Больше не твоя миссия

Травма — это не то, что с тобой произошло. Это то, что осталось внутри.

Габор Матэ

***

Эшли ненавидела хорроры. Это была простая, почти детская ненависть. Та, что не требует объяснений или каких-либо доказательств. Она просто существовала в ней также как и нелюбовь к кориандру или к тому мерзкому ощущению, когда случайно скребешь наконечником вилки об тарелку. И точно так же, как кориандр, хотела она того или нет, хорроры встречались ей повсюду: в жизни людей которых она любила, в планах на вечер, которые она не могла отклонить без того, чтобы не показаться занудой, в дурацких спорах с бывшими парнями, которые говорили что «девчонки просто не понимают». Первый ее парень сказал ей это в кинотеатре в Джорджтауне, когда она зажмурилась в особенно неприятной сцене с кишками. Он был высоким симпатичным спортсменом, а значит ужасно самодовольным, и нес какую-то ерунду про адреналин, про то что настоящий кайф начинается именно там, где ты пугаешься до усрачки. Второй парень говорил примерно то же самое, только более развернуто, с отсылками к психологии и к какому-то фильму Стэнли Кубрика который Эшли так и не посмотрела. Она кивала, конечно, даже соглашалась, потому что мальчикам нравятся, когда милые девочки говорят им «да», и думала про себя: ну, ладно, хорошо, и что с того? Что такого замечательного в том, чтобы сидеть в темном зале и методично кормить собственную нервную систему чем-то, о чем она даже не просила? Так было до Испании. После Испании все стало немного сложнее. Потому что на терапии ее отец настоял сразу же. Еще в первые дни, пока она проходила все медицинские проверки: анализы крови, томографию, еще пара каких-то процедуры названий которых она не запоминала потому что в тот момент была слишком занята тем что пыталась убедить себя что все это — медицинская рутина, а не последствия того что жило в ней несколько дней без ее разрешения, а конкретно… Лас Плагас. Даже в мыслях проносить эти слова было неприятно. Почти не больно, но все еще неловко, и дискомфорт этот пропадать никуда не спешил, мучая не изо дня в день. Когда все анализы показали что она здорова, все чисто и без следов, отец обнял ее так, что у нее хрустнули плечи, и тихо, в самое ухо, сказал что она молодец. Эшли тогда не заплакала и даже не могла понять почему. Просто застыла на одном месте, чувствуя его пиджак напротив своей щеки и думала обо всем и ни о чем одновременно: о том что пиджак у отца пахнет хорошо, знакомо, как в детстве, и что это единственная вещь которая сейчас кажется ей настоящей. Так вот психотерапевт появился сразу же после данного этапа. Доктор Хаммонд оказался невысоким лысеющим мужчиной лет пятидесяти на вид, в твидовом пиджаке, который он носил с таким видом, будто купил его еще в студенчестве и не видел причин менять. На первом сеансе мужчина по большей части молчал и записывал что-то в блокнот, и Эшли, которая заранее приготовилась к неловкому допросу, вдруг обнаружила что говорит сама. Сначала осторожно, редкими обрывистыми фразами, а потом все быстрее, пока не поняла что прошло уже сорок минут, а она до сих пор пересказывает в деталях ту деревню с заколоченными окнами, из которой они пытались выбраться в первый день. На второй встрече Хаммонд начал задавать вопросы. Мягкие и легкие по звучанию они как будто просто уточняли детали, но спрятанная за ними структура была железная, и вскоре она поняла, что ведут они к весьма конкретному результату. К чему-то, что она сама еще не сформулировала. — Что было для вас самым страшным? — спросил он в какой-то момент. Небрежно, будто мимолетом. Она ответила не сразу, глядя на его пресс-папье в виде стеклянного шара с крошечным цветком внутри, погружаясь в очень тяжелые раздумья. А все потому что правильных ответов было несколько и все они были какими-то неправильными. Самым страшным были не монстры, хотя монстры были очень страшными, она не могла это отрицать даже если хотела. Самым страшным была не боль и не темнота и даже не то ощущение когда ты понимаешь что плага внутри тебя и это даже не метафора. Самым страшным было совсем другое. — Беспомощность, — сказала она наконец на удивление ровным тоном. — Когда понимаешь что от тебя ничего не зависит. Что ты просто — груз. Что ты тормозишь человека который пытается тебя спасти и что в итоге вы оба можете умереть именно из-за твоей безалаберности. Хаммонд записал что-то и помолчал секунд пятнадцать. Эшли знала, потому что считала их, силясь отвлечься от своего собственного груза прошлого. — Значит, страх потери контроля, — заключил он. — Страх быть обузой. — Это одно и то же. Эшли не согласилась, но не стала спорить, потому что он был немного прав. Где-то там, под корой абсолютного непонимания, они и правда сходились в одной единственной точке, а именно в том ощущении что реальности все равно на все твои планы и решения. Что события катятся куда им надо, а ты просто путаешься внутри них подобно шарику в пинбольном автомате, от стенки к стенке. Именно тогда Хаммонд и предложил экспозиционную терапию. Объяснил он это с стоическим терпением специалиста, которому не впервой рассказывать людям неочевидные вещи. Суть была проста: столкновение со страхом в условиях, которые человек контролирует, затем постепенное приближение к источнику тревоги, в темпе который он сам задает. Но начиная с малого, не прыгая в воду сразу с головой, а только потрогать ножкой. То есть смотреть на страх издалека, в достаточно безопасной месте, зная что в любой момент можно отвернуться и перевести дыхание. Эшли слушала его и боялась, что он скажет ей сделать что-то невозможное. Может поехать в Испанию или встретиться с кем-то из выживших (ты знаешь кто это, ты знаешь кто это, ты знаешь кто это). Ну или посмотреть документальный фильм про страшные культы. Она уже заранее готовилась озвучить вежливый, но непреклонный отказ. — Попробуйте начать с фильмов ужасов, — удивил он ее. — Жанр хоррор. В домашней обстановке, одна, с пультом в руках. Несколько секунд она просто смотрела на его сухое лицо: — Вы… серьезно? — Абсолютно. — Вы предлагаете мне посмотреть ужастики? — В условиях полного контроля, — кивнул доктор. — Вы сами выбираете фильм. Сами выбираете время. Можете даже остановиться в любой момент. Поставить на паузу, перемотать, выключить. Монстры на экране существуют по правилам, которые вы понимаете и можете предвидеть. Это принципиально отличается от того, что произошло с вами в Испании, мисс Грэм. Эшли не поверила ему. Если быть точнее, то не то чтобы не поверила, просто предложенная им идея показалась ей притянутой за уши. Но у полки в видеопрокате она оказалась в тот же вечер, застыв перед стеной с DVD-дисками в пластиковых коробках с кричащими обложками, и что-то внутри нее, небось, какой-то нелепо упрямый огонек, тот самый, из-за которого она два часа просидела в темноте испанского подвала, не давая себе заплакать, чтобы не потерять последние крохи самообладания, заставило ее взять первый диск. Потом второй. Потом еще три. Кассирша посмотрела на нее с плохо скрываемым любопытством: — Домашняя вечеринка? — Терапия, — серьезно ответила Эшли и оставшиеся покупки кассирша пробила молча.

***

Так начался ее декабрь. Декабрь хорроров, снега за окном и чашки горячего шоколада, который Эшли грела по три раза за вечер, потому что он остывал, пока она нажимала на паузу. Ей очень нравилось нажимать на паузу. Нравилось то, что происходило, когда она это делала: монстр застывал на полу прыжке, музыка вдруг обрывалась, и оставалась только Эшли в тишине своей гостиной, со своим диваном и со своими окнами, за которыми шел снег. Ее квартира. Ее пульт. Ее выбор — продолжать или нет. А все потому что монстры на экране подчинялись понятным правилам. В этом было даже что-то успокаивающее из-за закономерности таких сценариев. Монстр всегда появлялся под музыку. Жертвы всегда делали одни и те же ошибки. Финал, как правило, был предсказуем: либо герой выживал, либо не выживал, и в обоих случаях это происходило в последние двадцать минут, что было немного скучно, но комфортно. Никакой непредсказуемости. Никаких людей в рясах, говоривших на испанском языке. Никакого паразита, прорастающего в ее органах. Культисты в Испании не подчинялись никаким правилам. Вот в чем была фатальная разница. Вот в чем был весь ужас, который не умещался ни в один экранный формат. Возможно, врач все-таки знал, что делал, так как ее собственный страх имел ту же механику, что и жертвы на экране телевизора. И если научиться его видеть со стороны, может быть, когда-нибудь получится видеть его в себе тоже. Издалека и без паники. Пока что не получалось. Пока что ночи были другими. И все из-за снов. Они были плохими и это было мягко сказано, потому что на самом деле сны были отвратительными. Эшли просыпалась посреди ночи с сердцем, которое колотило так будто до сих пор застряло там во тьме и отказывалось понимать, что вокруг хозяйки обычная квартира, что в этой квартире тихо, что тут нет ни церкви, ни факелов, ни звуков выстрелов. И пока она лежала, глядя на потолок, то пыталась прислушаться к тишине ее спальни и насчитать отбрасываемые от уличного фонаря тени на стенах, которые повторяли себя изо дня в день, думая только об одном: «Я в Бостоне. Я в безопасности. Все хорошо». Иногда один стакан воды не помогал. Иногда она выпивала два, просто вставала с постели, шлепала босиком до кухни, наливала воду из графина и переводила взгляд к ночному окну на пустую центральную улицу под фонарем, который стоял себе на своем месте, не зная ни о каких кошмарах. Потом она возвращалась в постель и пялилась наверх. Потолок оставался потолком. В конечном счете она всегда включала телевизор. Причем включала его на полную яркость и нажимала на паузу каждые пять-десять минут. Не потому что было страшно, а потому что это помогало, когда рука тянулась к пульту, и экран замирал, и снова наступала та самая тишина, Эшли могла дышать и уставать, чувствуя, как слипаются глаза. Обычно сон приходил к девяти часам утра. Реже к десяти. Иногда она задавалась вопросом о том, снятся ли кошмары Леону Кеннеди. Не потому что это было важно, а потому что он был единственным человеком, который понял бы если бы она сказала, что ей снились ганадо. Единственный человек в известной Эшли вселенной, который не посмотрел бы на нее как на безумную пациентку сбежавшую из психбольницы, если бы она поделилась хотя бы частью своих кошмаров. Для него это, наверное, было… обычным вторником. Или нет? Все таки нет, потому что это было бы несправедливо. Даже профессионалы видят кошмары. Хотя как это работает у людей, которые профессионально видят страшные вещи — это Эшли не понимала от слова совсем. Зато она понимала где лежит маленький клочок бумаги, отданный им напоследок Между снотворным в оранжевой баночке и стаканом с водой. Телефонный номер, написанный от его руки. Чернила слегка размылись от того, что Эшли так часто брала в его руки просто, чтобы посмотреть словно какая-то сталкерша. Номер дали с очень конкретным посылом: если будут проблемы — звони. Как будто это было так просто. Как будто можно просто позвонить человеку в два часа ночи потому что тебе приснился страшный сон. Главная проблема была в том что это было далеко не просто. Вторая проблема была в том, что она слишком хорошо умела представлять себе, как это будет выглядит с его стороны: усталый агент, который наконец добрался до кровати в очередном дешевом или дорогом мотеле (она все же не знала бюджет правительства), и тут звонит телефон, и это она. Дочь президента. Та самая, которую он протащил за собой через испанский ад, теперь звонит с кошмаром, как ребенок который боится темноты. Нет уж! Спасибо, но она лучше выпьет снотворное. Снотворное она выпила. Но кошмары не ушли. К концу декабря у нее было уже три полки с DVD-дисками и устойчивая привычка засыпать где-то в начале девятого утра и просыпаться около трёх дня. График который медленно убивал ее изнутри — это она понимала совершенно четко и ясно. Понимала и ничего не делала, потому что других вариантов попросту не видела. Хаммонд об этом не знал, потому что Эшли не говорила. У нее была с этим маленькая проблема: она не любила говорить о том, что не в порядке, точнее говорила, но только тогда, когда ее припирали к стенке. Стенка наступила в начале декабря, в ночь с пятницы на субботу. Сон был плохим даже по меркам последних месяцев. Темная церковь, не та, которую она видела в Испании, но похожая, с теми же высокими сводами и тем же запахом горящего воска и чего-то гнилого под ним, и в этой церкви она была совершенно одна. Плага росла, пожирая ее изнутри, и вокруг не было никакого Леона. Никакого голоса, никаких шагов по каменному полу, просто ни-ко-го. Тишина церкви была абсолютной, и в этой тишине что-то продолжало поглощать ее изнутри, а она даже не могла этого остановить, потому что некому было ее спасти. И, не видевшая ни одного светлого пятнышка в своем маленьком аду, Эшли знала, что так и умрет здесь, съеденная паразитом. Она проснулась в два часа ночи с пересохшим горлом и трясущимися от нервов руками. Секунду просто лежала в крови, а потом начала считать тени от фонаря. Как и всегда, их оказалось пять: длинная, три короткие, одна изломанная у края. В квартире было тихо. Просто Бостон. И снег за окном. Ее исхудавшая на этом фоне стресса рука слабо потянулась к тумбочке, взяла баночку со снотворным, потом поставила ее обратно и схватилась за недопитый стакан, опустошив который она взялась за бумажку. Эшли долго смотрела на стершиеся цифры, которые вошли в подкорку памяти, а после нашарила на той же тумбочке телефон и долго смотрела на экран. Кнопки были маленькими, знакомыми и новыми. Она нажала на вызов раньше, чем успела себя остановить. Гудки тянулись долго — один, второй, третий — и Эшли уже начинала надеяться, что он не возьмет трубку, что агент его уровня должно быть занят или спит, что телефон оказался в другой комнате, что она спокойно повесит трубку и никому не будет нужно об этом знать, что… — Слушаю. Ударивший в ее уши голос был низким и немного сиплым. Не сонным, а именно таким, какой бывает у человека, который привык к звонкам посреди ночи и научился просыпаться сразу без промежуточных стадий. Это Эшли поняла сразу, что в нем была немедленная готовность действовать без раздражения или жалобы, просто: я здесь, что случилось, сэр, мэм или кто бы то ни был там. Эшли открыла рот и поняла, что не знает, что следует сказать. Молчание растянулось на несколько долгих болезненных секунд, а после она начала говорить, потому что молчать больше было нельзя. — Это я, — голос вышел тоньше, чем ей того хотелось бы. — Эшли. Эшли Грэм. Мы… то есть ты спас меня. В Испании. Там было много всего, поэтому ты, наверное… — Я помню. — Ладно, — сглотнула она. — Хорошо. Хорошо, что ты помнишь. Это… М-м, да. Я просто хотела… то есть у меня был номер и ты дал его именно для того чтобы… — Эшли. Что-то в том, как он произнес ее имя, как точку в конце фразы, заставило ее остановиться. — Ты в порядке? — чуть мягче спросил Леон. «Нет», — подумала она, борясь с подкатывающим к горлу комом. — «Совершенно нет. Мне два месяца снятся кошмары, я сплю до десяти утра и смотрю фильмы ужасов в качестве терапии, и только что проснулась с ощущением, что плага едва не сожрала меня заживо, и это было так реально, что я до сих пор не уверена в обратном и боюсь, что я это не я». — Да, — сказала она вслух. — Прости… прости, что поздно. Я не подумала. Это было глупо и я… — Не нужно извиняться. Эшли моргнула: — Ты уверен? — Ты позвонила. Я взял трубку, — короткая пауза. — Все нормально. Что-то в этих словах, даже не смысл, а именно этот ровный спокойный тон сделал с ней что-то странное. Напряжение в плечах, которое она не замечала с момента пробуждения, слегка отступило. Самую малость, но достаточно, чтобы почувствовать облегчение. — Ты сейчас где? — спросила она просто потому что нужно было что-то говорить. — Небраска. Небольшой мотель. Один из тех, у которых неоновая вывеска и половина букв не горит. — Звучит ужасно. — Есть горячая вода. По меркам командировки — люкс. Эшли неожиданно для себя засмеялась. Тихо, почти беззвучно, считай короткий выдох с улыбкой, но первый искренний смех за эту неделю. — А у меня снег, — весело отозвалась она. — В Массачусетсе уже снег. Я смотрела вчера вечером в окно и думала что надо купить нормальные сапоги. — Купи. — Ага, спасибо за такой глубокий совет. — Пожалуйста. Она улыбнулась шире. Леон на другом конце провода молчал, но это было молчание, которое не требовало нарушения. Это было непривычно, так как Эшли, как правило, паниковала при паузах в разговоре и немедленно заполняла их чем придется, но здесь молчание было другим. Особенным. — Почему ты не спишь? — наконец спросил он. — Кошмар. Она не собиралась говорить это вслух, и тем не менее сказала так легко и быстро, как будто это был нормальный ответ на нормальный вопрос. Может, так оно и было. Эшли давно не говорила с людьми, помимо своего отца и доктора Хаммонда. — Плохой? — Бывает хуже, — это была полуправда, и он, по всей видимости, это понял. — У меня тоже бывают. А вот это было неожиданно. Эшли не могла точно объяснить почему, но она не ожидала, что он скажет это именно так без обертки. Впрочем, его голос всегда был таким в особо странные моменты с той особенной осторожностью к каждому слову, какой бывает у человека, привыкшего разговаривать с людьми, которые вот-вот могут умереть. — Из-за Испании? — полюбопытствовала она. Долгая пауза. — Не только. Они говорили еще около часа. Ни о чем особо важном или по крайней ни о чем из того, что казалось важным внешне. Он рассказал про мотель в Небраске: старый, с кондиционером, который гудел, как маленький самолет, бежевыми стенами, на которых кто-то когда-то нарисовал абстрактный пейзаж акварелью — горы и закат, но горы были явно нарисованы человеком, который никогда не видел настоящих пиков. Она рассказала про снег: про то, что в Массачусетсе снег особенный, вроде сырой, а вроде и тяжелый, совсем не такой, как она помнила по редким зимам в Вашингтоне, где он падал и немедленно таял, как будто стеснялся своего вида. Про университет: домашнее обучение — это на удивление одиноко, но она понимала что оно ей нужно. Про соседей, которых она не видела, но слышала, тех самых агентов из личной охраны, которые никогда не представлялись и не заговаривали с ней лично. Он слушал, иногда отвечал, но чаще просто молчал, хотя по его дыханию по телефону она знала, что Леон рядом. Под конец их звонка Эшли обнаружила, что ее глаза слипаются от усталости. — Спасибо за то, что взял трубку. — Спи, — ответил он, давая ей то самое разрешение, которое так было нужно. Она повесила трубку, легла на бок, подтянув одеяло, и впервые за несколько недель заснула без компании снотворного.