правил, которое Пик узнала, знакомясь с этой недоступной, запретной зоной дома. Она помнит, как выглядел этот деревянный стол, на ножках которого вырезаны фигуры каких-то греческих богов, когда ей едва стукнуло 6. Она была сильно ниже, поэтому ей приходилось вставать на несколько шагов назад от него, чтобы отец, сидящий всегда в одной и той же позе: со сложенными руками и упирающимися в поверхность стола локтями, мог буравить ее тяжелым взглядом. Потом это стало правилом. Она всегда стояла с идеальной ровной спиной, с руками за спиной, будто на построении, в нескольких метров отца, вечно напоминая себе о том, как далеко родитель от нее. Тревога, гоняющая кровь по венам с поразительной скоростью, осталась даже сейчас. Огромное количество воли нужно было приложить, чтобы смотреть отцу в глаза на протяжение нескольких часов. Кабинет все равно, что место для пыток. Она стояла от часа на одном месте, не имея права двинуться ни на сантиметр, пока отец занимался документами, абсолютно игнорируя дочь в качестве наказания. Бывало, Пик кротко озвучивала какую-то просьбу и практически всегда получала отказ. Папина дочка, вот уж точно. Почему-то на ум сразу пришла Габи. Нужно было ли ей хоть в раз жизни дрожать перед дверью, решаясь выпросить у отца очередную куклу? Что уж говорить… Пик в чем-то очень завидовала маленькой Браун. Снова все то же место, на котором, наверняка, остались следы туфелек 36-го размера. Руки за спиной, спина ровно 90 градусов, взгляд на отца. Теперь можно начать разговор, но отец вдруг поднимает голову и спрашивает совершенно без интереса: — Как прошел поход в театр? Едва ли Карла Фингера интересовала пьеса. Пик оказалась там только, потому что ее попросили сопроводить детей. Взгляд мужчины холоден, пробирает до костей. У висков появились седые волосы, их проблески виднеются и у макушки. Но даже с возрастом жесткую хватку генерал не потерял, наоборот, она только сильнее набирала оборот. — Габи и Фалько остались довольны. О пьесе оба высказались положительно, — рапорт, не более того. Прочих эмоций отцу и не нужно. Он коротко кивает, не сводя взгляда с дочери. Не опозорила его честь и фамилию перед детьми вышестоящих лиц. Наверняка, упал камень с души генерала. Пик незаметно набирает воздуха в легкие, протирает пальцы о вспотевшую ладонь и с безэмоциональным голосом отчитывается: — Во время антракта ко мне подошел Порко Гальярд. Мы провели беседу, он рассказал мне о том, что совсем скоро отправится на фронт… — Уже завтра, — перебивает ее отец. Пик кивает и, выдержав паузу, продолжает. — Он попросил меня отправить ему письмо, чтобы не потерять связь. Я прошу у тебя разрешения, а также, чтобы ты проверил то, что я написала Гальярду. Хмурые брови отца вздымаются вверх, будто тот в самом деле удивлен. Он всплескивает руками и качает головой. Это, пожалуй, самое большое проявление его эмоций за прошедший год. — Пик, ты в первый раз оправдала все вложенные в тебя силы и время. Унижение, никогда не похвала. Просыпаясь каждое утро в своей постели, Пик должна знать, сколько денег отец потратил на ее образование и статус, сколько стараний было приложено, чтобы скрыть все изъяны и недостатки единственной дочери, сколько всего их семья потеряла с рождением Пик. Она не имеет права знать о своих недостатках, достоинствах и преимущества. Пороки, неровности — вот что должна держать в своей некрасивой голове Пик Фингер, чтобы спрятать и зачеркнуть их. — Охмурить Гальярда? Я думал, мне снова придется унижаться перед его отцом, лишь бы его сын согласился принять такую невесту. Брак подобен сделке, где всему своя цена. Средневековье давно ушло из жизни, но никак не из голов правящей элиты Третьего Рейха. Пик на этом рынке — разменная монета, не более того. Лишь бы скрыть позор фамилии Фингер ее отец обратился к самому высокородному из всех партийных функционалов, к Гальярду. С самого начала Пик должны были выдать замуж за Марселя. Его, как и Порко, она никогда не видела в лицо. Только слышала о его превосходстве абсолютно во всем, чего бы он не коснулся. Большая честь — стать женой такого мужчины. Судьба распорядилась иначе. Марсель не дождался своей свадьбы всего каких-то несколько месяцев. А Пик могла бы уже примерять свадебное платье. Карл Фингер, видно, решил, раз уж не старшему, значит младшему из братьев сплавит свою дочь. И чтобы ее приняли, с самого детства лепил из нее идеальную невесту и жену. И что, что некрасавица? Гальярдов никто не обязывал хранить супружескую верность. Но Порко ведь был не таким… По крайней мере, Пик очень хотелось в это верить. Она шагнула к столу и протянула отцу листок бумаги, сложенный вдвое пополам. Он развернул его с особой педантичностью, с какой относился ко всем документам, будучи ярым поборником бюрократии. Смущение щекотало нервы, ведь письмо, написанное специально для Порко было столь трепетным, столь волнительным, содержало в себе те чувства и эмоции, о наличии которых в себе Пик даже не догадывалась. Едва ли отец вообще вчитывался в строчки, выведенные идеально ровным почерком. Даже он точно знал: Пик ничего подозрительного, такого, что могло бы вызвать множество вопросов, не написала. Конечно, здесь только сопли глупой девчушки, утопающей в “большой” любви к лейтенанту. Карлу на миг даже стало интересно, как Гальярд собирается терпеть такую инфантильную супругу. Хмыкнув с особым пренебрежением, он отбросил листок на край стола и вновь поставил руки перед собой. — Одобряю. Завтра утром отправишь его в штаб 1-го моторизованного полка. Пик даже, на секунду, не поверила своему счастью. В самом деле, отец разрешил? Хотя, может ли генерал упустить такую выгоду для себя? Ведь, если между Порко и Пик завяжется романтическая переписка, и младший Гальярд вернется с войны, то вопрос о свадьбе даже стоять не будет. — Благодарю, отец, — девушка коротко кивнула, потянулась, чтобы забрать листок бумаги, и тут же пошла на выход из кабинета. Дольше положенного находиться ей было категорически запрещено. Ведь это личный мир ее отца, в котором у нее не было своего места. Дверь прикрылась едва слышно, выдох, сбрасывающий тревогу и страх с хрупких плеч, был еще тише. Все это уже не важно. Ей остается лишь запечатать письмо и встать с утра раньше, чем обычно, чтобы успеть на почту. Следующее утро вышло солнечным. Декабрь напоследок решил одарить берлинцев ложным теплом, прежде чем уступить свои права жестокому и холодному январю. Личный автомобиль остановился у входа возле огромного здания главпочтамта, чтобы молодая фройляйн в спешке зашла внутрь с белым конвертом в руках. Атмосфера внутри почти кричала о государственной важности: высокие потолки, массивные дубовые стойки, горящие приглушенным светом флуоресцентные лампы и застоявшийся запах бумаги и чернил. Людей было не так много, все-таки раннее утро. За стойкой Пик встретил хмурый чиновник средних лет в строгой темно-синей форме. Девушка коротко поздоровалась, чуть вскинув подбородок. Темные, но уже чуть выцветшие глаза пробежались по ее наряду, осанке и взгляду, которым обладали далеко не все девушки Берлина. Дочь кого-то очень важного, вот уж сразу видно. — Слушаю вас, фройляйн. Пик едва выдыхает, протягивает руки и оставляет конверт на стойке перед мужчиной. Это письмо она больше не увидит, но вот Порко сможет его коснуться, прочитать и вспомнить о той, кто ждет его в Берлине. И Фингер так хочет верить, что он никогда не будет забывать о ней. — Мне нужно отправить письмо на Восточный фронт полевой почтой. Мужчина кивает, берет в руки конверт и подносит, чтобы прочитать адрес и имя получателя: Oberleutnant Porco Galliard Feldpostnummer 03886 — Обер лейтенанту… Полевой номер, — брови чиновника хмурятся, взгляд становится еще строже, он бормочет себе под нос, и Пик уже было начала переживать, как вдруг тот поднял голову и преспокойным тоном сказал. — Полевая почта идет без оплаты, но позвольте узнать вес. Девушка выдыхает совсем незаметно. Отец столько раз ее дрессировал для общения с людьми совершенно разных возрастов, полов и статусов. Она знала, как говорить с детьми, с вышестоящими лицами, простыми прохожими, с гостями в ее доме, с прислугой. Генерал Фингер всеми силами вдалбливал ей в голову ее статус, и все равно Пик не могла не испытывать волнения, общаясь с незнакомцами. Совершенно оторванная от мира. — Один лист. Вы можете взвесить. Чиновник кладет конверт на маленькие медные весы, стрелка на шкале едва двигается. Листок весит совсем ничего, но чувства, излитые чернилами на бумаге, стоят целое состояние. У Пик ничего, кроме них для Порко нет. — Десять граммов, в самый раз. — всего 10 каких-то граммов. 10 граммов может весить чайная ложка сахара, если насыпать с горкой, две бумажные банкноты, половинка мела, которым водили учителя на доске во время домашнего обучения. В конверте веса не больше столовой ложки, 17 строк, 132 слова, огромное количество вспыхнувших, некогда пылившихся на окраинах холодной души чувств. В мыслях у Пик — всего одна пара зеленых глаз, которые со вчерашнего вечера не дают ей желанного покоя. — Ценных вложений нет? Может быть, какие-то фотографии? Пик только сейчас подумала о том, что стоило бы вложить хоть что-то, кроме самого письма. Но ей не хотелось, чтобы Порко смотрел на ее лицо. Не хотелось и бояться, что он, сидя в штабе и разглядывая фотографию, вдруг найдет хоть один изъян в ее лице, фигуре или в том, как лежат ее волосы. Пусть в голове Гальярда остается идеализированный, нарисованный фантазией и памятью образ девушки, которую он встретил декабрьским вечером в театре. Так для всех будет лучше. — Только письмо. Чиновник пожал плечами, поджал губы, его пушистые усы забавно чуть опустились вниз и сразу же вернулись на свое место. В окружении Пик никто даже бороду не отращивал. Все мужчины ходили идеально выбритыми, почти сверкающими подбородками. — Тогда можно сразу в мешок. Хотя, если желаете, фройляйн, можете заполнить контрольную карточку на случай цензуры. Однако, для полевой почты обычно не требуют. Пик усердно сдержала фырканье. Что ей государственная цензура? Найди отец хоть один намек на что-то, что могло бы оскорбить весь военный устой Третьего Рейха, честь Фюрера или, еще хуже, честь их семьи, то тут же бы приказал Пик самолично сжечь письмо и приговорил к 17 ударам плеткой по пальцам. Столько же, сколько эти самые пальцы вывели недостойные арийки строчки. — Мой отец, Карл Фингер, уже проверил письмо лично и одобрил его отправку. Цензура не потребуется. Взгляд чиновника тут же поменялся. Сухое равнодушие ко всему живому сменилось каким-то совершенно неестественным страхом перед персоной. Видно, в его голове тут же сложился образ: скромный, изысканный наряд, купленный явно не в простом магазине, черные пустые глаза, не выражающие ни каплю эмоций, голос, тихий, полный высокомерия к людям ниже по происхождению голос. “Дочка того самого”, — только это и думали люди, которые удостаивались чести узнать о семье Пик Фингер. Никому не было дела до ее неприглядной внешности, идеальных манер или доброты, которую она изо всех сил старалась проявлять, если подворачивался случай. Впереди нее самой всегда шло имя отца, пусть и сам он был в километрах от нее. Пик оставалось лишь высматривать очертания спины на горизонте. — Как угодно. Сегодня же отправим, дня через два-три будет у адресата. Разумеется, если на фронте затишье. Через три дня будет январь и 1944-й год. Пик остается только гадать, что же они принесут ей. Если судьба не решит сыграть с ней злую шутку, то они с Порко поженятся, и девушке больше не придется мучиться от одиночества в доме отца. Она будет строить свою счастливую жизнь вместе с супругом. Хоть бы так и было. Пик смеет надеяться на собственное счастье, глупая девочка. Она поправляет рукава черного пальто и шепчет: — Благодарю. Чиновник легко кивает ей в ответ и говорит фразу, которую дети в Берлине начинают говорить раньше, чем слово “мама”: — Хайль Гитлер, фройляйн. Девушка без всякого энтузиазма, еще тише отвечает ему, прежде чем развернуться и уйти к выходу из главпочтамта: — Хайль Гитлер. На улице все также холодно, Пик делает аккуратные шаги, спускаясь по лестнице к автомобилю, возле которого уже стоит шофер, придерживая дверь для фройляйн. Он не спрашивает адрес следующего пункта назначения и без того сам прекрасно знает, что они должны ехать к дому старших Браунов. Туда совсем скоро приедет вернувшийся с фронта Райнер. Они наконец-то встретятся спустя долгую и промозглую осень. Когда Пик выходит из машины, то сразу замечает две фигуры, от вида которых сердце тревожно замирает. Оба высокие, в выглаженных костюмах, держащиеся друг от друга на безопасном расстоянии Энни Леонхарт и Бертольд Гувер. Пик подходит к ним тихими шагами, но даже так чуткий Бертольд услышал ее и тут же повернулся. Легкая, такая непринужденная улыбка, какая у него всегда и была, коснулась его губ. — Пик. Доброе утро. Услышав чужое имя, Энни повернула голову и замерла, увидев Пик. Они не встречались с ноября точно. Родители заботливо усложняли им жизнь военной подготовкой, но отпрыски и не были против. Никто вслух не говорил, но видеться неполным составом, без Райнера, не было никакого смысла. Все ждали возвращения Брауна с фронта. Энни подошла к подруге и аккуратно приобняла за хрупкие плечи. Она ненавидела касания и любые физические касания. Это было ужасно несправедливо для Пик, нуждающейся хотя бы в редких объятиях. Но Фингер не смела настаивать, сразу же отступила и тепло улыбнулась Энни. Та, как будто заставляя себя, подняла уголки губ. Бертольд не смел прикасаться к Пик лишний раз без необходимости и на улице. Пусть они и дружат с детства, пусть и знают все секреты друг друга, это ничего не значило. Все вдруг замерли в неловком молчании. Прошел всего месяц, а им снова приходилось учиться разговаривать друг с другом. Вот такая вот, корявая, неловкая, но самая крепкая и единственная в жизни Пик дружба. Каждый молчал о своем: Энни молчала, потому что говорить не особо любила, Бертольд хранил в своих мыслях какую-то тайну, такое всегда было видно по его лицу, поэтому и в партизаны его ни за что нельзя отправлять, а Пик тонула в собственной неловкости. Леонхарт, пожалуй, была самой смелой в их компании. Не боялась говорить правду в лицо, легко начинала разговор первой и не была скованна стеснением, поэтому и смекнула завести разговор о Брауне. — Райнер вот-вот должен приехать, кажется. Пик перевела взгляд и промолчала. Очевидный факт прозвучал слишком жалко, подчеркивая их стеснительность друг перед другом. Что уж говорить, а Энни не умела вести светские беседы. Да и какие могут быть среди них манерности? Хотя, по правде говоря, могут. Большое множество, и каждая из-за правил, стоящих между ними четверыми огромной стеной. Правила и прочие мешающие им вещи игнорировал разве что Райнер. Но его здесь не было, зато вот-вот должен приехать. Бертольд тяжело вздохнул и слегка наклонился к Пик из-за своего высокого роста, больше 180 сантиметров. Лицо его тут же исказилось стыдливой гримасой, будто он готовился рассказать ту самую тайну, о которой молчал: — Пик, Энни уже знает, поэтому и тебе следовало бы… Мне на днях пришло письмо от Райнера, он в нем написал о тяжелом ранении, — Фингер тут же нахмурилась. Тяжелое ранение, пусть, Браун здоровый, как бык, подлечат, и все будет хорошо. Так что же Гувера заставляет так осторожничать? — И чтобы ты не пугалась, я хочу сказать, что… Бертольд снова замялся, отвел взгляд и поджал губы. Да чего же там можно испугаться? Энни цокнула, закатила глаза и грубо закончила: — Бертольд всеми силами пытается тебе сказать, что Райнер остался без правой руки. Приедет калекой. Видите ли, пытался сослуживца спасти, а тот все равно сдох, зато нашему герою конечность оторвало. Мир вдруг сузился до одной единственной точки. Откуда в Энни столько сил и смелости говорить о Райнере вот так просто, без всякой капли сочувствия? Пик невольно вспомнила жилистые руки друга, которыми он постоянно таскал все самое тяжелое, оставляя девочкам вещи, не весящие больше килограмма, вспомнила его крепкие объятия, которыми он стискивал друзей в приливе сильных эмоций. Райнер родился солдатом, чтобы из него всю жизнь воспитывали воина, готового отдать жизнь за свое государство. Но он отдал только руку, да и за кого? Очередного безымянного солдата, которого даже спасти не удалось. Вся трагедия всегда крылась в таких пустяках? Пик не успела ничего ответить, из дома вышло семейство Браунов в неполном составе: мать, женщина низкого роста, с платком на голове и неизменно доброй улыбкой, малышка Габи, радостно кричащая, стоило ей только увидеть троицу взрослых друзей, и Фалько Грайс, которого шофер привез раньше всех остальных, чтобы тот провел время вместе с Габи. Все они, взволнованные предстоящей встречей, счастливо улыбались, здоровались с Бертольдом, Энни и Пик и наверняка не знали о том, в каком виде приедет Райнер. Что же почувствует госпожа Браун, когда увидит сына без левой руки? Подумать только, ее сердце треснет, ведь вспомнит о том, что ее сын смертен и он, в первую очередь, солдат, а потом уже любимый и единственный сын. Машина серого цвета подъехала прямо к воротам дома. Душа Пик ушла в пятки, когда Райнер, отказавшись от помощи шофера см открывал дверь, и у Энни с Бертольдом наверняка тоже. Он вышел в военной форме, но один из рукавов тоскливо, без капли торжественности и напоминании о подвиге, висел в воздухе. Под ним ведь ничего не было. Пик поджала губы. Ну конечно, Райнер лишился руки зазря. Он с детства был таким: помогал всем, даже тем, кто в помощи вовсе не нуждался. И сам часто от этого страдал. У того погибшего солдата, девушка уверена, не было ни единого шанса на спасение. Но друг все равно побежал выручать, вот и поплатился за свою бесконечную доброту и отвагу. Это ведь тоже подвиг — подарить кому-то надежду перед спасением, чтобы та не успела ускользнуть из рук умирающего. Стоило Райнеру подойти ближе с вымученной улыбкой на губах, все трое разом замерли на месте, не решаясь подойти ближе, и, кажется, подумали об одном и том же. Их друг изменился и остался прежним одновременно. Плечи были такими же широкими, а может, стали в них стало даже больше, он все еще был выше девочек, но уже почти догнал по росту Бертольда. Но вовсе не это их смутило. Даже не отсутствие правой руки пугало. Юношеский задор ушел из глаз Райнера слишком рано, будто на друзей смотрел не их ровесник, лучший друг, вырастающий с ними нога в ногу, а дряхлый солдат, повидавший на своем веку уж не меньше 10 мировых войн. Первым “очнулся” Бертольд. Он подошел к Брауну и крепко обнял за плечи, чтобы теперь уже единственная рука друга легла ему на плечо, пока Пик и Энни неловко переглядывались. Но даже здесь Леонхарт пошла первой. Пихнула Бертольда, заставив их рассмеяться и крепко прижалась к Райнеру. Будь у него вторая рука, он обхватил их обеими, но сейчас такого уже не получится. А были времена, когда он брал Энни и Пик сразу обеими руками и усаживал на свои плечи. Фингер тоскливо смотрела на обнимающихся друзей и поджала губы. Всегда стояла в стороне, может от этого ее считают еще более холодной, чем Энни? Но Райнер, всеведающий и всечувствующий, отпихнул от себя друзей и посмотрел на подругу самым теплым и нежным взглядом. Так, будто скучал за ней больше, чем за остальными. Он протянул ей руку и улыбнулся так, как мог только он на целом свете. Пик поджала губы, ей вдруг захотелось расплакаться, но даже здесь она не может себе позволить такую роскошь. Она сделала несколько быстрых шагов и обхватила талию друга, крепко прижавшись к его груди. — Мы так скучали за тобой… — Сказала Пик, стесняясь поднять взгляд к его лицу. Но он точно, поднял взгляд на всех троих, когда отвечал: — Я тоже, ребята. Пик отступила, чтобы дать Райнеру возможность обнять человека, который тише, но несравнимо сильнее всех скучал за ним. Его мама тихо стояла и сдерживала слезы. Плакала о потерянной руке? Но что-то подсказывало, такое отдаленное чувство, будто женщине на ранение было совершенно наплевать. Что там рука, когда ее сын вернулся живым? Пусть раньше всех остальных, пусть покалеченный, но живой! Он дышит, ходит, может ее обнять, сказать своим тихим басом: — Здравствуй, мама. Женщина умело сдерживала слезы. Вообще, любая дама, хоть как-то связанная с вермахтом не показывала своих эмоций. В мире патриархата итак тяжко, а среди офицеров, чиновников и других военнослужащих еще тяжелее. — Пошли домой, сынок. Гости скоро прибудут, а ты устал с дороги. Райнер покачал головой и, зная, как оно бывает, отказался. С мамой он проведет еще много времени, а вот ребята могут и разбежаться, нужно уметь ловить редкие моменты с ними. Ведь ближе этой троицы у него никого нет. — Хочу пройтись с друзьями. Мы скоро вернемся. Райнер отошел к друзьям и кивнул в сторону улицы. Им было, о чем поговорить. Они встали в свою привычную шеренгу: вот идет низенькая Пик с выпрямленными руками, рядом Райнер, всегда улыбающийся, никогда не умолкающий, дальше Энни, делающая шаг в сторону, если Бертольд случайно заденет ее локтем. Они все родились в одном городе, почти в одно время и росли в до ужаса похожих семьях. Рядом не хватало разве что Марселя и Порко Гальярдов, но тем всегда запрещал отец, считающий происхождение своих сыновей слишком высоких для такой низкородной компании. Энни кивнула на Райнера и сухим голосом спросила: — Как тебе без руки живется? Бертольд тут же встрял, выглянул из-за подруги и громко добавил: — Хорошо, что правая! Райнер, ты же левша? Хотя бы писать можешь. — Энни что-то буркнула Бертольду, так и не дав Райнеру ответить, но Пик уже не слушала. У этих троих был особый талант из любой беды сделать повод для шуток, улыбок и смеха. Пик, всегда отмалчивающаяся, говорящая лишь иногда и очень тихо, не могла сдерживаться, хохотала вместе с ними. Она никогда за ними не успевала. Из-за высокого роста, ребята шагали широко и Пик была вынуждена ускорять свой темп, но бежать фройляйн с таким статусом было просто неприлично. Поэтому она продолжала все также идти за ними маленькими шажками, смотря в спины, искренне надеясь, что ребята не заметят ее отставания. Ей не хотелось чувствовать себя хуже них еще и в этом. Хотя, все всегда сводилось к одному — ее плохо сыгравшим генам. Арийской крови в ней было всего пара капель. Что Райнер, что Энни, оба были воплощением идеала красоты по арийским меркам. Оба высокие и статные с длиннющими ногами, крепким телом, сложенным из ежедневных тяжелых тренировок, со светлыми волосами, а их глаза: синие у Райнера и серые у Энни, отливали ясностью и чистотой идеалов. На их фоне Пик, черноволосая, со зрачками, в которые, кажется, влили бензин, дышащая обоим в грудь, была как пятно на фоне абсолютного идеала. Даже Бертольд, пусть и брюнет, подходил под стандарты куда сильнее Фингер. Смотреть в свое отражение Пик никогда не любила. Всякий раз, проходя мимо зеркала, она отворачивалась и прибавляла шагу. Комплименты о внешности напрочь не могла принять, что-то мычала, пытаясь выдавить благодарность, либо предпочитала отмалчиваться. Весь ее внешний вид напоминал о чем-то порочном и грязном, абсолютно недопустимом. Может, поэтому отец относился к ней так? Видел в своем чаде последствия собственных ошибок? Из раздумий Пик достал громкий голос Райнера: — Пик, ну а у тебя как дела? — он встал и вместе с ним остановились Энни и Бертольд. Все взгляды были направлены на нее, девушке стало ужасно некомфортно. Она тут же подошла к ребятам, чтобы они вместе пошли дальше. — Отец разрешил написать письмо Порко Гальярду на фронт. Я уже отправила, через пару дней получит. Энни и Бертольд заинтересованно выгнули бровь. После смерти Марселя речь о замужестве Пик больше не заходила. Все ждали, кого же следующим выберут на роль “неудачливого” жениха. Райнер нахмурился и поджал губы. — Твой папаша с ним тебя решил свести? Вот же мерзость. Браун и младший Гальярд были, как два пса на поводке, который вот-вот порвется. Неизвестно, почему они так не любили друг друга с самого детства. Их отцы сильно враждовали из-за разницы во взглядах, но Пик не хочется верить, что родители так сильно повлияли на своих отпрысков. — Он сам ко мне подошел, когда я сопровождала Габи и Фалько в театр. Не говори так о нем, он весьма милый. Райнер фыркнул, но промолчал. Да, Порко он презирал всей своей душой, но, если быть честным, младший из братьев куда больше подходил на роль мужа для Пик. Тот хотя бы мог хранить верность супруге, в отличие от старшего брата. Марсель при жизни ни одну юбку мимо себя не пропустил. И женитьба точно не остановила бы его. Бертольд удивленно вскинул брови и опустил взгляд на подругу: — Что ты написала ему в том письме? Энни позволила себе захохотать, как только увидела смятение на лице Пик. А Фингер порывалась сбежать куда-нибудь от этих грубиянов. Вечно суют свои носы в чужие дела. Пик ведь тоже может подшутить над чувствами между Леонхарт и Гувером, которые они так тщательно от всего мира и от самих себя скрывают. — Катитесь, а? Достали, чего вам надо? — нахмурилась Пик и злобно посмотрела на друзей. Не знай они ее больше 15 лет, тут же бы испугались того, как глубоко в душу могут посмотреть эти черные бездонные глаза. Райнер по-доброму усмехнулся и приобнял Пик за плечо. Даже в этом он совсем не изменился. Все также плевал на рамки приличия, когда дело касалось близких друзей. — Не злись на них. Ну хоть ответ ты нам прочтешь? Письмо уже совсем скоро прибудет в его штаб. Пик не позволила себе закатить глаза, но тяжело выдохнула. Так уж и быть, письмо Порко она откроет только при них, чтобы руки не так сильно тряслись от страха, ведь Райнер, Энни и Бертольд — ее главная поддержка. И Браун был прав, когда говорил, что письмо придет на Восточный фронт в кратчайшие сроки, но на штабе оно так и не оказалось. По пути к месту назначения поезд со всеми посылками, почтой подорвались советские партизаны-разведчики. Все, что смогли унести с собой, они увезли в неизвестном направлении. Русские свиньи! Как сильно страдали немецкие солдаты из-за этих безбашенных, отчаявшихся выродков. Те воровали письма, в которых женщины писали любимым мужчинам на фронт, узнавали о всех перемещениях и рушили все планы. Чем дальше заходила война, тем больше писем пропадало без вести. На Восточной стороне больше всего арийские солдаты страдали от спецотряда “Победители”. Среди них были самые умелые солдаты, на которых приходилось по 10 немецких бойцов. Одним из таких был Жан Кирштейн. Пожалуй, самый изворотливый, хитрый и беспечный среди партизанов, которые действовали под командованием Леви Аккермана. Окажись Жан в Берлине, его тут же бы отправили на виселицу без разбора и следствий. Он все равно, что рыбья кость поперек Вермахту. В прочем, как и весь спецотряд. Забегая в один из домов, скромной деревушки, Жан кинул на стол стопки писем, перевязанные бечевкой. Командир, спецотряда, разбиравший документы, отправленные правительством, тут же подскочил и хмуро взглянул на “добычу”: — Это все, что сумели достать? Жан дал себе пару секунд выровнять дыхание, выпрямил спину и четко отрапортовал: — Эрен и Армин несут несколько посылок, остальные со стопками чуть меньше. В подтверждение его слов дверь тут же открылась, стукнулась о дверь, а в проеме показались еще несколько солдат. Холод пробрался в дом, у всех вошедших щеки сильно покраснели из-за пришедшей январской стужи. Все, как один, оставили найденное на столе и стали переводить дыхание. Бежали через леса они очень долго. — Молодцы, ребята. Давайте, начинаем разбирать и искать хоть что-то полезное. Все, что угодно, что расскажет нам о планах и передвижениях этих выблядков. Голос командира Аккермана был тихим, почти всегда спокойным, внушающим авторитет всем своим подчиненным. На весь дом раздалось громкое “Будет исполнено”, и тут же крохотная гостиная наполнилась копошением. Каждый стал разрезать бечевку, вскрывать конверты и судорожно читать текста, игнорируя всякие правила морали. О доблести и чести уже не подумаешь, когда на плечах лежит ответственность за миллионы жизней. Жан сел на пол, оперевшись на потертый диван и принялся за работу. Первый десяток был совершенно неудачным. В последнее время, немецкая цензура усилилась, оставляя советским партизанам лишь жалкие крохи информации. Но одно письмо привлекло особое внимание. Почерк, идеально ровный, сильно отличающийся от всех предыдущих, говорил о том, что писала девушка, явно с хорошим образованием. Жан поднес конверт к носу, принюхался и на секунду уловил почти выветрившийся аромат духов. Запах изысканный, но духи явно не попадали на бумагу, скорее парфюм был качественным, поэтому все еще был уловим. Только знатная девушка могла позволить себе нечто подобное. А раз пишет на фронт, значит возлюбленному. Жан уже хотел откинуть письмо, ведь цензура бы не позволила немке рассказать слишком много в письме простому солдату, но на конверте было четко выведено “Обер лейтенанту”. Получатель все-таки непростой, а значит и девчушка тоже. Жан аккуратно вскрыл конверт и прошелся взглядом по тексту, впитывая каждую букву. Ни имя, ни фамилия, ни слащавый текст об одиночестве скучающей принцессы ему ничего не дало бы. Но и Кирштейн далеко не глупец. В его венах течет чистая еврейская кровь без всяких примесей. В народе ходят слухи, что евреи — самая хитрая и жадная до выгоды нация? Так кто же Жан такой, чтобы опровергнуть это? — Командир Аккерман, я нашел. Все тут же замерли. Один из солдат, Эрен Йегер удрученно выдохнул. Жан снова оказался впереди него, а ведь он так старался обогнать его хоть в чем-то! Но в найденной посылке, кроме провизии и пары теплых шарфов ничего другого полезного не было. Леви подошел к Жану, взял из его рук письмо и быстро прочитал содержимое. Разочарование тут же появилось на его лице. Эх, командир, нет в вас этой дальновидности и понимания тонкой женской натуры. — Ну и что это? Дамочка просит своего возлюбленного поскорее вернуться живым. Жан, у нас тут половина таких писем, с них нечего брать. Хватит паясничать, лучше займись делом. Кирштейн тут же подскочил и выхватил письмо из рук Аккермана, тряся им перед лицом мужчины. В его голове уже созрел абсолютно беспроигрышный план. — Командир, нет же! Девчонка не из простых, вы на почерк посмотрите и на получателя. На таких цензура не распространяется, если повезет, и ее семья не будет проверять письма, можно выудить огромное количество информации. Все равно мы сейчас много не узнаем, а так хоть лазейка останется. Леви хмыкнул, поджав губы. Это, несомненно опасно, но Жан ни разу его не подводил. Если Эрен брал настойчивостью, Армин своим светлым умом, то Жан был прирожденным лисом. Разумное зерно в его словах, несомненно, было. — Ладно, пробуй. Но письмо подложишь сам, уяснил? И смотри, без глупостей. Ее семья в любой момент может проверить содержимое, не дай Бог еще что-то заподозрят. Жан победно улыбнулся и довольно кивнул. Сложив письмо пополам, он захватил ручку и чистый листок бумаги, удалился на кухню, чтобы написать ответ. Пусть другие разбирают весь этот бесполезный хлам. Кирштейн займется делами поважнее: у него в планах обвести одну немецкую принцессу вокруг пальца.