Я устала от тебя, Шайбакова

      Вся вторая неделя казалась совершенно иной, непохожей на первую. Если первые семь дней пролетели как одно яркое, суматошное мгновение, наполненное знакомствами и надеждами, то вторая неделя отдавалась тупой, изнуряющей болью в висках. Она пульсировала в голове тяжелыми волнами, заставляя мир кружиться перед глазами и мешая хоть как-то связно думать, собирая мысли в беспорядочный комок безумия. Эта неделя была ужасной с самого начала и до самого конца. А конец… он не просто сделал больно, он убил напрочь, оставив после себя лишь звонкую пустоту.       Сидеть на выгоне всегда было непросто. Это испытание нервов на прочность, когда струны твоей души натянуты до предела, а мысли путаются и разбегаются в тот самый момент, когда к тебе обращаются. Это ужасная тревога, липкий страх — страх, что тебя выставят за дверь, так и не позволив справиться с собственными целями и незажившими травмами. Ты сидишь, боясь пошевелиться, и в то же время каждую клеточку тела прожигает желание либо бежать домой, либо провалиться сквозь землю.       Адель сидела на стуле, мелко дрожа. С самого утра в ней поселилось нехорошее предчувствие, она понимала, что сегодня точно что-то случится. Что-то необратимое. Её руки дрожали, нос нервно подергивался, как у испуганного кролика, но странное дело, она переживала не столько за себя, сколько за других. Точнее, за одну единственную другую. Адель машинально повернула голову в сторону, и взгляд сам собой наткнулся на её профиль. Вика сидела в полуобороте, уставившись в одну точку. Она рассматривала свои покрасневшие от недавней вспышки гнева руки, те самые, которыми она ударила по хрупкой поверхности мебели, теперь на пальцах темнели свежие ссадины. Николаева тяжело выдыхала, жадно глотая воздух, а уголки её губ тянулись в странной, горькой улыбке, обращенной куда-то вниз. Казалось, она знала, что за ней наблюдают, чувствовала эти взгляды, настойчивые и давящие, и лишь ждала момента, чтобы ответить.       Почувствовав на себе чужое внимание, Вика резко повернула голову. На мгновение их глаза встретились, длинная, напряженная минута, полная невысказанных слов и обид. Адель первой не выдержала. Она поспешно отвернулась, уставившись на преподавателей, которые в этот момент отчитывали одну из участниц. Сердце колотилось где-то в горле. Адель терялась, судорожно растирала ладони друг о друга, чувствуя, как на них выступает липкая испарина. Она никак не могла объяснить себе это внезапное, сковывающее чувство. Шестое чувство. Или, может быть, предчувствие неотвратимой потери.       Но почему же они сидели порознь?       Ведь на первом выгоне они были неразлучны: держались за руки, и Вика успокаивающе водила большим пальцем по тыльной стороне Аделиной ладони, даря тепло и уверенность. Всего за один день между ними успела пролечь глубокая трещина. Они серьёзно поссорились на почве прозрачной, но от этого не менее ядовитой ревности, которую Вика сама себе накрутила, с ног до головы перевернув ситуацию. Саша, та самая девушка с розового факультета, показалась Шайбаковой невероятно милой и привлекательной. Адель рассудила просто: «ну почему бы с ней и не пообщаться?»       Что они, собственно, и делали с самого первого фуршета, который устроили на седьмой день после приезда в школу. И пусть Адель, возможно, смотрела на Сашу не просто как на приятельницу, а как на кого-то большего, в глубине души она знала, что её сердце по-прежнему принадлежит другой. По крайней мере, сейчас. Ей так хотелось в это верить.       Саша Вике категорически не нравилась, и чувство было взаимным. Вика твердила Адель, что Саша — хайпожорка, которой плевать на проект, а нужна лишь раскрутка собственной персоны. Адель тогда отмахнулась, посчитав это бредом, и, раздраженная давлением, оттолкнула Вику, решив полностью погрузиться в общение с Александрой. Несмотря на то, что они были с разных факультетов, они умудрялись находить время для тесного, почти интимного общения. Они постоянно были вместе, обсуждали всех и вся, тихо посмеиваясь над остальными исподтишка. Вика всё это видела. И, как делала всегда в минуты острой боли, она решила отстраниться от Адель без объяснений. Тихо. Без единого слова. Просто исчезнуть из её поля зрения, чтобы не показывать свою уязвимость.       Вика тоже думала о своем. Её тоже не покидало липкое, тоскливое чувство ожидания чего-то неизбежного. Она уже в сотый раз перебирала в голове ссору с Адель, и внутри всё сжималось от желания подойти, обнять, снова взять за руку, легонько коснуться губами её губ. Но это, наверное, было уже лишним. От таких мыслей Вика неожиданно покраснела, едва заметно для посторонних глаз, дернулась, мотнула головой и уставилась себе в ноги. Лишь бы ничего не видеть. Никого. Сейчас ей отчаянно хотелось спокойствия, затянуться сигаретой, побыть в одиночестве, поговорить с самой собой начистоту. Она была зла на весь свет. На себя за то, что не смогла сдержаться. На Адель за её легкомыслие. На девочек за их равнодушие, хотя они стояли в этом списке последними.       Вика просто ждала тот самый час пик, когда произнесут её имя и скажут что-то острое, колкое, то, что разрушит её привычный мир до основания. Или, возможно, оставит всё как есть, но она в это уже не верила. И вот он настал. Она слушала спокойный вердикт Лауры Альбертовны, лишь иногда машинально кивая, но внутри всё кричало, что это несправедливо. Это ужасно по отношению к ней. Почему? Почему именно сейчас? Почему она? Вопросы бились в сбритых висках с удвоенной силой, не находя ответа.       Николаева уже и не помнила, как оказалась у столика с брошками, как её бомбер стал пустым. Она стояла, глядя прямо на преподавателей, и прокручивала в голове все матерные слова, которые знала. Вика понимала, что ей могли бы помочь, дать шанс. Но зачем? Зачем держать такую, как она, пустую, нераскрытую, тихую? Это же неинтересно зрителю. Лучше оставить такую, как Саша: яркую, цветную, крикливую. Вика закусила губу, облизала её и почувствовала на себе тяжелый взгляд со спины.       Адель с трудом сдерживала слезы. Она обернулась на девочек из своего факультета, надеясь, что хоть кто-то вступится за Вику. Но по их лицам она прочла только облегчение, даже радость от этого несправедливого выгона. Никто и не думал её возвращать. Адель медленно повернулась обратно, растерянно качая головой. До неё начало доходить. Вика не вернется. Её не будет. Нижняя кровать опустеет. Не будет их утренних побегов вокруг дома, не будет тёплых рук, не будет того единственного человека, который всегда оказывался рядом в нужную минуту. Вот он, момент, когда мир рушится, рассыпаясь на острые осколки. Конечно, Адель, вероятно, найдет кого-то ещё, но сможет ли она полюбить эту замену так же сильно, как полюбила Вику? Вряд ли.

***

      Вика вышла из дома первой и остановилась на крыльце. Поставив черный чемодан на холодный мрамор, она с вымученной улыбкой смотрела на остальных участниц, которые потянулись следом. Она окинула взглядом каждую, но среди выходящих не было знакомой кудрявой головы, этих темных волос и разноглазого, такого любимого лица. Адель не пришла. Вика насторожилась, брови сошлись к переносице.       — Я сейчас, — бросила Вика, мягко высвобождаясь из объятий Лиды, и быстро скрылась за дверью.       — Что такое? — Крикнула Лида вслед, провожая Николаеву недоуменным взглядом.       — Кое-что забыла.       Адель ворвалась в комнату, где всё ещё витал терпкий запах Викиных духов, она напшикалась перед уходом, словно хотела оставить себя здесь навсегда. Адель замерла посреди комнаты, закрыв лицо руками. Она кусала губы, хмурила брови, зажмуривалась, но слезы всё равно текли солеными ручьями. Опустившись на нижнюю кровать, она почувствовала, как гладкая простынь прогибается под её весом. Адель легонько провела рукой по одеялу, словно надеясь ощутить оставленое тепло Вики, прикоснуться к воспоминаниям об их ночных разговорах. Она слабо улыбнулась, оглядывая опустевшую комнату. Без Вики здесь будет тихо, тоскливо и невыносимо скучно. Её будет катастрофически не хватать. Конечно, Адель может написать ей после проекта, но где гарантия, что Вика станет ждать? Что не найдет кого-то другого, не заживет новой, уже спокойной жизнью? Адель шмыгнула носом, чувствуя резь в переносице, и смахнула слезы большими пальцами.       Неожиданно скрипнула дверь. Шайбакова быстро замахала тыльной стороной ладони по щекам, надеясь, что никто не заметит её красных глаз и припухших век.       На пороге появилась Вика. Увидев Адель, такую заплаканную, растерянную, сидящую на её кровати и судорожно сжимающую черную простынь, Вика ощутила острую боль в груди. Она остановилась напротив, глубоко засунув руки в карманы худи.       — Попрощаться со мной не хочешь? — Спросила Вика. В её голосе прозвучала легкая язвительность, скрывающая за собой непролитую обиду. Ту самую, что глодала её все эти дни из-за Саши.       — Не хочу, — выдохнула Адель, поднимаясь с кровати, чтобы пройти мимо в ванную. Но недовольное, почти злое лицо Вики заставило её замереть на месте.       — Только потом не звони мне, — Вика вытащила руки из карманов, жестикулируя резко, отрывисто. — Я устала от твоих эмоциональных качелей. Общайся дальше со своей Сашей, если хочешь скатиться с ней в общее дно. Я не буду тебе помогать выбраться из него.       Она выдержала паузу, и в тишине повисло тяжелое, как приговор, слово:       — Ты меня заебала.       Адель онемела. Новый поток слез хлынул из глаз беззвучно, сжигая лицо. Рот приоткрылся, руки задрожали, на скулах заиграли желваки. Она опустила голову, глядя, как крупные капли падают на пол, словно мелкий надоедливый дождь. Вика тяжело выдохнула, закатила глаза, и её рука сама потянулась к темным волосам Адель, чтобы утешить, погладить, но она вовремя отдёрнула пальцы. Не сейчас. Не при таких обстоятельствах.       Вика с силой хлопнула дверью, оставив Адель одну. В полной тишине, наедине со своими слезами, которые Николаева даже не пыталась понять. Не хочет прощаться? Пусть остается. Только потом пусть не ноет и не говорит, что во всем виновата она. Хлопок двери эхом разнесся по коридору, и в комнате стало пусто. Совсем пусто.

***

      Шайбакова не знала, сколько времени прошло с того момента, как дверь за Викой захлопнулась.       Секунды? Минуты? Часы?       Они расплылись в тягучую, бесконечную пустоту, в которой не осталось ничего, кроме глухого гула в ушах и соленого привкуса на губах. Она стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться, словно превратившись в каменное статую. Только пальцы продолжали судорожно сжимать край черной простыни, впиваясь в ткань так сильно, что побелели костяшки.       А потом ноги сами понесли её к окну.       Она подошла медленно, словно сквозь вату, каждое движение давалось с невероятным трудом. Ладони уперлись в подоконник, пальцы вцепились в холодный пластик, и только тогда Адель позволила себе поднять взгляд.       Чёрная машина уже стояла у ворот, чужеродный силуэт на фоне блеклого неба. Двигатель работал на холостых, из выхлопной трубы поднимался легкий дымок, тут же рассеивающийся в сыром воздухе. Фигура Вики мелькнула у задней двери, её тёмные волосы колыхнулись от резкого движения, когда она бросила рюкзак на сиденье. Даже отсюда, с высоты второго этажа, Адель узнала эту напряженную линию плеч, эту гордую, несгибаемую спину. Вика не обернулась. Ни разу. Она просто села в машину, и дверь захлопнулась за ней с глухим, окончательным звуком.       Автомобиль тронулся с места плавно, почти незаметно. Он медленно выкатился за ворота, свернул на дорогу и начал удаляться, становясь все меньше и меньше. Сначала исчезли детали, исчезли блики на стеклах, исчез цвет, остался только смутный темный контур. А потом исчез и он, растворившись в серой дымке уходящего дня, будто его и не было.       А слёзы все текли и текли.       Они катились по щекам без остановки, собираясь на подбородке и срываясь вниз тяжелыми каплями. Адель не вытирала их, а собственно какой смысл? Они всё равно возвращались, новые, горячие, отчаянные. С каждым мгновением их становилось только больше, словно внутри открылся какой-то водопад, который невозможно было заткнуть чем-то. Она смотрела на пустую дорогу, на закрытые ворота, на серое небо, которое давило сверху тяжелым свинцовым одеялом, и не могла заставить себя сделать вдох.       Воздух застрял где-то в горле, в груди, в самом центре той пустоты, которую оставила после себя Вика. Адель слышала собственное сердце, ведь оно билось где-то в висках, гулко, неровно, сбиваясь с ритма. Она забыла, как дышать. Легкие отказывались наполняться, грудь сдавило железным обручем, и только слёзы продолжали свой бесконечный бег, напоминая о том, что она еще жива. Жива? Можно ли назвать это жизнью — это состояние, когда мир вокруг рассыпается на осколки, а ты не можешь собрать себя заново?       Мысли путались, натыкаясь друг на друга, обрываясь на полуслове. Адель вцепилась в подоконник так сильно, что побелевшие пальцы начали неметь, но она не чувствовала боли. Внутри бушевал хаос. Эти обрывки фраз, невысказанные слова, воспоминания, которые накатывали волнами, захлестывая с головой.       Как слова могут испортить всё? Как можно одним предложением, одной фразой, одним «ты меня заебала» перечеркнуть всё, что было между ними? Это же омерзительно. Это глупо. Это какая-то чудовищная ошибка, которую невозможно исправить, потому что машина уже уехала, потому что Вика уже далеко, потому что дверь захлопнулась и время нельзя повернуть вспять.       Адель зажмурилась, и перед глазами вспыхнули яркие пятна. Она снова увидела лицо Вики злое, искаженное обидой, с плотно сжатыми губами и холодными глазами. Она снова услышала её голос, резкий, рубленый, как удар ножом.       «Ты меня заебала».       Эти слова впились под кожу, засели где-то глубоко, отравляя всё вокруг. Но ведь она не то имела в виду. Совсем не то.       Адель не хотела прощаться с Викой. Она вообще не хотела прощаться, потому что прощание звучит как конец. Как точка. Как приговор, после которого уже ничего не будет. А она не могла осознать свою дальнейшую жизнь без неё. Не могла представить утро, когда нужно будет просыпаться в пустой комнате, где снизу не слышно размеренного дыхания. Не могла представить вечер, когда некому будет шепнуть что-то смешное перед сном. Не могла представить день, когда не нужно будет искать взглядом знакомую фигуру в толпе, не нужно будет ловить этот особенный взгляд, предназначенный только ей.       Прощаться навсегда — это значит признать, что всё кончено. Это значит отпустить. Забыть. Перестать думать о том, как Вика там одна, в родном городе, со своей обидой и своей болью. Перестать представлять, что она сейчас делает, смотрит ли в окно, думает ли о ней, плачет ли тоже. Адель не могла этого сделать. Не умела. Не хотела.       Но вот скрип двери раздался вновь.       Звук был тихим, почти неуловимым, осторожное движение петель, которые явно старались не скрипеть, но все же выдали чужое присутствие. В тишине комнаты этот скрип прозвучал как выстрел. Адель вздрогнула всем телом и в какой-то немой, отчаянной надежде быстро повернулась, рывком поднимая голову. Сердце на секунду остановилось, а потом забилось где-то в горле, бешено, оглушительно.       На пороге стояла Саша.       Не Вика. Конечно, не Вика. Вика уехала, машина скрылась за поворотом, и чудес не бывает. Но в ту долю секунды, пока взгляд метался от двери к фигуре в проеме, Адель успела поверить. Поверить, что это ошибка, что Вика вернулась, что она просто забыла что-то важное, что она не может уйти вот так, навсегда. А потом она увидела светлые волосы, другой силуэт, другие голубые глаза, а не зеленые с жёлтым отливом, и надежда рухнула, рассыпавшись в пепел.       Саша стояла в дверях, слегка наклонив голову набок, и смотрела на Адель с выражением, которое трудно было прочитать. В её позе чувствовалась какая-то неуверенность, словно она не была до конца уверена, что ей здесь рады, но при этом она уже сделала выбор, ведь она вошла. На губах Саши играла неловкая, чуть виноватая улыбка, уголки губ приподняты, но глаза при этом оставались серьёзными, изучающими. Она сделала шаг внутрь, бесшумно, почти по-кошачьи, и за её спиной дверь медленно закрылась, отрезая комнату от остального мира.       — Привет, — тихо сказала Саша, и голос её прозвучал мягко, даже осторожно, как будто она говорила с испуганным животным, которое в любой момент может сорваться и убежать.       Адель не ответила. Она уже сидела на кровати Вики, обхватив себя руками, и смотрела на Сашу широко раскрытыми, покрасневшими от слёз глазами. Она чувствовала, как выглядит со стороны: растрепанные волосы, опухшее лицо, мокрые дорожки на щеках, но ей было всё равно. Внутри всё ещё бушевала буря, и она не могла найти в себе силы даже на то, чтобы вытереть лицо или поправить волосы.       Саша сделала ещё шаг, потом ещё. Она двигалась медленно, давая Адель время привыкнуть к её присутствию, давая ей возможность остановить её, если та захочет. Но Адель не останавливала. Она застыла, как статуя, только глаза следили за каждым движением Саши, а губы едва заметно дрожали.       Подойдя вплотную, Саша остановилась напротив. Она смотрела на Адель сверху вниз, и в её взгляде не было ни жалости, ни насмешки, только тихая, спокойная забота. Медленно, словно давая время на раздумья, она протянула руку и накрыла ладонь Адель своей. Пальцы Саши были теплыми, мягкими, и они легли на ледяные, дрожащие пальцы Адель с какой-то удивительной естественностью.       — Ты вся холодная, — тихо сказала Саша, слегка нахмурившись.       Она не спросила разрешения, просто начала тереть ладонь Адель своими пальцами, осторожно, нежно, возвращая тепло. Движения были круговыми, успокаивающими, и в них чувствовалось что-то до боли знакомое, так же тёрла руку Адель Вика в первый же день, когда они сидели на выгоне, держась за руки. От этого сходства к горлу снова подступил ком, но Адель заставила себя сглотнуть.       Она приземлились на кровать Вики, ту самую, которая ещё хранила запах её духов, ту самую, на которой они с Адель смеялись ночами и шептались о всякой ерунде. Саша опустилась рядом, не отпуская руки Адель, и повернулась к ней всем телом, внимательно вглядываясь в её лицо. Расстояние между ними сократилось до минимума, Адель чувствовала тепло, исходящее от Саши, слышала её спокойное, ровное дыхание.       Адель глядела прямо в глаза Саши, и в этих глазах было что-то такое, от чего хотелось либо отвести взгляд, либо, наоборот, нырнуть в них с головой, чтобы забыться, чтобы не думать, чтобы не чувствовать эту разрывающую изнутри боль. Она судорожно облизнула губы, они успели высохнуть от пустыни во рту, язык казался шершавым, а во рту не было ни капли слюны, словно вся вода организма превратились в слёзы и вытекли через глаза.       — Сильно расстроилась из-за выгона Вики? — Спросила Саша.       Голос её был спокойным, ровным, без тени осуждения. Она спрашивала не из пустого любопытства, так как в её интонации чувствовалось искреннее желание понять, что происходит в душе у Адель. Но при этом в вопросе была какая-то странная дистанция, словно Саша уже знала ответ, но хотела услышать его от самой Адель.       Адель сглотнула. Горло перехватило, и она не сразу смогла выдавить из себя слова. Она смотрела в голубые глаза напротив и видела в них свое отражение совсем маленькое, потерянное, разбитое.       — Я так виновата перед ней, — выдохнула Адель, и голос её сорвался на последнем слове.       Слова вырвались сами собой, без фильтра, без попытки казаться сильнее или спокойнее. Виновата. Это слово крутилось в голове с того самого момента, как Вика захлопнула дверь. Виновата в том, что не остановила её. Виновата в том, что не сказала нужных слов. Виновата в том, что вообще позволила этой ссоре случиться. Виновата в том, что общалась с Сашей, зная, как это больно Вике. Виновата.       Саша на мгновение замерла. Её пальцы перестали тереть ладонь Адель, но руку она не отпустила, только сжала чуть крепче, словно боялась, что Адель исчезнет, растворится, если она ослабит хватку.       — Ты ни в чем не виновата, — сказала Саша твердо, почти жестко. Она наклонилась ближе, заставляя Адель смотреть ей прямо в глаза. — Независимо от ситуации. Слышишь меня? Ты не виновата.       Адель покачала головой, и слёзы снова потекли по щекам, такие усталые, уже не горячие, а какие-то холодные, бесконечные.       — Но я… я должна была…       — Ничего ты не должна была, — перебила Саша, и в её голосе впервые прозвучали резкие нотки. — Она сама все накрутила. Сама решила, что между нами что-то есть. Сама обиделась, даже не попытавшись поговорить. Это она виновата, а не ты.       Адель слушала эти слова и чувствовала, как внутри что-то сопротивляется, не соглашается, не принимает эту логику. Но одновременно с этим в душе шевелилось что-то ещё, наверное, облегчение. Кто-то говорил ей, что она не виновата. Кто-то стоял на её стороне. И этот кто-то был здесь, рядом, держал её за руку и смотрел на неё с таким теплом, что хотелось поверить.       — Не нужно её жалеть, — продолжила Саша, и голос её снова стал мягче, почти нежным. Она подняла свободную руку и осторожно убрала прядь волос с лица Адель, заправив её за ухо. Пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно, скользнули по щеке, стирая слезинку. — Просто потому что она твоя бывшая подруга. Люди приходят и уходят, и это нормально. Это жизнь. Никто не обещал, что все будут с тобой вечно.       — Но она не просто… — начала Адель, но Саша мягко перебила её.       — Я знаю, — сказала она тихо. — Я все понимаю. Но посмотри на ситуацию трезво. Вика ушла не по своей воле. За неё сделали выбор. И она уехала. Даже не сопротивлялась, а ты осталась здесь. И тебе нужно жить дальше.       Саша помолчала, давая словам осесть, и потом добавила:       — Вику может сменить кто-нибудь другой.       Адель вздрогнула. Эти слова прозвучали странно, слишком уверенно, слишком… целеустремленно. Она подняла глаза на Сашу и увидела в её взгляде что-то новое, чего раньше не замечала. Что-то, что заставило сердце пропустить удар не от боли, а от чего-то другого, непонятного, пугающего и притягательного одновременно.       — Например… — Саша сделала паузу, и в этой паузе повисло напряжение, которое можно было резать ножом. Она смотрела прямо в глаза Адель, не отводя взгляда, и ее пальцы на руке Адель слегка сжались. — Например, тот, от кого не ожидаешь поддержки. И тем более общения. Тот, кто всегда был рядом, просто ты не замечала. Тот, кто понимает тебя без слов. Тот, кто не уедет, не бросит.       Адель замерла.       Слова Саши падали в тишину комнаты тяжелыми каплями, и каждая следующая капля находила отклик где-то глубоко внутри. Адель смотрела на Сашу и не узнавала её или, может быть, впервые видела настоящую. Не ту яркую, громкую, крикливую девушку, которая привлекала внимание всех вокруг, а другую тихую, глубокую, внимательную. Ту, которая, возможно, всё это время наблюдала, ждала, надеялась.       — Саш, я… — начала Адель, но слова застряли в горле.       Что она хотела сказать? Что не готова? Что ещё не отошла от ухода Вики? Что она не может вот так взять и заменить одного человека другим? Что чувство вины не отпускает и не позволит ей сделать следующий шаг? Или, может быть, она хотела сказать совсем другое то, что боялась произнести даже мысленно?       Саша, кажется, поняла без слов. Она улыбнулась той самой неловкой, чуть грустной улыбкой, которая появилась на её губах, когда она вошла в комнату. Она отпустила руку Адель, но не отстранилась, осталась сидеть так же близко, колено к колену, плечо к плечу.       Саша потянулась вперед, едва коснувшись пухлыми губами разгоряченной щеки Адель, вызвав алый румянец на щеках, а также безумное смущение от действий Саши. Они смотрели друг другу в глаза, понимая, что Вика больше не вернется. Не придет, а если и придет, то конфликт утеряется в постоянных испытаниях и Адель забудет о чувствах к Вике. Когда-нибудь. Потом. Но не сейчас. Как можно забыть ту, которую полюбила за короткий срок, променяв на вовсе противоположного человека. Это безумие.       Сколько бы времени ни прошло, но Адель будет ждать звонка, сообщения, лишь одного упоминания себя в чужих устах, чужого касания и губ, которые когда-нибудь коснутся её губ.

***

      Дождь шёл за окном, давая себе напомнить, лишь стучась в окошко. Следующая неделя шла размеренно, и Саша помогала Адель начать жить без Вики. Адель трудно, тяжко, она устаёт от всего, так как нет подходящей руки под локтем. Нет того, кто нужен особенно сейчас. Адель часто запиралась в ванной под предлогом ополоснуться, но на самом деле просто плакала, без всхлипов и истерик. Просто слезы текли бесшумно, почти тихо, пачкая руки.       Александра может и была хорошим помощником, но Адель не будет ощущать тот самый трепет к ней. Никогда. Не сможет побороть себя и переступить, лишь бы забыть ту самую. Несмотря на жесткие слова Вики напоследок, всё равно воспоминания о ней были хорошими. Например, как они впервые встретились, впервые повернули головы в сторону друг друга во тьме, тогда, может, всё и перевернулось. Ведь Николаева — это первый человек на проекта, на которого взглянула Адель, и тогда всё началось. Постоянное общение, носка общих вещей, слова о планах на будущее, о своих страхах и целях. Адель знала, насколько Вика скрытая и замкнутая, но почему-то она доверяла только ей. Она знала, что Шайбакова не осудит и наоборот поддержит достойным образом. Но а как Вика будет сейчас? Она снова погрязнет в пучину алкоголя, позабыв о проекте и о том, что когда-то вообще помогали.       Адель снова сидела на уже помятой кровати Вики, до сих пор слабовато ощущая её духи, и даже нашла забытую маленькую игрушку в виде слоника. Миленький и хорошенький. Его подарили ещё на проекте, как олицетворение девочек. Вика не понимала тогда, почему ей попался слоник, но Адель поняла сразу. Она сидела с ним в руках, трепетно поглаживала его большим пальцем, думая сейчас снова о ней. Как она, доехала или как? Но скрип двери снова оторвал её от реальности, и она повернула голову в надежде увидеть чёрные волосы, но увидела лишь платиновые.       — Чего не идешь ужинать? — Спросила Саша, чуть поглаживая глаза. Явно хотела спать, за дверью было слышно гул девчат, которые все вместе собрались поужинать и направиться на выгон недели.       — Не хочется, — ответила Адель, отводя взгляд на игрушку. Она как будто до сих пор ощущала следы пальцев Вики на нём и не хотела его отпускать. Не хотела его оставлять тут одного.       Саша села рядом, бедро к бедру, посматривая изредка на Адель, а потом на слоника. Она хмыкнула, думая, какой же Адель ребёнок для своего возраста. Казалось бы, девятнадцать лет девчонке, а все равно похожа на капризного ребёнка, которому отказали в покупке желанной игрушки.       — Сколько можно скучать? — Спросила она твёрдо, почувствовав, как мурашки пробежали по телу Адель. Кудрявая немного повернула голову, смотря карими глазами на неё. Линзу она не надела. Уже поздний вечер, да и желания не было такого.       — Что?       — Уже неделя прошла. Пойми, что она не вернётся, — Саша тяжело выдохнула, коснувшись колена Адель, касаясь жесткой ткани колготок. Голубые глаза устремились на карие, такие красные от вечных слез, в которых до сих пор играла надежда и та самая искра.       Адель хмыкнула, чувствуя, как Саша откинула игрушку назад, и та упала на подушку. Адель мигом повернула голову в сторону слоника, но чужие пальцы, только что коснувшиеся её скул, повернули к себе. Гул девочек из двух факультетов стал громче за дверью, и Адель заинтересовалась, что же там творится, но нежные руки Саши пододвинули лицо ближе, и она разомкнула губы, касаясь чужих. Адель обомлела, ощущая чужой жар, который был таким нежеланным и явно чужим. Она закрыла глаза, пытаясь забыться в этом мимолетном поцелуе, и ощутила, как губы Саши изогнулись в улыбке, почувствовав ладонь на руке. Кровать немного скрипнула, а дверь бесшумно приоткрылась, слегка щелкнув скважиной. Адель приоткрыла глаза, устремив карие туда. На дверь. Они мигом распахнулись, и она быстро отстранилась, видя там ту, которую так долго хотела и желала. Ту, которую хотела вернуть. Ту, из-за которой хотелось уйти с проекта, лишь бы к ней вернуться.       Вика стояла с чемоданом в руках, крепко сжимая его. Она нахмурила свои прямые брови, чувствуя, как костяшки побелели, а вены выступили на руках, пульсируя. Ком застрял в горле лишь от одной картины, лишь от ощущения.       — Не хотела мешать, — сказала Вика с горечью, хлопнув дверью, закрыв за собой, оставив лишь вещи и тот самый грубый запах духов.       Адель резко встала с кровати, отпрянув от руки Саши на себе. Адель лишь побежала за чёрным силуэтом, который направился на улицу. Проливной дождь стоял во всём городе, и Вика сидела на лестнице около входной двери, положив голову на колени. Её плечи подрагивали, а всхлипы усиливались. Она села рядом, увидев, как Вика уже хотела встать, но чужая рука остановила её. Вика посмотрела на Адель, которая была так счастлива приезду Вики, но та явно нет. Она даже жалела об этом. Всё равно встав с лестницы, Вика хотела скинуть руку Адель со своего плеча, хотелось просто дать пощечину и уйти навсегда. Она даже пожалела о том, что умоляла преподавателей её вернуть. Чтобы во-первых проработать свои травмы, а во-вторых из-за Адель.       — Вика…       — Блять, просто отвали от меня, — Вика скинула с себя руку Адель, которая как будто прилипла к ней, — я тебя не хочу слышать, слушать и тем более иметь хоть что-то общее с тобой. Когда же ты это поймешь? Я тебя не хочу.       — Вик, я правда…       — Ты с первого раза не понимаешь? — Вика отвернулась от неё, шагнув вперёд, ощущая дождь на своей голове, плечах, — я не хочу слушать.       Адель долго металась, но побежала за Викой, развернув её и смотря прямо в её тёмные глаза. Они при темноте казались такими разбитыми и чужими, что казалось, что перед ней стоит не Вика.       — Я скучала по тебе, — всхлипнула Адель.       Слова вырвались сами собой: не обдуманные, не взвешенные, не приглаженные страхом или гордостью. Они были такими, какими и должны быть: честными, отчаянными, настоящими. Адель больше не могла держать их в себе. Неделя молчания, неделя слёз в ванной, неделя попыток убедить себя, что можно жить дальше, что можно заменить, что можно забыть, ведь всё это рассыпалось в прах в ту секунду, когда она увидела Вику на пороге. С заплетенными волосами, с чемоданом в руке, с этим выражением лица, одновременно злым и растерянным, словно она сама не понимала, зачем вернулась, но уже не могла не вернуться.       Адель шагнула вперед, туда, где кончался козырек крыльца и начиналась стена дождя. Холодные капли тут же впились в лицо, в плечи, в руки, но она не чувствовала их. Она чувствовала только Вику: её запах, её тепло, её тяжелое дыхание, которое сбилось и стало прерывистым.       Вика стояла, не двигаясь. Она смотрела на Адель широко раскрытыми глазами, и в них плескалось что-то, вроде, обиды, злости, усталости. Но под всем этим, где-то глубоко, тлело что-то ещё. Что-то, что не давало ей просто развернуться и уйти. Что-то, что привело её обратно в этот дом, под этот дождь, к этой девушке, которая разбила ей сердце, но без которой оно отказывалось биться.       — Адель, не надо, — голос Вики дрогнул, сорвался на шёпот. Она подняла руку, словно хотела оттолкнуть, но пальцы замерли в воздухе, так и не коснувшись чужого плеча.       Но Адель уже не слышала. Или слышала, но не могла остановиться. Неделя разлуки показалась ей вечностью. Каждая минута без Вики была как удар током, таким тупым, выматывающим, заставляющим забывать, как дышать. И теперь, когда Вика стояла здесь, в двух шагах, мокрая, злая, красивая, Адель поняла, что больше не может ждать. Не может делать вид, что всё в порядке. Не может притворяться, что Саша — это то, что ей нужно.       Она наклонилась вперёд, и время вокруг замедлилось.       Дождь стучал по крыльцу, по ступеням, по их волосам, по их одежде, превращая всё вокруг в одно сплошное серое полотно. Где-то за спиной, в доме, слышались голоса, девочки собирались уже на выгон, смеялись, спорили, жили своей жизнью, не подозревая о том, что происходит сейчас на улице. Но для Адель и Вики не существовало ничего, кроме этого момента.       Губы Адель коснулись губ Вики.       Сначала это было едва заметное прикосновение, робкий, дрожащий, полный сомнений и надежды. Адель чувствовала, как Вика застыла под её губами, такая напряженная, как струна, готовая либо лопнуть, либо зазвучать. Сердце Адель колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые вцепились в мокрую ткань Викиной куртки, боясь, что та исчезнет, растворится, если ослабить хватку.       На секунду показалось, что Вика оттолкнет её. Адель почувствовала, как ладони Вики уперлись ей в плечи, но не толкая, но и не притягивая, застыв в нерешительности. И в этой секунде было всё: боль прошедшей недели, невысказанные слова, обида, которая жгла изнутри, и любовь, которая оказалась сильнее.       — Вика, — прошептала Адель в самые губы, не отрываясь, не смея отстраниться. — Прости меня.       И что-то сломалось.       Руки Вики, которые до этого момента держали Адель на расстоянии, вдруг сжались на её плечах, а потом скользнули выше по шее, по мокрым волосам, запутались в тёмных кудрях. И она потянула Адель к себе резко, жадно, словно боялась, что та передумает, что это сон, что сейчас всё исчезнет.       Поцелуй стал другим.       Там, где секунду назад была робость и вопрос, теперь вспыхнуло пламя. Вика целовала её так, будто хотела выжечь из памяти ту неделю, вытеснить образ Саши, сидящей на ее кровати, вытравить всё, что было между ними в её отсутствие. Её губы были холодными от дождя и одновременно обжигающе горячими, странная, пьянящая смесь, от которой у Адель закружилась голова.       Адель ответила тем же. Она вцепилась в Вику, прижимаясь всем телом, чувствуя, как капли дождя стекают по их лицам, смешиваясь со слезами, но чьими именно уже невозможно было разобрать. Её пальцы сжали мокрую ткань куртки так сильно, что побелели костяшки, словно она боялась, что Вика снова исчезнет, снова уйдет, снова оставит её одну.       Вика всхлипнула в поцелуй тихо, надрывно, и этот звук разбил Адель сердце на миллион осколков. Она почувствовала соленый привкус на губах, то ли от слез, то ли от дождя, то ли от всего вместе. Она обхватила лицо Вики ладонями, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Темные глаза Вики блестели в темноте, в них больше не было злости и обиды. В них была боль, была усталость, была надежда и страх, что это снова закончится.       — Не уходи, — прошептала Адель, и голос её сорвался. Она прижалась лбом к лбу Вики, чувствуя, как их дыхание смешивается в едином ритме. — Пожалуйста. Не уходи больше.       Вика молчала. Её грудь тяжело вздымалась, плечи подрагивали, то ли от холода, то ли от напряжения, то ли от всего, что накопилось за эту неделю. Она смотрела на Адель долгим, тяжелым взглядом, и в этом взгляде было всё: «как ты могла», «я так по тебе скучала», «я ненавижу тебя за то, что ты делаешь со мной». Но было также что-то нежное, которое ещё не хотелось так быстро раскрываться.       — Ты… — голос Вики был хриплым, севшим от слёз и дождя. — Ты дура.       Адель всхлипнула и рассмеялась сквозь слёзы нервно, облегченно, отчаянно.       — Знаю, — выдохнула она. — Я знаю. Прости меня. За всё прости. Я не должна была… я не хотела…       — Не сейчас. Потом всё расскажешь.       — Потом? — Переспросила Адель, и в голосе её прозвучала такая надежда, что Вика не выдержала.       — Потом, — повторила Вика и снова потянула Адель к себе.       На этот раз поцелуй был медленнее. Не таким отчаянным, не таким жадным. Почти, как общение. Что эта неделя не станет концом, а станет просто тяжелой главой, которую они перевернут, как страницу в книге. Что они будут учиться доверять, прощать, говорить нужные слова вовремя, а не когда поезд уже ушел.       Губы Вики двигались по губам Адель мягко, изучающе, словно она заново запоминала их вкус, их форму, их тепло. Адель чувствовала, как её пальцы скользят по мокрым волосам, как кончики пальцев касаются шеи, вызывая мурашки, которые бегут по всему телу, не обращая внимания на холодный дождь. Она уткнулась носом в щеку Вики, вдохнула знакомый запах, тот самый, от которого кружилась голова в первую неделю, от которого не могла избавиться всю эту проклятую неделю разлуки.       — Я скучала, — прошептала Адель в самую кожу, и губы её касались скулы Вики, уголка губ, мокрой щеки. — Так сильно, что не могла дышать. Я думала, что умру без тебя.       Вика обхватила её талию руками, смотря прямо в щенячьи карие глаза. Её взгляд был серьезным, но в глубине уже не было той льдистой отстраненности, что была на пороге комнаты. Там снова загорался свет, тот самый, который Адель так боялась потерять навсегда.       — Не делай так больше, — сказала Вика, и в голосе её прозвучала не просьба, а требование. Твердое, как сталь. — Не делай мне больно, Адель.       — Не буду, — Адель замотала головой, хватаясь за неё руками, словно боялась, что Вика передумает и развернётся. — Клянусь.       Слова застревали в горле, превращаясь в соленый ком. Она прижалась к Вике, уткнувшись лицом в её плечо, и чувствовала, как Вика обнимает её крепко, надежно, так, что никакой дождь не мог смыть это тепло, которое разливалось где-то в груди, заполняя пустоту.       За окном всё ещё шёл дождь, но теперь он не казался печальным. Он смывал всё, что было до: горечь, злость, непонимание, оставляя место для новой главы. Для того, что только начиналось.       Адель закрыла глаза и улыбнулась, чувствуя, как губы Вики касаются её макушки. Она знала, что впереди будет много сложных испытаний. Но сейчас это не имело значения. Потому что Вика вернулась. Потому что они снова вместе. Потому что впервые за эту долгую неделю всё было правильно. И больше ничего не было нужно.