Лед и пламя

Я ненавидела запах казенных коридоров. Он пах так же, как ледовые дворцы, в которых я провела детство: дешевой бытовой химией, потом и чужой злостью. Только здесь к этому примешивался привкус дорогого кофе и отчаяния. Того самого отчаяния, которое заставляло сотни таких же, как я, сидеть с прямыми спинами в коридорах, сжимая в руках флешки с демо-записями. Я прислонилась плечом к прохладной стене, поправляя свободную черную футболку, которая скрывала дрожь в пальцах. Четыре года прошло с тех пор, как я в последний раз стояла перед жюри. Тогда я была в стразах, с зализанной резинкой на голове, и судьи смотрели на меня как на будущую олимпийскую надежду. Сейчас я просто танцовщица без контракта. Перекати-поле, которое перегорело еще до того, как успело засиять. — Следующая! Энни Ли? Хриплый женский голос выдернул меня из воспоминаний. Я кивнула, одернула футболку и шагнула внутрь. Просторный зал для оценок. Панорамное стекло во всю стену, холодный свет ламп, отражающийся в зеркалах, и длинный стол напротив, за которым сидели четверо: директор отдела перформанса, хореограф, пара ассистентов с уставшими лицами. В углу комнаты, прислонившись к звукорежиссерскому пульту, стоял мужчина в кепке, надвинутой на глаза, и что-то лениво листал в телефоне. Я не сразу узнала его. Только когда он поднял голову, сверкнув знакомым изгибом бровей, у меня перехватило дыхание. Это он. Сонхун. Я не видела его почти пять лет. Последний раз — на юниорском Гран-при в Токио. Тогда он был долговязым мальчишкой, который краснел, когда я угощала его мандаринами в зоне ожидания. Сейчас передо мной сидел мужчина. Широкие плечи, жесткая челюсть и абсолютно пустой взгляд, когда он скользнул по мне глазами. Без узнавания. Без эмоций. Он просто смотрел, как на очередную безымянную девочку, которая пришла отдать ему свой талант на растерзание. — Начинай, — бросил хореограф, даже не уточнив название трека. Я выдохнула. Боль в колене, старая, ноющая, отозвалась тупым ударом, когда я встала в позицию. Музыка заиграла — тяжелый бит, треки ENHYPEN. Ирония судьбы. Я танцевала так, будто от этого зависела моя жизнь. Что, в принципе, было правдой. Два года депрессии после разрыва с фигурным катанием, переезд в Сеул, бесконечные второстепенные роли в клипах айдолов третьего эшелона, ночные смены в танцевальной студии за копейки. Мне почти двадцать три. В мире танцев это почти пенсия. Если не сейчас, то никогда. Я вкладывала в движения всю злость, всю боль от разорванных связок и несбывшихся надежд. Я чувствовала, как пот стекает по позвоночнику, как мышцы горят, но не останавливалась. Когда трек стих, в комнате повисла тишина. — Техника хорошая, — сухо сказал хореограф. — Но эмоционально плоско. Есть опыт на сцене? — Бывший профессиональный спортсмен, — ответила я, выпрямляясь. Мой голос звучал на мое удивление ровно, хотя в груди все кипело. Плоско? Да я танцевала так, будто у меня вырывают сердце. — Вид спорта? — Фигурное катание. Директор заинтересованно поднял бровь. Ассистенты зашептались. А Сонхун... Сонхун наконец поднял голову от телефона. Его взгляд изменился. Сначала мелькнуло узнавание, потом — тень чего-то темного, что я не смогла прочитать. Он медленно снял кепку, положил на колено. — Травма колена, — сказал он, и это был не вопрос. Голос низкий, хрипловатый, совсем не тот детский, что она помнила. — Старый перелом ладьевидной кости плюс разрыв мениска. Я прав? Я замерла. Мне казалось, что шрамы на душе и теле скрыты под одеждой, но он словно видел меня насквозь. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — На кастинге в HYBE не берут спортсменов-инвалидов, — отрезал он, и в его голосе не было и тени былой симпатии. Только лед. Профессиональный, отточенный лед, который я так хорошо знала. — Это риск для компании. Хореография у нас сложная, нагрузки — запредельные. Зачем нам танцор, который может сломаться после первого же айдол-лагеря? Кровь ударила в лицо. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Инвалид. Это слово было ее личным демоном, тем, от чего она бежала два года, стирая пальцы в кровь о паркет. — Я справлюсь, — сказала я тихо, но жестко. — За два года у меня не было ни одного рецидива. Я прошла реабилитацию в Германии, работала с лучшими физиотерапевтами. И я не прошу снисхождения. Я прошу шанс доказать, что моя стоимость выше моего риска. Тишина стала гнетущей. Сонхун смотрел на меня в упор, и в его темных глазах плясали блики ламп. Я чувствовала себя так же, как тогда, перед прыжком в четыре оборота на чемпионате Кореи. Шаг в пустоту. — Хорошо, — вдруг сказал он, откидываясь на спинку стула. — Пройдешь медкомиссию и недельный интенсив. Не сдохнешь — поговорим о контракте. Сдохнешь... — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего доброго, — значит, не судьба. Он встал, не дожидаясь ответа, и вышел из зала, даже не взглянув на меня на прощание. Директор неловко кашлянул, хореограф пожал плечами. Мне выдали бейдж стажера и кипу бумаг. Я вышла в коридор, прислонилась к стене и медленно сползла по ней вниз. Руки дрожали. Не от страха. От ярости. — Сукин сын, — прошептала я, глядя на закрывшуюся дверь. Внутри что-то щелкнуло. Я приехала сюда за мечтой, а встретила призрака из прошлого, который только что растоптал меня даже не грязными ботинками, а ледяным равнодушием. Я поднесла пальцы к лицу и заметила, как они трясутся. Четыре года назад я упала на льду, порвав связки и свою карьеру. Сегодня Пак Сонхун едва не заставил меня упасть снова. Но я не позволю. Не в этот раз. Я стану самой лучшей танцовщицей в этой долбаной компании, даже если мне придется переступить через свое прошлое, через свою гордость и через него.