Cold Madness

Золотистый свет заходящего солнца, пробиваясь сквозь высокие, опасно узкие окна, разрезал пыльный полумрак заброшенного крыла Асгарда на неровные, дрожащие полосы. В этих осязаемых лучах миллиарды пылинок танцевали свой безумный, бесконечный вальс, превращаясь в призрачных светлячков, единственных безмолвных обитателей этого забытого места. Здесь, вдали от ослепительных, полных жизни чертогов Всеотца, время словно завязалось в тугой, пульсирующий узел и окончательно застыло. Воздух был густым и неподвижным, пропитанным едким запахом старого, крошащегося камня и едва уловимым, горьковатым ароматом мертвой магии, которая когда-то бурлила в этих стенах, а теперь лишь слабо искрила по углах, как догорающие угли. Каждый шаг девушки отдавался гулким, неестественно громким эхом под высокими, уходящими в бесконечность сводами галереи, заставляя её вздрагивать от собственного шага. Гладкие плиты пола, когда-то отполированные до зеркального блеска, теперь были погребены под толстым слоем серой пыли. В этой безмолвной пелене её следы оставляли четкие, сиротливые отпечатки, похожие на шрамы на теле заброшенного крыла. Вокруг, точно призраки, высились безмолвные свидетели былого величия. Опрокинутые мраморные постаменты, с которых когда-то гордо взирали статуи героев, теперь напоминали надгробия. Сломленные, почерневшие от сырости скамьи и обрывки некогда роскошных изумрудных гобеленов свисали со стен подобно гниющим лохмотьям павшего великана. Она шла вперед, почти не разбирая дороги, ведомая не разумом, а тягучим, липким чувством тоски. Эта боль, засевшая глубоко под ребрами, заменяла ей компас в лабиринте руин, безошибочно толкая туда, где концентрация пустоты была максимальной. В самом конце галереи, в глубокой нише, куда не осмеливались заглянуть даже умирающие лучи солнца, она увидела массивное, в рост человека, бесформенное изваяние, что высилось во тьме, укрытое тяжелой, грубой черной тканью. Пальцы, дрожащие от лихорадочного нетерпения, коснулись шершавой материи. Ткань на ощупь была неприятно сухой и безжизненной. Один резкий, отчаянный рывок и тяжелое полотно с глухим шумом опало на пол, подняв вокруг принцесы серое, удушливое облако пыли. Сердце пропустило удар, на мгновение умерев, прежде чем пуститься в неистовый, болезненный пляс в самой груди. Пыль еще не успела осесть, зависнув в воздухе колючей дымкой, но сквозь эту завесу, из самой глубины внезапно ожившей зеркальной глади, на неё смотрел он. Локи. Он стоял прямо за её плечом. Так пугающе близко, что девушка почти чувствовала на своей коже призрачное движение воздуха, ожидая ощутить его знакомое, пахнущее мятой и магией дыхание на шее. На нем был изумрудный камзол, расшитый золотыми нитями, которые сплетались в сложные, бесконечные асгардские узоры свадебного наряда. То облачение, которое он надел в день их помолвки, когда солнце Асгарда, казалось, сияло только для них двоих. Его губы тронула мягкая, едва уловимая улыбка, та самая, которую он никогда не показывал толпе, бережно храня её только для неё одной. В этом изгибе губ застыла сладкая, мучительная смесь его вечного лукавства и бесконечной, щемящей нежности, от которой у неё когда-то замирало сердце. — Ты нашла меня... — выдохнул голос, завибрировав где-то глубоко внутри черепа, просочившись сквозь поры кожи ледяной иглой. Звук был настолько живым, что внутренности сжались от первобытного ужаса, перемешанного с безумным восторгом. Это не был бледный, расплывчатый призрак из её кошмаров и не выцветшее, холодное воспоминание, что терзало её долгими ночами. Он выглядел материальнее самой реальности. Она резко обернулась, едва не вскрикнув от ослепляющей надежды, готовая вслепую броситься в его объятия, коснуться ладонями живого, бьющегося тепла груди.  Но позади была лишь пустота... Безмолвная, полуразрушенная галерея встретила её равнодушными тенями. В косых, умирающих лучах заката продолжала безмятежно кружиться золотистая пыль, подчеркивая мертвенную тишину заброшенного крыла. В реальности девушка была абсолютно, невыносимо, до крика одна. Дрожа всем телом, принцесса медленно, почти через физическую силу, заставляя мышцы повиноваться, снова повернулась к зеркалу. Её взгляд, затуманенный солеными слезами и жгучим неверием, пополз вверх от самого массивного основания тяжелой, потемневшей рамы зеркала. Сначала она увидела его сапоги из мягкой темной кожи, на которых не было ни единой пылинки, затем — изящный, безупречный изгиб колен, обтянутых изумрудной тканью, и, наконец, широкие плечи, расправленные с той врожденной царственной грацией, которую невозможно было спутать ни с чьей другой во всех девяти мирах. В зеркальной глади Локи всё еще стоял там, неподвижный и величественный, застывший в этой золотой бездне, словно древнее божество. Его рука медленно, с почти торжественной грацией поднялась в приглашающем, манящем жесте. Ладонь была раскрыта, длинные пальцы чуть согнуты в беззвучном, но властном призыве, который невозможно было игнорировать. «Это безумие. Это просто наваждение, порождение моей израненной, изголодавшейся по нему души», — отчаянно билась в её голове испуганная мысль, но она казалась такой слабой, блеклой и бесконечно далекой по сравнению с тем, что принцесса видела прямо перед собой. Логика рассыпалась в прах под пристальным взглядом любимых изумрудных глаз. — Разве безумие может быть настолько прекрасным? — отозвался его голос прямо в сознании, мягкий и вкрадчивый, как шелк. — Ты спрашиваешь, жив ли я? Посмотри на меня. Разве галлюцинация способна так искренне жаждать твоего присутствия? Принцесса сделала шаг, затем еще один, почти не чувствуя пола под ногами, пока её прерывистое дыхание не оставило мутное, тающее пятно на поверхности стекла. Ощущение было диким, противоестественным до тошноты. Мозг, верный инстинктам, истошно кричал о пустоте за её спиной, но глаза, ставшие предателями, видели его живое присутствие всего в нескольких сантиметрах от неё. В отражении он почти касался её плеча, заполняя собой всё пространство её мира. — Иди ко мне, — прошептал возлюбленный, и в зеркале его тонкие пальцы коснулись кончиков её отраженных рук, вызывая в глади легкую, магическую рябь. — Дай мне почувствовать твое биение сердца.  Она, ведомая этим гипнотическим шепотом, медленно подняла руку, и в ту же секунду его ладонь встретилась с её ладонью на самой грани двух миров. Видеть в зеркале, как его длинные, аристократичные пальцы бережно, почти с религиозным благоговением переплетаются с её пальцами, было верхом блаженства. Она видела, как он собственнически и нежно сжимает её кисть, как большой палец ласково оглаживает её костяшки. Глаза обещали ей рай. Но суровая, безжалостная реальность в то же мгновение нанесла сокрушительный удар по её чувствам. Кожа не ощутила долгожданного, живого тепла. Вместо податливой мягкости человеческой плоти, вместо ритмичного, успокаивающего пульса, бьющегося под тонкой кожей запястья, к её ладони прижался мертвенный, обжигающий холод идеально отполированного стекла.  — Тсс... теперь всё будет хорошо, — прошептал Локи в отражении. — Я здесь. Я никуда не уходил. Ты просто искала меня не там, где нужно, любимая.  Ноги, ставшие ватными и непослушными, окончательно подогнулись. Она бессильно опустилась на колени прямо на жесткие, ледяные плиты. Прижавшись лбом к гладкой поверхности зеркала, она закрыла глаза, позволяя этому вкрадчивому шепоту баюкать себя. Голос Локи, такой знакомый, такой родной, медленно усыплял её бдительность, слой за слоем стирая из памяти невыносимую, выжигающую нутро агонию потери. Он обещал покой, и она жаждала этого покоя больше, чем самого воздуха. Тьма и тяжелая, свинцовая усталость навалились сверху, словно невидимый саван, выдавливая из легких последние остатки кислорода. Сознание начало медленно угасать, погружаясь в вязкий, серый кисель полузабытья. Она засыпала прямо там, в пыли и запустении, на самом пороге зазеркалья, убаюканная голосом, который казался ей самым настоящим во всех девяти мирах. И в те последние, ускользающие секунды, прежде чем тьма окончательно сомкнулась над ней, она отчетливо, до дрожи в позвоночнике, почувствовала физическое прикосновение. Там, по ту сторону стекла, его призрачные, длинные пальцы монотонно и почти механически «гладили» её по рассыпавшимся волосам. Движения были четкими, но лишенными живого ритма, а по заброшенному залу разнесся едва слышный, морозный треск...

***

Слуги нашли её на ледяном полу заброшенного крыла на самом рассвете, когда первые лучи едва коснулись запыленных витражей. Тихие, испуганные перешептывания, шарканье подошв по серому камню и тяжелые, сильные руки стражников. Они перенесли вдовствующую принцессу в жилые покои, словно безжизненную куклу. Всё это — суета лекарей, причитания фрейлин, звон кубков, казалось лишь далеким, неважным шумом за плотной стеной густого, серого тумана. Её тело было здесь, в тепле и безопасности, но душа осталась там, прижатая лбом к ледяному зеркалу. Проснувшись в своей широкой постели, она долго и совершенно неподвижно смотрела в высокий сводчатый потолок. Искусная роспись, изображавшая великие победы Асгарда и триумфы асов, теперь казалась ей лишь бессмысленными, кричащими пятнами краски на мертвом камне. Шёлковые подушки пахли лавандой и безупречной чистотой, но этот уютный, домашний запах вызывал у неё лишь приступ удушливой тошноты. Ей отчаянно не хватало того привычного и навечно потеряного запаха его тела рядом... Кончики пальцев всё еще покалывало от того странного, инфернального холода. Ощущение было таким отчетливым, будто сам мороз пробрался под нежную кожу и теперь медленно, тягуче циркулировал по её венам вместо горячей крови. Каждый вдох давался с трудом, в горле стоял горький ком, а в ушах, полностью перекрывая радостный щебет птиц в золотых садах, тяжелым набатом отдавался его тихий, вибрирующий смех, вызывая мелкую дрожь во всем теле. «Если это был сон, почему я чувствую себя такой... живой? Такой обожженной этим холодом, будто он, единственное, что имеет смысл?» — мысли ворочались в голове тяжело и неповоротливо, словно огромные гранитные валуны. — «А если правда — почему я здесь, в этой душной, золоченой клетке, а он там, в ледяной темноте, один на один со своей вечностью?» Каждое мгновение в этой комнате, залитой солнечным светом, ощущалось как предательство. Она чувствовала, как невидимая цепь, тянущаяся из заброшенного крыла, натягивается всё сильнее, призывая её бросить этот фальшивый мир и вернуться к единственной истине, запертой в раме черного зеркала. Весь Асгард, который она когда-то любила, теперь казался ей дешевой, выцветшей на солнце картонной декорацией. Золото стен, прежде ослеплявшее своим величием, теперь выглядело фальшивой поталью, прикрывающей пустоту. Даже сочувственные взгляды Тора, заходившего узнать о её здоровье, ощущались как изощренное, садистское издевательство. Его громовой, рокочущий голос, от которого раньше веяло надеждой, теперь вызывал лишь глухое, вибрирующее раздражение, а тепло его живого, пышущего здоровьем тела казалось почти оскорбительным. Тор был слишком шумным, слишком настоящим, слишком... приземленным для той ледяной чистоты, которую она познала в зазеркалье. Весь день принцесса прожила в состоянии лихорадочного, болезненного оцепенения, считая каждую томительную минуту, каждый тяжелый удар сердца. Она не прикоснулась к изысканной еде, подносимой слугами, не слышала встревоженных вопросов фрейлин, чьи голоса сливались в неразличимый шум. Одержимость росла внутри, как черная, пустившая метастазы опухоль, стремительно вытесняя все остальные чувства, привязанности и смыслы. «Быстрее. Обратно. К нему», — монотонно и беспощадно стучало в висках, заглушая зов реальности. Как только тени в бесконечных коридорах начали удлиняться, превращаясь в узкие хищные когти, тянущиеся к её лодыжкам, она, не накинув даже легкого плаща, почти бежала по пустым, гулким переходам. Сердце колотилось о ребра, как пойманная в тесную клетку птица, ломая крылья. Дыхание сбивалось, превращаясь в прерывистые всхлипы, но она не останавливалась ни на секунду, пока не влетела в ту самую, пропахшую забвением галерею. Ткань вновь осела тяжелым, пыльным саваном у её ног, и мир за пределами этой темной ниши мгновенно перестал существовать. Пространство Асгарда схлопнулось, сжалось до размеров одной лишь зеркальной рамы, ставшей для неё единственным окном в истинную жизнь. — Я ждал тебя... — голос прошелестел в её измученном сознании, как сухой лед, оставляя после себя инеевый ожог. Те же изумрудные глаза, бездонно глубокие и абсолютно неподвижные, ждали её с пугающим терпением самой вечности. Он не шелохнулся, не упрекнул, он просто был. Её личное спасение, запертое в серебряной бездне.  — Как прошёл день? — поинтересовался Локи, подойдя вплотную к самому краю стекла, так близко, что казалось, еще один дюйм и его бледный лоб коснется поверхности с той стороны, вызвав звон разбитого пространства. Он заполнил собой всё зеркальное полотно, вытесняя из него отражение пустой, заброшенной комнаты, оставляя лишь себя и свою возлюбленную в этом замкнутом, холодном мире. Она опустилась на пол одновременно с ним, словно их движения были связаны невидимыми нитями. Прижавшись ладонями к ледяному барьеру, она почувствовала, как слова полились неудержимым, болезненным потоком. Девушка день за днем приносила ему новости Асгарда, как подношения на алтарь. Она взахлеб рассказывала о том, как Тор снова хвалился своими громкими подвигами, заливая залы смехом, который казался ей кощунственным, как Один молчаливо и тяжело взирал со своего золотого трона, словно судил её за саму попытку помнить, как слуги испуганно шептались у неё за спиной, принимая её скорбь за безумие. Она изливала ему всю свою накопленную ярость, каждую каплю боли и ту невыносимую, зияющую пустоту, которая образовалась на месте их общего, так и не случившегося будущего. Локи слушал, чуть склонив голову набок, и его лицо оставалось маской божественного, почти пугающего спокойствия. Он стал её единственным исповедником, её самой страшной тайной и личным божеством, чье святилище пахло пылью и ледяным холодом. — Они не стоят твоих слез, — шептал он, и длинные пальцы в отражении с нежностью,  очерчивали контур её лица на стекле. — Твое горе слишком драгоценно, слишком чисто, чтобы тратить его на тех, кто не способен даже на тень такого чувства. Оставь его здесь, в безопасности. Оставь его со мной. Она не замечала, как с каждым днем эта связь выпивала её без остатка, подобно тому, как лед вытягивает жизнь из упавшего листа. В реальности её щеки впали, кожа приобрела нездоровую, восковую бледность, а движения стали вялыми и заторможенными, будто она двигалась в густом снегу. Но в зеркале всё было иначе — там она видела себя сияющей рядом с ним. Каждый раз, переступая порог заброшенной залы, принцесса оставляла реальный мир снаружи, как старую, иссохшую змеиную кожу. Психика, окончательно измотанная трауром и тотальным одиночеством, сдалась, воздвигнув между ней и действительностью непроницаемую, глухую стену. Для неё Локи никогда не умирал. Смерть была лишь досадным недоразумением, жалкой ложью, которую пытались навязать ей Тор и Один. Настоящий Локи был здесь. Он был осязаем в её мыслях, пугающе жив в её глазах и властен над её душой. Прошли недели, и метаморфоза стала необратимой. Она сидела на пыльном полу, по-детски прижавшись плечом к тяжелой, потемневшей от времени раме, и в зеркальной глади, словно в застывшем пруду, видела, как вновь длинные, аристократичные пальцы Локи медленно и методично перебирают её спутанные, расплетенные волосы. В реальности её голова лишь слегка, едва заметно покачивалась в такт его воображаемым движениям, а по нежной коже затылка разливался обжигающий холод, который измученное сознание принимало за трепетную, нежную ласку. Её собственные глаза в отражении превратились в две мутные, безжизненные щелки, глубоко подернутые серой, вязкой пеленой безумия, в то время как взгляд Локи с каждым разом становился всё более плотным, ярким, почти ослепляющим своим хищным изумрудным блеском. — Ты выглядишь уставшей. Они снова мучили тебя своей... «жалостью»? — Тор заходил утром... — собственный голос звучал бесцветно, глухо и безжизненно, как шелест сухой, выжженной травы на ветру. — Он принес цветы. Полевые, те, что растут у самого подножия Бивреста. Говорил, что мне нужно выйти в сад, увидеть солнце. Сказал, что жизнь продолжается, несмотря ни на что... Локи в зеркале замер, словно точеная статуя. Его тонкие, бескровные губы на мгновение дрогнули, и всё лицо исказилось в хищной, презрительной усмешке, от которой по зеркальной поверхности словно пробежала невидимая, морозная трещина. — Подарки? — он сухо рассмеялся, и этот звук полоснул по её оголенным, воспаленным нервам, как острый нож по стеклу. — Как благородно и предсказуемо со стороны Громовержца. Сентиментальный жест, призванный скрыть его облегчение. Хочешь знать, что на самом деле скрывается за этой дешевой маской братской скорби? Хочешь увидеть, что он думает в те моменты, когда закрывает за собой тяжелую дверь твоих покоев? Посмотри, моя наивная любовь. Посмотри в глаза их «истине». Гладь зеркала, только что бывшего таким спокойным, внезапно пошла мелкой, лихорадочной рябью, будто в стоячую, затхлую воду бросили тяжелый камень. Золотистый, пыльный свет заброшенной комнаты в отражении померк, стремительно сменяясь багровыми, неспокойными всполохами факелов пиршественного зала. Она увидела Тора. Громовержец сидел во главе роскошного стола, раскрасневшийся от выпитого эля, и громко хохотал, до хруста костей похлопывая пирующих воинов по плечам. В его могучей руке ходуном ходил огромный золотой кубок, расплескивая багряное вино на скатерть. — Она всё еще плачет по этому предателю? — вопрос, прозвучавший из густой тени пиршественного зала, ударил по её барабанным перепонкам с неестественной, режущей четкостью, будто спрашивавший стоял не в видении, а прямо за её спиной. Тор жадно, почти яростно отхлебнул из тяжелого кубка. Темные капли вина, похожие на свежую кровь, пролились на его светлую бороду, стекая на доспех. Он вытер губы широким, небрежным жестом, и в этом движении сквозило такое запредельное пренебрежение, какого она не видела у него даже в пылу сражений. — Пусть плачет, — его голос гремел под сводами заброшенной галереи, как настоящий раскат грома. — Так она хотя бы сидит взаперти в покоях, и не путается под ногами со своими поминальными речами, пока мы празднуем окончательное избавление от этой занозы. Без Локи Асгард наконец-то задышал свободно. Его смерть — лучшая услуга, которую он оказал этому миру. — Нет... это... этого не может быть, — прошептала принцесса, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она впилась ногтями в собственные щеки, оставляя красные борозды, отчаянно пытаясь заглушить невыносимый звон в ушах. — Тор любит тебя... Он плакал... Он горевал вместе со мной... — Милая моя, Асгард построен на обглоданных костях и вековой лжи, — Локи снова выступил из глубины стекла, и его фигура в этот миг показалась ей неестественно высокой, массивной, заслоняющей собой весь свет. Его глаза сверкнули чем-то первобытным, пугающе жестоким, чего она никогда не замечала прежде. — Думаешь, Один пролил хоть одну слезу по бастарду? Он сам отдал приказ. Твой великий «Всеотец» решил, что я слишком... испорчен, слишком неоднозначен для его идеального, вылизанного до блеска мира. Я был сорняком, который он приказал вырвать с корнем при первой же возможности. А ты для них, лишь досадное, живое напоминание о его величайшей ошибке и жалкой попытке «быть отцом». Обуза, которую терпят из приличия, пока ты окончательно не увянешь в своей скорби. Он медленно прижал широкую ладонь к стеклу прямо напротив её лица. Амальгама под длинными пальцами, казалось, начала плавиться и истончаться, становясь прозрачной и податливой, как тающий весенний лед. И за этой зыбкой преградой Асгард начал умирать по-настоящему. Она видела, как за его спиной величественные золотые чертоги, вечно сиявшие немеркнущим светом тысячи солнц, вдруг подернулись могильным пеплом. Монументальные колонны, веками подпиравшие само небо, осыпались мелкой, безжизненной трухой. Радужный мост Биврёст, рушился в бездну беззвучными, сверкающими осколками, которые гасли, не долетая до дна. Тронный зал Одина, святая святых золотого города, стремительно поглощало безжалостное, мертвенно-бледное пламя.  Всё, что она знала, всё, во что свято верила с самого раннего детства, во что вкладывала сокровенный смысл своей жизни, на её глазах превращалось в серую, пахнущую тленом и старой гарью пыль у ног её единственного возлюбленного. Мир в видении умирал, и она не чувствовала к нему ничего, кроме облегчения. — Посмотри, как рушится их никчемная ложь, — вкрадчиво, почти нежно прошептал Локи. Его пальцы в отражении почти коснулись её дрожащих, искусанных губ. Ощущение было настолько отчетливым, что по её позвоночнику пробежала ледяная дрожь. — Останься со мной. В моем мире, за этой чертой, нет места предательству и фальшивым улыбкам. Здесь существуем только ты... и я. В вечности, которую они у нас украли, — его голос лишился прежней баюкающей, обволакивающей мягкости, став жестким, вибрирующим от опасной, почти осязаемой силы. — Только Я говорю тебе истинную правду. Только Я остался верен нашей клятве, пока ты захлебывалась слезами в мире, который уже стер мое имя с гранитных плит и вычеркнул меня из памяти, как досадную помеху. Он медленно склонил голову набок, и его иссиня-черные волосы в отражении рассыпались по плечам тяжелым, блестящим шелком, подчеркивая бледность лица. — Остальные... — Локи выдержал паузу. — Остальные лишь благопристойно и терпеливо ждут, когда ты окончательно исчезнешь вслед за мной, чтобы вздохнуть с облегчением и сорвать эти черные траурные ленты. Твоя скорбь мешает им праздновать свою «чистую» победу. Её губы задрожали, а в груди заклокотал беззвучный крик. Мысли метались в голове испуганными, ослепшими птицами, в кровь сбивая крылья о глухие, непроницаемые стены реальности, которую он методично и жестоко воздвигал вокруг неё все эти недели. — Тор... он обещал защищать меня, — выдохнула принцесса, предпринимая последнюю, отчаянную попытку уцепиться за крохотные остатки тепла в своей памяти. — Он клялся Мьельниром... Он говорил, что МЫ с тобой — его семья. Единственная, что у него осталась. — Тор? — Локи в зеркале вскинул бровь в своем излюбленном, полном ядовитого сарказма жесте. — Тор — всего лишь бездумный, ограниченный мясник, наспех отмывший руки от крови собственного брата и тотчас возомнивший себя великим героем. Ему не нужна твоя душа, милая. Ему нужна твоя тихая покорность, чтобы оправдать свою неспособность спасти нас.  Его лицо приблизилось к самой поверхности зеркала так плотно, что их разделял лишь невидимый, истончившийся до предела слой древней магии. Она видела каждую искру в его расширенных зрачках. — Они забрали меня у тебя, — почти простонал он. — Они вырвали меня из твоих рук, оставив лишь вечный холод одиночества. Неужели ты не хочешь вернуть то, что принадлежит тебе по праву? Неужели ты позволишь им победить в этой войне? Наступила тишина. Холодная, звенящая тишина окончательного, трезвого осознания, которая бывает только за секунду до того, как лавина сорвется с пика. Принцесса замерла, её пальцы, прижатые к стеклу, побелели. Она посмотрела прямо в эти родные глаза. Локи улыбался. Но улыбка была неестественно симметричной и хищной, в ней не было того колючего, но искреннего тепла, которое она хранила в самом потаенном уголке своей памяти. Её Локи — гордый, вечно ищущий крохи одобрения, израненный собственной сложностью и вечными сомнениями, он никогда бы не стал так жадно, почти физически упиваться её агонией. Он никогда бы не использовал её горе как заточенное оружие против неё самой.  Этот же Локи, вальяжно стоящий по ту сторону зеркальной амальгамы, больше не казался ей спасительным берегом. Он подпитывался её увяданием, как древний, ненасытный паразит, расцветая в зеркальной пустоте ровно в той степени, в какой гасла, истончалась она сама. Каждый её всхлип делал его плечи чуть шире, каждая капля её отчаяния превращалась в драгоценный блеск его камзола. Он рос на её смерти. — Ты... не он, — голос девушки, лишенный прежнего обожания, сорвался с губ, бессильно разбиваясь о холодную, непроницаемую поверхность зеркала. Локи напротив чуть сузил глаза. Сквозь знакомую, любимую личину на мгновение проглянуло нечто пугающе древнее, первобытное и бесконечно злое. — О чем ты говоришь, любовь моя? — вкрадчиво прошептало отражение, но в его интонациях уже явственно слышался скрежет металла. — Посмотри вокруг. Коридоры пусты. Твои друзья празднуют твое безумие за кубком эля. Я — это всё, что у тебя осталось в этой вселенной.  — Нет, — она качнула головой, и иней на ресницах осыпался острыми, жалящими искрами. — Мой Локи... он любил меня больше, чем свою ненависть к Одину. Он был светом в моей темноте, а не тьмой, пожирающей свет. А ты... ты — не он. Ты лишь тень, одетая в его кожу. В комнате мгновенно стало невыносимо, смертельно холодно. Воздух в одно мгновение превратился в колючий туман, и каждое её дыхание вырывалось густым, тяжелым облаком пара, которое тут же оседало на массивной бронзовой раме. Улыбка на лице существа, которое она считала своим спасением, трансформировалась в нечто гротескное, неподвижное и жуткое, как глубокий, промороженный шрам на лице найденного в сугробах мертвеца. Знакомый образ в зеркале подернулся маслянистой черной рябью. Изумрудный шелк камзола, который она так любила гладить в своих воспоминаниях, стремительно потемнел, сворачиваясь и твердея, превращаясь в обгорелую, зазубренную чешую тяжелых доспехов. Это были доспехи из кошмарного мира, выжженного не огнем, а абсолютной вечной мерзлотой и бесплодной, кристаллизованной ненавистью. Глаза Локи, еще минуту назад бывшие теплыми озерами, вспыхнули ядовитым, фосфорическим сиянием, выжигая остатки её надежды. Но облик остался прежним. Его лицо, руки, тело... — Твой Локи мертв, — резанул он, обрубая все возможные надежды и скидывая душу в пропасть. — Он был жалок и ничтожен в своей привязанности к тебе. Он любил тебя, смертная, и именно эта никчемная человеческая слабость погубила его. Она сделала его уязвимым.  Острая вспышка паники ударила в голову, разрывая оцепенение. Не помня себя от ужаса и ярости, она схватила тяжелый бронзовый подсвечник, стоявший на покосившемся постаменте. Рука, уже почти немеющая, замахнулась в отчаянном рывке. Она была готова одним ударом разнести это проклятое, лживое стекло, превратить этот затянувшийся кошмар в груду мелких, безобидных осколков, которые больше не смогут лгать. — Давай же, разбей его! — прошипело существо. Его лицо исказилось в триумфальной гримасе. — Разбей! — продолжал вкрадчивый, пробирающий до костей голос с лицом ее любимого. — И ты собственноручно убьешь последнюю часть своей души, которая еще помнит вкус его губ и нежность его рук. Разбей и ты уничтожишь единственный мир во всех девяти мирах, где он всё еще существует.  Рука, сжимавшая холодный металл, задрожала так сильно, что бронза жалобно, надтреснуто звякнула. Принцесса смотрела на свое отражение. На свою бледную тень рядом с этим монстром и чувствовала, как последняя тонкая нить, связывавшая с реальностью, с золотым солнечным светом Асгарда и памятью о настоящем Локи, с сухим треском рвется. Без этой иллюзии, её мир вновь превращался в бесконечную, серую и беззвучную пытку.  — Я... я не могу... — прошептала она, и пальцы, лишенные воли, окончательно ослабли. Тяжелый подсвечник с глухим, окончательным стуком выпал из её рук, откатившись в сторону. Она зажмурилась, почти с наслаждением подставляя пылающее от слез лицо ледяному, смертоносному дыханию зеркала. Она была готова сдаться на милость этого холода, стать его частью. Она не могла позволить себе потерять его образ снова, даже если этот «он» был лишь злой, искаженной пародией, высасывающей из неё жизнь. Лучше вечное, морозное безумие с ним, чем пустая, выхолощенная святость в чертогах Одина. — Молодец, любовь моя... — раздалось прямо над её ухом. Голос был иным. Он не был бесплотным эхом в ее голове. Он был живым, пугающе плотным и вибрирующим от неприкрытого, хищного торжества. Чьи-то сильные, изящные пальцы по-хозяйски, легли на её плечо. Ловушка захлопнулась не в зеркале. Она захлопнулась здесь, в этой самой комнате, в реальности, которую она так опрометчиво отвергла. Она инстинктивно дернулась в сторону, пытаясь вырваться, рвануть к свету, к выходу из этого проклятого крыла, но не успела. Узкая ладонь с тонкими, аристократичными, но поистине стальными пальцами мгновенно перехватила её за запястье, останавливая резкий толчок с пугающей легкостью. Хватка была неоспоримой, как кандалы. — Куда же ты, любимая? — прошептал нежный, бархатистый голос, в глубине которого теперь отчетливо слышался торжествующий, губительный рокот лавины. Он резким, властным рывком дернул её на себя, заставляя обернуться и лишая последней опоры. Теперь между ними не было никакой преграды. Локи — настоящий, живой, пугающе материальный, стоял в густом, вязком полумраке заброшенной галереи, возвышаясь над ней подобно грозовой туче, заслонившей солнце. Его золотые рога на высокой короне тускло и зловеще поблескивали в последних, умирающих отблесках заката, а тяжелый, подбитый мехом плащ пах древним льдом и кровью миров, названия которых были стерты из памяти даже Богов. Принцесса медленно, задыхаясь от парализующего ужаса, подняла взгляд. Те самые ядовито-зеленые омуты, которые она неделями видела в отражении, теперь горели в нескольких сантиметрах от её собственного лица. В них пылал чистый, незамутненный триумф великого охотника, который долго и терпеливо выслеживал свою добычу, играл с её чувствами, доводил до полного истощения и наконец вонзил когти в саму её суть. — Кто ты?.. — выдохнула девушка, не веря собственным глазам, чувствуя, как привычная реальность Асгарда окончательно рассыпается в серый прах под ногами.  Локи чуть наклонился к ней, так что холод его кожи коснулся её щеки, и губы растянулись в той самой медленной, хищной улыбке, что лишила её остатков рассудка. — Твое будущее.