нейт диаз.

      Неудачное выступление на этапе расстраивает Влада, травма спины — бьёт под дых сильнее, провал на Национальном чемпионате — душит обеими руками, разваленная произвольная на ФГП — добивает окончательно.       Дальше — пустота и самонервотрёпка.       Настоебало. Больше он так не может.       После этих соревнований он уехал так быстро, не дожидаясь награждения, что попрощаться успел с одним лишь Олегом Станиславовичем — угрюмым и совершенно неудовлетворённым. Тем не менее, он жмёт парню руку, бурча что-то о тренировке в понедельник, и отлучается. Дикиджи же покидает здание «Трактора» с позором и режущей по рёбрам и где-то между ними обидой. Больно. Больно не от падения, а больно от падения.       От упадка, вернее. Упадка формы и сил. Неужели Влад, провозглашённый одним из лучших прыгунов России, является заложником второго взрослого сезона? Как там говорится? «Дальше — меньше?» Да, кажется, именно так.       Выражение «провалиться сквозь землю» довольно заезженное, но сейчас парню хочется именно этого, нежели ехать на такси в чужом городе до отеля. Влад чётко решает одно — не хочется видеть абсолютно никого. А потому билеты на дневной самолёт быстро сдаются, и Дикиджи берёт билеты на ближайший рейс — ночной.       Но есть одна проблема: с Петей-то они живут вместе. Как теперь быть?       Видеть чужое счастливое лицо, как бы это эгоистично не звучало, противно. В смысле не от Гуменника, ни в коем случае. От самого себя. Просто тошно. Друг, лучший друг выиграл важную для себя медаль. Абсолютно заслуженную, стараниями выбитую. А ты даже порадоваться не можешь. Даже не поздравил. Какой ты ему после этого друг? Правильно, хуёвый.       В машине Влад набирает одинокое «sorry» в свой телеграмм-канал и после этого отключает телефон. К чёрту. К чёрту всё.

Не сокращай расстояние,

Оставайся холодным, Опереди удар в сердце ножом.

Был не до конца откровенен, Не до конца с тобой,

Не до конца погружён.

      По приезде в отель парень направляется не в уютный двухместный номер со всеми удобствами и такими родными разбросанными по всему помещению вещами. Нет. Он идёт к стойке ресепшена, прося снять другой. Одноместный. На одну лишь ночь. Денег не жалко, головой он сейчас погружён совершенно в другое.       Приветливая девушка за стойкой протягивает ключ-карту, сообщая этаж и направление, и Влад, прощаясь с ней, идёт не по продиктованному той маршруту. Он следует как раз-таки в этот самый двухместный номер, с беспорядком, множеством вещей и таким прижившимся запахом. Его. Их.       Открывает дверь, проходит внутрь. Хочется лечь на кровать и позволить себе то, чего так давно не делал. Наверное, в детстве последний раз. Или, может, от счастья когда-нибудь. Но парень этого не делает. Спешно и подрагивающими руками швыряет вещи как попало в большую спортивную сумку, нервно дёргая замок. Видит какую-то бумажку и ручку рядом. Загорается идей.       «Не ищи меня. Прости. Поздравляю».       Задумывается, пишет: «Люблю». Но со скоростью выстрела оно превращается в «Люблю». Заштриховывает надпись так, что прочитать уже невозможно.       Это было бы не в тему.       Дикиджи берёт сумку в руки, оставляет карту на прикроватной тумбе и покидает номер без задней мысли. Сейчас ему плевать.

***

— Олег Станиславович звонил, — выдыхает Гуменник, взволнованный и загнанный в угол всей этой ситуацией. — Влад не пришёл на тренировку, спрашивал, знаю ли я где он.       Парень переминает и без того пересохшие, покусанные губы, делая себе ещё чуточку больнее. — Коль, ну он же не мог! Я точно знаю! Почему он так… — Устал он, — выдаёт Угожаев почти безжалостно, не зная, что своим словами режет прямо по груди, в районе сердца. — Слушай, можешь считать, что я не прав, но… Ты вот хоть раз спросил как он себя чувствует? — Он говорил, что всё в порядке. Я спрашивал. — А подумать? — без злобы и какого-либо раздражения произносит Коля. — Петь, он писал тебе в Милане каждый день и слушал тебя часами, ночи напролёт. У тебя был час ночи, а у него блять три. — Но он… Он же сам… — А ты?! — закипает. — Ты не хотел сам?! — Хочешь сказать, это моя вина? — Нет, но… Да может и хочу! Вы блять чуть ли не с пелёнок дружите, а ты даже не знаешь, как его дела по-настоящему. Думаешь, у него правда всегда всё ахуенно и лыбу он от хорошей жизни давит?       Умеет же Коля задеть за живое. Ещё чуть-чуть, и Петино сердце не выдержит. — Чего ты молчишь? — спрашивает парень. — Всё, я… Хватит. — Да ты блять серьёзно? — со злости он бьет скамейку в раздевалке, на которой сам же и сидит, так, что та дёргается. — Всё, Угожаев! Закрыли блять тему, — вспыхивает уже сам Петя. — Я тоже материться и орать умею. На лёд жопу свою тащи.       Коля смотрит ошарашено и разочарованно, совсем не узнавая Петьку, своего прежнего товарища. Быть таким эгоистом — нужно ещё постараться. Может Угожаев действительно драматизирует, относясь к ситуации с излишней серьёзностью, но… Но. Всё слишком трудно. Приходится и вправду абстрагироваться и «понести свою жопу на лёд».

Дистанция - это моя броня. Ты был таблеткой экстази под языком  И в последний миг я зассал принять, Опасаясь, что придётся трезветь.

      Старая, с отвратительным ремонтом и с неоправданно дорогой арендой однушка на Спортивной радует лишь одним: прекрасным видом. Только благодаря нему Дикиджи не жалеет, что снял именно эту квартиру.       Жизнь не переменилась. Ему всё ещё больно и всё также настоебало. Просто он научился жить в этом, забыл про поставленный на себе в тот день крест и только-только заново привыкал к тому, чтобы быть живым.       Он совершенно точно вернётся в свой любимый дом, одним из одиноких вечеров заварит себе излюбленный кофе, включит какой-то детективный сериал и под него же уснёт. Снова будет разговаривать с Петей по скайпу до ночи на своём серебристом макбуке, неся полную чепуху, но такую полезную.       Нести чушь — счастье дарит. Вы просто не пробовали.       А пока он лишь смотрит то в потолок, то в окно на Тучков мост и арену. Телефон отключен с того самого момента, на мозги не капает практически ничего, кроме собственных мыслей, состоящих из вязкого чувства вины, липкого отчаяния и тупой, сдавливающей гортань боли.       Попытки «во всём» разобраться привели к тому, что он вообще не хочет ничего менять. Просто нужно время. Он не из тех, кто утирает сопли рукавом и сдаётся без боя. Зато в этом самом бое как чмо последнее уже какой раз проигрывает.       Нужно. Просто. В руки. Себя. Взять.       И вернуться к тренировкам, кстати, пока на стрессе все свои четверные не растерял. Ещё б он научился их в нужный момент собирать…

Не поднимаются кулаки.

Один за другим

Пропускаю удары в ебло я, Не получилось держаться ровно.

      Что-то почти интимное есть в том, что через пару тренировок с момента того самого разговора Петю, уже полностью отчаявшегося, обнимает двумя руками Коля. В той же самой раздевалке, в то же самое время. — Я уже не знаю что делать… Я каждый день пишу, каждый! Его… Коль, его дома нет, да даже на тренировках! Что дальше будет?       Он жадно, в некой панике хватает ртом воздух, выплёвывая каждое слово . Коля разбитость того прекрасно видит, и понимает, что пытаться сказать что-то путное никак не стоит — Гуменнику сейчас нужен кто-то, кто скажет что-то в духе «все будет хорошо» и по головке погладит. Последним правда пусть занимается кто-нибудь другой. — Петь, ты дай ему время, — Коля чужое плечо чуть отпускает, чтобы тот поднял голову и в глаза посмотрел. — Прошу тебя. Если ты его ценишь, то будешь терпеть и ждать. — А если с ним… — Всё с ним в порядке, — по-правде говоря, он этого знать наверняка не может, но внутрення уверенность в своих словах присутствует, и Коля от неё не отказывается. — Ты себя накручиваешь слишком. Он отдохнёт и вы поговорите, вот увидишь.       Слова не обнадёживают, но будто воздух к лёгким гонят, и парень чувствует, что дышит уже не так часто. Картина в голове из панически-критической сменяется более… приземлённой, что ли. — Угожаев… Спасибо.       Звучит слишком искренне и благодарно.

***

      Влад вливается в прежний темп жизни постепенно. Для начала — перемещается из съёмной квартиры в свою, родную. Медали, висящие на одной из стен, сразу напоминают. О прошлом, о настоящем. О том, что делало самым счастливым и самым несчастным в разные временные отрезки.       Макбук на полке запылился, напоминая ещё кое о чём. Вернее, о ком. Парень и не думал, что скучает настолько сильно. А сейчас… А сейчас снова не дал себе выгнать ту дрянь, которая так колет сердце, через глаза. Ну и зря. Дикиджи берёт вещь с полки, сдувает и смахивает пыль и кладёт обратно. Пусть ещё полежит.       Телефон всё также отключен. И как только Влад ещё не одичал или крышей не поехал? Да он и сам не понимает. Спасибо на том, что в квартире есть настенные часы. Пол одиннадцатого вечера. Кажется, пора в душ и спать.        Завтра ведь на тренировку.

Разум бьёт в спину огнём  Проёбанных утех и одинаковых дней, Когда я не мог спать и есть,

Не мог встать и лечь

И не понимал зачем.

      Петя почти отпустил всю ситуацию в тот момент, когда идя на пятничную тренировку увидел возле Юбилейного голубую BMW. Сука…       Номера, регион — всё то же. Всё его. Ком встаёт в горле, картинка перед глазами размывается. Петя теряется где-то в пространстве, не отдавая себе никаких отчётов.       Точно. Сегодня тренировка Татауровской группы заканчивается прямо перед их. Неужели Влад… снова здесь?       Гуменник пулей срывается с места, забегая в здание арены и направляясь к ближайшему выходу к самому льду.       Олег Станиславович. Лёд. Трибуны. Их группа. Влад. Влад! Вот же он, триксель прямо на глазах Петиных выезжает!       Когда тот наконец в сторону темноволосого смотрит, а глаза их пересекаются, то Дикиджи как ни в чём не бывало улыбается, пожимая плечами. Пересечься не удаётся — Гуменнику в раздевалку нужно. Если на тренировку опоздает, его Вероника Анатольевна прямо там на месте закопает, ведь он и так на стрессе обороты сбавил.       Но парень ещё даже не подозревает, что на радостях выдаст такую тренировку, что к концу тренер его в макушку поцелует, сказав: «Вернулся Влад — вернулся и мой Петя».       Тогда парень благодарит вселенную за то, что тренируется именно у Дайнеко.       Она понимает.

***

      «Этот абонент доступен для звонка» высветилось на экране телефона Гуменника около получаса назад. Сейчас же он стоит на пороге чужой квартиры, ошарашенно рассматривая человека напротив. Схуднул немного, и улыбка какая-то другая, но в целом — всё такой же.       В следующую секунду Петя бросается в чужие объятия, которые выходят крепкими до такой степени, будто они друг друга в тиски сжали. Сейчас, в этом мире — небольшой прихожей квартиры Дикиджи — есть только лишь они вдвоём и никого больше. Эта разлука дала в очередной раз понять, насколько сильно эти двое друг другу важны. Руки цепляются за чужое тело ещё крепче, глаза закрываются в успокоении, душа восстанавливается из полусгоревших руин.       Отстранившись, парни без слов понимают, что без долгого и чересчур информационно и чувственно ёмкого разговора им не обойтись. Также без слов проходят в спальню, где Петя садится на кровать чужую, а сам Влад — на мягкое кресло. Это будет тяжко.

«Ты должен беречься,

— говорит он мне, —   Думаешь так бы вёл себя Нейт Диаз?» Но меня уже не спасти.

— Пф… — выдыхает Влад. — Я даже не знаю, с чего начать.       Слова застряли где-то глубоко в глотке. Тяжело подбирать их, начинать что-либо рассказывать тоже тяжело. Не хочется говорить о том, что вот, так и так, мне было плохо. Не хочется и говорить и о том, что всё в порядке, ведь врать Гуменнику он ни за что не станет. — Извини меня, Влад.       Чего? За что? Почему? Что за… — Правда, прости. Я не был рядом, я плохой друг, я не помог… — Эй, — Дикиджи смотрит прямо, чётко в глаза, недоумевая, — ты вообще с ума сошёл? Ты ни в чём не виновен, Петя. Ты… ты почему вообще… — Я должен был поступать по-другому. Ты мне всё, а я тебе… — лицо до безумия печальное. Ему правда-правда очень жаль. — Ты можешь считать по другому, но это — правда, прости меня.       О чём речь — понять для Влада кажется невозможным, и он хочет опустить этот момент. Хватит с Пети, нужно говорить самому. — Я… Знаешь, я начал так сильно сдавать, — признаётся. — Я хотел, чтобы финал стал шагом вперёд, но… только ещё два назад сделал, понимаешь? — Влад…       Гуменник смотрит так сожалеюще, но нельзя. — Нет, ты послушай. Я должен.       Кивок головой — идём дальше. — После того… Короче, после того, мне хотелось просто исчезнуть. Это… да это позорно блять, вот и всё! Хотелось, чтоб никто не видел. Я знал, что не смогу даже порадоваться за тебя как следует, и… да убежал, как ссыкло последнее, ты знаешь. — И я тебя не виню! — Да я сам себя виню! — слёзы встают в глазах, и Влад, привыкший сдерживать их всеми силами, но делавший это уже слишком долго, просто мучительно долго, не может сделать этого в очередной раз. Хочет, но физически — не выходит. — Я… Я… Олег Станиславович… Он так смотрел, что м-мне… Мне казалось, что он х-хочет, чтоб я… С-сд… Сдох. И все, в-все… Они не рады были это… видеть. Да я с-сам!       Он пытается что-то объяснить, и мысли в голове даже связны, но только не то, что он несёт. Сейчас, если он не успокоится, станет только хуже.       А Петя? Петя не должен его таким видеть. Влад этого не заслужил.       Он прячет лицо в ладони, растирая глаза, которые и без того жжёт от солёных слёз, и выглядит до безумия жалко. Именно жалко. Он жалкий. — И в-в общем я у-у…уехал, — продолжает. — Билеты купил, квартиру снял, а потом… Телефон выключил. И… Не помогло. — Влад… Боже ты мой, Влад, — Петя подрывается с места, подходя к креслу и протягивая тому руку.       Парень с кресла поднимается, и сзади Петю обнимает, дрожа и «заливая» плечико его кофты слезами своими. Стыдно. Он утыкается лбом куда-то между чужих острых лопаток, пытаясь привести в норму хотя бы дыхание. И пусть немного, но находит успокоение в родном запахе дорогих спиртовых духов и перечно-ванильного кондиционера для волос.       Петька пытается нащупать чужую руку. Находит, обхватывая крепко и переплетая пальцы. У Влада руки холодные и трясущиеся, а у него самого — тёплые, почти горячие, и мягкие очень. — Я много думал… Про тебя. Хотел написать, позвонить или… — парень кидает короткий взгляд на полку с ноутбуком. — Но я не хотел тебя разочаровывать. Думал, что если пережду, то всё будет как раньше…       Под «как раньше» Дикиджи явно подразумевает своё вечно довольное лицо и хорошее настроение. И Петя понимает, что ему этого бы меньше всего хотелось.       Он хочет, чтобы тот позволял себе быть настоящим и живым, даже если таким разбитым. — Прекрати, пожалуйста, так говорить, — отвечает Гуменник, сжимая ладонь того всё сильнее. — Я понимаю твои эмоции, я очень… очень за тебя переживал, знаешь? Неудачи — они у всех бывают, иногда единожды, иногда повторяются, но… Ни в коем случае не ставь на себе крест, ты… Ты сильный очень, Влад, я тобой горжусь. — Да чем тут… — Замолчи, — перебивает, не желая даже слышать все эти жестокие и обидные слова в сторону Владика от него самого же. — В тебе силы больше, чем… Ты всегда борешься. И внутренне тоже, я это вижу. Увидел.       Влад не может никак на это ответить. Спасибо тут не подойдёт, а что ещё стоит сказать, если…       Он расцепляет их руки, подходя к Пете так, чтобы видеть лицо. Тот серьёзен и сосредоточен. Почти как камень, только с чувствами.       Сам же Влад выглядит чертовски грустно. Глаза на мокром месте и уголки губ, опущенные вниз. Раскрасневшееся лицо, в частности нос и щёки. Он будто слеплен из этого разочарования и сомнений, о которых, кажется, впервые решился сказать. — Прости, — шепчет он тихо. Мокрые дорожки вновь текут из глаз. — И больше никогда не прощайся, — низким голосом отвечает Гуменник, вновь заключая в объятия и целуя в макушку прямо так, как на тренировке это сделала с ним самим Вероника Анатольевна.       И у них обязательно всё будет.       Нужно время.

Пока говорю о тебе,

Меня не отправят на казнь,

Не растерзает толпа.

Страшная сказка.

Пытаюсь отсрочить финал — Это главный бой в карде Без ограничений по раундам.