Mating instinct

Луна, любопытная по природе своей, заглянула в щели между веток и лиан. Рассеянным лучом легла на песок, прошлась кривыми лентами по пустым бутылкам и обглоданным костям — в общем, тщательно осмотрела скромное убранство шалаша. Полюбовалась, выводы сделала, да так и осталась там холодным светом. Решила наблюдать дальше. Море тихо плескалось рядом — рукой подать, хоть сейчас иди и ныряй в воду. Бак, впрочем, уже наплавался на сон грядущий, и теперь потягивался в своей уютной обители. Через просветы в потолке и стенах виднелась россыпь звёзд и поддувал лёгкий бриз, да только спать в такую чудную ночь не хотелось. Прогуляться бы сейчас, потуманить мысли, поговорить с самим собой о том о сём. И Бакминстер уже почти решился встать и сделать задуманное, но замер вдруг. Хрустнула ветка. Зашуршал песок. Мужчина даже не дёрнулся, только хмыкнул и улыбнулся едва заметно. Поступь хищника не так звучит, это он давно запомнил. Закинув руки за голову и повальяжнее улегшись на постеленной шкуре, он лениво бросил в темноту: — Я сегодня гостей не ждал, даже вот прибраться не успел. Под навес сначала заглянула белая голова, а затем показалось и всё остальное тело. Руди застыла нерешительно на несколько секунд, нахмурилась задумчиво, обхватила бледные плечи руками. Лунный свет обтекал её стан мягко, бережно, подчёркивая диковатую красоту и обращая изъяны в прелестные особенности. Фарфор кожи сиял и переливался, плетёные дреды едва покачивались на ветру, красноватые радужки хищных глаз мерцали, как сигнальные огни. Бак даже залюбовался невольно, да только свежая рана на шее вдруг защипала сильнее. Он припомнил, с каким остервенением дикарка порывалась перерезать ему горло и выколоть глаз. Ненависть вспыхнула на миг, но тут же успокоилась: у девушки даже кинжала с собой не было. Значит, не добивать пришла. — Не спится? — Бакминстер приподнялся на локтях. — Помолчи, — шикнула Руди, слегка пригибаясь. Потолок для неё был низковат. Она напряжённо поджала тонкие бледные губы и потупила взгляд. Повисшая тишина стала густеть, наполняться незнакомым доселе флёром чего-то странного, но, главное, не враждебного. Белая опустилась на песок, покрутила в руках полупустую тёмную бутылку, принюхалась к содержимому и недовольно поморщилась. — Гадос-сть. Пить невозможно. — Выбирать не приходится, — пожал плечами Бак, — и спиртом хорошо раны промывать. Ты зачем пришла-то? Помочь надо? — Послуш-шай. Она резко развернулась, вскинула руку и слегка склонила голову. Слова упрямо не хотели лезть наружу. — Не хочу с тобой дратьс-ся больше. Зарежем друг друга — хуже будет. А ты, — дикарка вскинула в воздух когтистый палец, — не болтай так много. — Ты мириться пришла? Хорошо-хорошо, только уж, пожалуйста, не грызи меня больше. Заживает плохо, — мужчина усмехнулся и потёр искусанное предплечье. — Договорилис-сь. Она отвернулась и принялась царапать нервно какую-то дощечку. Вздохнула, собралась с силами и прошипела: — Прос-сти. — Да ладно тебе, забыли. Ты тоже извини, ну… За то, что я сказал, в общем. Манерам не обучен. У Бакминстера как гора с плеч свалилась. Шутки шутками, а белая права: всяко лучше сотрудничать, чем зазря грызть друг другу глотки. Ну вот откуда ему было знать, что дикарка такая гордая, что обидится на вполне себе достойный комплимент? Может, конечно, не стоило использовать непечатные выражения, но как не подметить вслух красоту такого элегантного, стройного, но при этом крепкого тела? Горе-ловелас обдумал всё и постарался как можно деликатнее сгладить углы: — Ты не злись, но я от своих слов не отказываюсь. Я тогда хотел сказать, что ты выглядишь хорошо. Красивая, вот. Он мог поклясться — честное слово! — что даже в полумраке разглядел блёклый розовый румянец на щеках Руди. А та и впрямь зарделась, даже улыбку смущённую скрыть попыталась. Не вышло. Поправила ожерелье из клыков на шее и кивнула: — Спас-сибо. Уже не так грубо. Мужчина ждал, что она сейчас поднимется, отряхнёт подол и уйдёт к себе обратно в чащу, но девушка не двигалась. Сидела смирно пару минут. Бак не без радости подумал, что она останется до утра охранять его крепкий сон, и уже хотел было повернуться на бок и провалиться в забвение, даже глаза прикрыл, но вдруг услышал шорох, а затем и частое дыхание в паре дюймов от себя. И когда только шалаш успел стать таким тесным? Два пылающих красных глаза смотрели в упор, бесцветные ресницы едва дрожали, а губы растянулись в очень уж странной улыбке. Бакминстер, может, и был нахалом и грубияном, но дураком его назвать язык не поворачивался. Намерения со стороны прекрасного пола он понимал с одного взгляда, а намёки — с полуслова. Слова, впрочем, в данном случае были излишними. Но убедиться в мотивах белой стоило бы: мало ли, какие дружеские жесты у диких. — Предлагаешь так помириться? Мне бы и разговора хватило, я всё-таки джентельмен. — Не хочеш-шь? — поинтересовалась дикарка, обнажая ряд острых зубов, и будто немного огорчилась. — Хочу. Ему не нужно было повторять дважды. Пытаться усмирить буйный характер Руди было бесполезно, а потому Бак позволил ей оказаться сверху и устроиться поудобнее, о чём тут же пожалел. Простенькая набедренная повязка, чёрт бы её подрал, сыграла с ним злую шутку. Удобнейшая вещь по сравнению с тесными кальсонами, увы, была не способна скрыть, насколько мужчина был воодушевлён таким поворотом событий. Хвала небесам, девушку это ничуть не смутило. Она лишь улыбнулась ещё шире и нетерпеливо подалась вперед. К поцелуям белая приноровилась быстро. В них она вкладывала всю необузданную страсть, кипевшую в её крови, и, главное, нисколько этого не стыдилась. Пускать в ход зубы она тоже не брезговала: уж больно нравилось ей ощущать металлический привкус крови на языке. Стоило воздуху в лёгких закончиться, Руди отстранилась неторопливо и бесстыдно уставилась на Бака. Тому, надо признать, прямо сейчас сносило крышу от такой внезапности, но в то же время он подозревал, что подобный исход был неизбежен. Природа берёт своё. А природа-то хорошо постаралась. Воспоминания об изнеженных и малохольных лондонских барышнях теперь претили и вызывали приступ тошноты. Их хрупкие тела и консервативные взгляды на плотские утехи в самом деле были унылыми и пресными: тут либо делить ложе после свадьбы с нелюбимой жёнушкой, либо потратить последние гроши на ночную бабочку, блёклую и покорную. Ну какая приличная женщина будет так бессовестно смотреть свысока, впиваясь сухощавыми руками в твои плечи? А тут вот, пожалуйста — такой подарок судьбы. Грех не согласиться. Бакминстер держался молодцом вопреки накатывающему безумию. С трепетной нежностью и осторожностью изучал точёные изгибы поджарого тела, уделял внимание каждому шраму и каждой свежей царапине. Не удержавшись, приложился к белоснежной шее и позволил себе маленькую пакость — оставил укус в отместку, чтобы не нарывалась больше. Девушке это даже понравилось. Кожа её была мягкой, не тронутой солнцем, пахла морем и совсем чуть-чуть какими-то травами. Плечи острые, угловатые, а рёбра пересчитать можно. Изъян в виде розоватого шрама поперёк груди ничуть не портил чудную картину, даже наоборот — дополнял, доводил сочетание хрупкости и прочности до идеального вида. Чуть ниже под руку попались жестковатые мышцы плоского живота. Ещё ниже — горячая от безудержного желания кожа. В обществе, вырастившем Бака, было не принято хоть как-то удовлетворять женщину: её удел — терпеть молча, да незаметно стирать слёзы с напудренного лица. Но здесь, на краю света, ни один ханжа не будет читать морали, так что мужчина не смог отказать себе в удовольствии порадовать свою ненаглядную и дать ей прочувствовать все прелести человеческой близости. Пришлось самому учиться тонкостям в моменте, но, кажется, белая была довольна. Через пару минут она уже сама вовлечённо направляла его руку. Руди, оказывается, не только шипеть умела. Те мелодичные звуки, которые слетали с её тонких губ, напоминали не то свирель, не то ещё чёрт-те знает какой инструмент. Да любая флейта показалась бы бездушной и неприятной в сравнении с такими бесстыдными вздохами. Дрожа от неги, она то чуть двигалась вперёд, то наоборот отстранялась, желая продлить томительное исступление. Тягучий жар кольнул низ живота и чуть было не разошёлся по телу волной, но ощущения тепла чужой руки куда-то вдруг исчезло. Белая нахмурилась разочарованно и негодующе прищурилась, пожирая мужчину взглядом. А он вредничал просто-напросто. Такое вот искусство любви — давать хорошего понемногу, открывать грани запретного удовольствия постепенно, одну за другой. Вид нетерпеливой и вожделеющей Руди приводил его в восторг на грани с одержимостью. Хотелось отдаться ей полностью, разглядеть каждую косточку и жилку, расцеловать изящные сгибы локтей и островки колен. Бакминстер едва держал себя в руках, чтобы не вцепиться и не закинуть её длинные бледные ноги себе на плечи, опробовать её всю. Диковатой красавице многое было дозволено. Мужчина дал ей время привыкнуть, переживая, как бы ей не стало неприятно или даже больно. Она чуть дёрнулась и зашипела, но сдаваться не собиралась ни в какую. Ей, закалённой смертоносными драками и кривыми ранами, не к лицу было жаловаться. Робко и неумело Руди сама попыталась задать удобный темп, едва приподнимая фарфоровые бёдра и прогибая спину. С каждой секундой движения её становились увереннее, резче. Так люди учатся обращаться с ножом: сначала страшновато, иногда даже больно, а через пару месяцев всё сводится к мастерству и мышечной памяти. Ей же хватило минуты, чтобы вернуться в привычный настрой. Белая скользила безумным вязким взглядом по телу, зажатому под ней. Неплохое, надо признать. Симпатичное даже. Та же россыпь шрамов и синяков, что и у неё, но больше ничего общего. Выгоревшие каштановые пряди разметались по шкуре. Золотистая, опалённая солнцем кожа резко контрастировала с бледностью девичьего тела. Зато комплекцией они не сильно различались: Бак хоть и чуть ниже ростом, но такой же подтянутый. Вот виднеются и редкие, почти незаметные веснушки на плечах, вот и свежая рана под кадыком, вот и множество укусов по руке. Аж гордость взяла ненадолго. Открытый лазурный глаз поблёскивал озорно, а другой спрятался под повязкой. Стало вдруг снова стыдно. Не стоило, наверное, пытаться его выколоть. Вон как смотрит. Пускай дальше таращится, заслужил. Таращится — это ещё мягко сказано. Ни единой здравой мысли в глазу, ей-богу. А ежели мысли какие-то и были, то исключительно непристойные подстать моменту. На свою диковатую подругу мужчина засматривался с самой первой встречи, но правила приличия стоило блюсти даже в богом забытой глуши. Присмотреться, подружиться, притереться друг к другу, а потом уж и всё остальное. План провалился с первой их стычки. Ясно стало, что телячьих нежностей не будет. Зато и кровь будет, и царапины новые, и такая вот приятная спонтанность. Руди приноровилась к ведущей роли, и теперь самозабвенно подавалась навстречу новым ощущениям. Крепкие загорелые руки легли на её бёдра сначала мягко, осторожно, а затем впились вдруг, ощупывая каждый мускул под кожей. Синяки останутся, наверное. Разум подёрнулся пеленой экстаза окончательно, безудержное желание только росло. Одним рывком Бак сменил их положение на противоположное: девушка оказалась прижатой к земле, а он завис сверху хищно. Снова проник уверенно, почувствовал, как мягкое и податливое тело под ним напряглось. Начал медленно, дразняще, а потом — жёстче и грубее, заполняя не только нутро, но и бездонную душу. Белая в исступлении царапала его спину, оставляла когтями красные полосы да впивалась зубами в широкие плечи. Мужчина тоже не скупился на всякие нежности, успевал целовать отрывисто и тоже пару укусов оставил. Время оказалось жестоким: четыре месяца вынужденной аскезы плохо сказались на выносливости. Понимая, что до пика недалеко, Бакминстер прильнул ближе, неразборчиво шепнул что-то, несколько раз ещё двинулся уверенно. Мелькнула порочная мысль так и остаться в горячем теле, да вот только боязно было. Так и до отцовства недалеко — ненужная ответственность. Пришлось покинуть вязкий жар и своими силами закончить начатое. Спазм сковал тело, тяжёлый вздох вырвался из горла. Осталась одна лишь расслабленная звенящая пустота. Руди растерялась немного. Обтёрла белёсые капли с впалого живота, колени свела смущённо. Ей всё мало было, хотелось ещё. Да и неприлично оставлять даму разочарованной. Мужчина поцеловал нежно её острую скулу, очертил губами тонкую шею. Опустился к ключицам, рассмотрел внимательно колючие рёбра и косой шрам на плоской груди. Приложился и замер — послушал, как быстро бьётся сердце. Успокаивающе так, размеренно. Скользнул чередой коротких поцелуев вниз, прикусил легонько выпирающую косточку на бедре. Полюбовался недолго. В конце концов не разочаровался — наоборот, почувствовал азарт и интерес. Первое касание языка отозвалось в девушке яркой вспышкой и разрядом тока по телу. Непривычно очень, но приятно до мурашек. Бак вообще откровенно наслаждался тем, как он, оказывается, мог влиять на крутой нрав подруги таким вот незатейливым способом. Обычно жёсткая и нелюдимая, сейчас она была такой беззащитной и открытой перед ним, что хотелось навсегда запечатлеть этот миг, вбить его себе в память и вспоминать при удобном случае. Как она едва приподнимает бёдра навстречу, как путается острыми коготками в каштановых прядях, чуть сжимая их, как мелодично и развязно звучат её отрывистые стоны, какая у неё всё-таки тонкая кожа и какой мягкий морской привкус. Белая вновь прогнулась в спине, натянулась, как струна, затряслась мелкой дрожью, вздохнула звонко и обмякла разморено. Ещё несколько поцелуев осталось на внутренней стороне бедра. И укус один на память. Чтобы не забывала. Вдвоём они кое-как пришли в себя, даже одеться не поленились. Обессилено упали на мягкую накидку, а говорить не решались ещё долго. Первой молчание нарушила Руди: — Понравилос-сь? — Ты ещё спрашиваешь. Конечно, — расслабленно протянул Бак, приобнимая подругу. — А ты сама как? — Замечательно. Надеюс-сь, не в последний раз. Если б можно было заглянуть в будущее, они бы удивились тому, насколько её надежды оправдались. А пока здесь, в настоящем, есть только безмятежно накативший сон и время до утра. Вместе, оказывается, спать теплее и спокойнее. Луна, смущённая до ужаса всем увиденным, посидела на небе ещё немного, вздохнула тяжело и светлеть начала, уступая место солнцу.