— Я люблю тебя… любил и буду любить

Темень мягко опускалась на улицы Общества Душ, укутывая их в вязкую тишину, где даже шаги звучали приглушённо, словно боялись потревожить чужой покой. Небо сегодня было непривычно ясным, россыпь звёзд тянулась над головой холодным светом, острым, почти ощутимым. Они не просто мерцали, они цеплялись за взгляд, будто не давали отвести глаза. Даже тот, кто привык видеть мир размытым пятном, невольно остановился бы, чтобы задержать дыхание перед этой красотой. День выдался тяжёлым. Миссии, бесконечные отчёты, собрания, чужие решения, которые приходилось делать своими. Шунсуй уже и не помнил, когда в последний раз отдыхал по-настоящему, не с чашкой саке в руке и ленивой улыбкой, а так, чтобы внутри стало тихо. Должность главнокомандующего… она будто должна была что-то дать. Смысл? Уверенность? Опору? Но вместо этого оставляла после себя странную пустоту. Хотя со стороны всё выглядело привычно. Он всё так же отпускал шутки, тянул слова, как будто никуда не спешил, прятался за привычной небрежностью. Люди видели в нём того же человека, лёгкого, ленивого, почти беззаботного. И верили в это. Хотели верить. Но были и те, кто замечал. Замечал, как паузы между словами становились чуть длиннее. Как взгляд иногда задерживался не там, где нужно. Как улыбка… не доходила до глаз. В этих глазах теперь жила тень. Не резкая, не бросающаяся в глаза — тихая, вязкая. Тень усталости, одиночества и чего-то более глубокого, почти невыразимого словами. Тоски. Кьёраку сидит на веранде, опершись локтем о колено. Рядом — чашка саке, к которой он так и не притронулся. — Красиво сегодня, да?.. — тихо роняет он, глядя на редкие, холодные звёзды. Слова выходят сами. Лёгкие. Привычные. Как дыхание. Он чуть склоняет голову, будто прислушивается. Раньше в такие паузы рядом всегда находился ответ. Негромкий, спокойный. Иногда с лёгкой улыбкой в голосе. Иногда, с тихой поправкой, такой мягкой, что её почти не замечаешь. Но именно она делала тишину… живой. Шунсуй медленно выдыхает. — Ха… ну да. Чепуху сказал. Рука тянется к чашке...и замирает. На полпути. Пальцы едва сжимаются, будто пытаются вспомнить движение. Он не сразу понимает, что не так. А потом доходит. Он ждал. Ждал, что кто-то опередит его. Что сначала поднимут другую чашку. Тишина становится вязкой. Он всё-таки берёт саке, делает глоток. Лицо чуть морщится. — Крепковато… Автоматически. И снова — пусто. На этот раз он не пытается сгладить, не отмахивается. Просто смотрит вперёд, в темноту, прищурившись, будто там, за линией ночи, должен быть знакомый силуэт. — …знаешь, — голос почти теряет свою ленивую растянутость, — я ведь всё сделал правильно. Слова звучат сухо. Не как убеждение — как отчёт. Как если бы он отчитывался перед кем-то, кто имеет право спросить. Пауза затягивается. Ветер трогает край его хаори, едва заметно. — Ты бы… согласился, да? Уголки губ поднимаются. И вот здесь, почти невидимо, что-то даёт трещину. Не в лице. В голосе. Настолько тонко, что случайный слушатель не уловил бы. Но раньше — уловили бы. Шунсуй опускает взгляд в чашку. Тёмная поверхность дрожит, отражая размытые звёзды. — …ну скажи уже хоть что-нибудь. Шёпот. Почти беззвучный. Рука тянется в сторону — неуверенно, почти машинально. Как будто там всё ещё есть чья-то ладонь. Тёплая. Живая. Но пальцы встречают только воздух. Пустота не сопротивляется. Не отвечает. Даже не холодит, просто… ничего. Шунсуй на секунду замирает, так и не убрав руку. Словно даёт себе шанс, вдруг ошибся. …нет. Пальцы медленно сжимаются, будто он всё же что-то удержал. Привычка сильнее разума. Он часто ловил его за руку. Без повода. Просто так. Перехватывал ладонь, переплетал пальцы, притягивал ближе, лениво, будто между делом. Иногда прижимал к груди, с тихой усмешкой: «Слышишь? Это всё из-за тебя.» И Джуширо всегда отвечал. Тихо. Спокойно. Живо. Теперь, только глухая тишина под рёбрами. — Ты разбаловал меня… — выдыхает мужчина, едва заметно качнув головой. — Совсем стал капризным… даже саке уже не то. Улыбка появляется, слабая, почти невесомая. И сразу же начинает гаснуть. Сзади, у самой тени веранды, останавливается Нанао. Она пришла тихо, как всегда. Отчёты в руках, аккуратно собранные, выверенные до последней строчки. Та уже собиралась окликнуть его. Но не смогла. Он сидит чуть боком к ней. Слишком неподвижно. Слишком… один. И его рука, застывшая в воздухе, на том самом месте, где раньше неизменно была другая. Нанао невольно сжимает папки сильнее. Сердце болезненно отзывается, будто её поймали на чём-то личном, запретном. Она не должна была это видеть. Не его таким. Не человека, который всегда держал равновесие, даже когда мир вокруг трещал. Который закрывал собой, шутил, сглаживал, принимал удары, и чужие, и свои. Её капитан. Её опора. И сейчас, он держит пустоту так, будто боится её отпустить. Нанао делает едва слышный шаг вперёд, и останавливается. Что она скажет? «Капитан»? «Вам нужно отдохнуть»? «Я принесла отчёты»? Слова кажутся почти оскорбительными. Это не усталость, не перегрузка. Не то, что можно разложить по папкам и аккуратно исправить. Это пустота, у которой нет формы. Шунсуй чуть шевелится, будто почувствовал чужое присутствие. Но не оборачивается. — Нанао-чан… — тихо, без привычной игривости, — если принесла работу… оставь там. Пауза. — Я… потом посмотрю. Она кивает, хотя он этого не видит. Аккуратно опускает бумаги у входа, каждое движение, осторожное, почти бережное. Как будто лишний звук может что-то сломать окончательно. На секунду она задерживается. Смотрит на его спину. На плечи, которые впервые кажутся… тяжёлыми. — Капитан… — голос едва слышен. Он не отвечает сразу. И когда отвечает, в нём снова есть та самая мягкая ленивость. Почти привычная. Почти. — Всё нормально, Нанао-чан. Ложь звучит слишком спокойно. От этого, ещё больнее. Она уходит. Тихо, чтобы не нарушить священную тишину покоя. Он снова берёт чашку. Делает глоток, больше, чем нужно. Саке обжигает горло. Но уже совсем не греет. Шунсуй морщится, выдыхает сквозь зубы и тихо бормочет: — Я люблю тебя… любил и буду любить, — слова срываются почти беззвучно, как будто он и не собирался их произносить вслух. Они остаются между ним и ночью. Между дыханием и пустотой.