Маргаритки

      За окном солнце лучится светло-золотистым оттенком, как счастье на краях небес. Облака как бережные ангелы парят подобно птицам. Пышные и зеленые листья деревьев медленно колышутся на легком ветру, изнеживая молодые стебельки. В помещении практически левитирует чувство свободы от грехов и адских пейзажей, как незатейливое прошлое изредка напоминающая о себе.       От местных видов Аластору почти не тошно, тело ощущается легким и покрытым ватой, столь мягкой, что он сам не верит в то на что согласился.       Винсент одновременно легкий и тяжелый, липкий и нежный, горячий и невинный.       Всегда ли Винсент был таким?       Крутятся в его голове столь яркие и непристойные слова, что был бы перед ним Вокс, то он назвал бы его похабным и неразборчивым во вкусе.       Но вкусный ли сейчас Винсент без капли остроты?       Его вес на бедрах реален. Его ладони прижимающийся к нему, как к спасению реальны так же как солнце в центре светила. На его лице улыбка искренняя и позолоченная любовью, прямо как у Вокса в том баре.       Он дышит, он живой - весь бескрайний трепет волнения читается на Винсенте легче, чем самая простая книга с картинками. И это все его - стало им, как глоток свежего воздуха в кромешной темноте леса, как сверчки пролезающие сквозь густую листву, как белые фары на одинокой дороге в глуши.       Чувствовал ли себя Винсент подавленным без касаний и взглядов?       Аластор смещается тазом ближе к столу, прижимая мягкие изгибы задницы Винсента на поверхность древесины, тихий вдох и выдох в шею подтверждают о том как "мужу" не безразлична близость, пусть и крохотная, и развернутая в безобидных объятиях. Он терпеливо ждет и живет Аластором, как в лихорадочном сне, из которого не проснутся им обоим.       Винсент продолжал любить и напоминать о себе назойливее и ближе любой пылающей моли в костре. Так позволил бы Вокс такую оплошность?       Аластор опускает свой подбородок на подставленное плечо, и смотрит на выключенный кран, тянется тонкими пальцами к краю ручки, включая. Он хочет помыть руки после... просто, чтобы усмирить свой пыл или понадеяться, что горячая вода совершенно не обожжет, но как и ожидалось, боль реальна, а последние капли воды утекают в маленькой темной щели. И все, что сделал этот Винсент тоже настоящее. Забота, любовь, самоотдача, все-все и может даже больше, чем хотелось бы.       Приятным снам свойственно заканчиваться, верно же?       – Ален, я люблю тебя, – он шепчет лучше любой пташки.       Отчаянье смешанное с любовью в красивой обертке - заманчивы. Аластор не поэт, чтобы сочинять любовные поэзии, но отчего-то на сердце веет тоской по фортепиано.       Аластор мычит, оставляя ответ в молчании, потому что это не для него, столь трепетные слова не для нынешнего Аластора познавшего ужасы Ада. Это просто райское наваждение, по лучшим годам, когда все могло быть иначе.       Но если этот сон закончится, то можно ли им насладится чуточку дольше?       Винсент осторожно прижимается, касается носом щеки и проводит губами по челюсти, целуя так, словно боится потерять или ошибиться.       Аластор прикрывает глаза, повторяя себе, что сам позволил этому случится. Не чей-то высшей силой, а сам. Осмысленно, как когда действует по воле своей души, не закрепленный магической цепью.       Аластор отодвигается верхней частью тела, постепенно ощущая как тепло уюта дома отдаляется, стискивая внутри нечто невозможное раньше. Их взгляды встречаются и Аластор чувствует больше одной сложной эмоции.       Глаза Винсента блестят в уязвимом мгновении, а Аластор смотрит на него непроницаемо, так считал Ален, не зная того, что его лицо дало слабину в легкой угрюмости и неопределенности.       Вокс особенный. Винсент похож на него, но мягче, без адской шлифовки и переливания металла в желании превзойти или достигнуть толику красного света - и, нет, к нему лучше не подходить. Аластор обожжет хуже, чем последний миг смерти.       – Ты прилипчивый, – без прикрас заявляет Аластор и наклоняет голову, всматриваясь в искреннее лицо мужа, продолжая: – Почему-же?       – Я люблю тебя, – Винсент не выдерживает и расплывается в щенячьей улыбке, расслабляясь проводит ладонью по спине и плечам Аластора, словно в порыве чего-то близкого и страстного, свойственного семье, но не для одиночки.       Верно, сейчас они мужья, и обручальное кольцо тому доказательство.       Винсент наклоняется к припухлым губам, смазывая в воздухе задушенные слова в бесчисленных дней и ночей душевных мук:       – Я скучал. Ал, я так боялся тебя потерять, что мне теперь страшно тебя отпустить.       Он держится на нем прекраснее белых цветов, что ненароком хочется пообещать все сладкие сны.       – Но я ведь здесь, – словно суть всего в преданности и бесчисленном желании быть рядом.       Аластор не отпускает и не отталкивает, когда мог откинуть его на стол и бросить, как увядающий цветок.       Так почему он позволяет Винсенту быть ласковым и любящим мужем? Должно быть это ошибка структура мира, сдвиг по фазе, барахлящее радио.       Аластор откидывает его, придерживая за узкую талию сокрытой синей рубашкой.       Винсент уже готов рухнуть от благодати прямиком на рукомойник; готов расплавиться золотистой лужицей, рассыпаться на маленькие искорки, и блаженно прошептать очередные слова любви.       Лихорадочный сон слишком реален, чтобы быть правдой. Винсент слишком прекрасен, чтобы быть фальшивкой.       Аластор опускает свои губы к заоблачно белой коже мужа. Возможно в этом мире Винсент тоже сказочно богат или его образ слишком идеально структурирован, чтобы посчитать его заурядным. Он ярок, не как холодный свет прожекторов, а как теплое и ласковое весенне солнце, которое нежно будит по утрам и заботится так любвеобильно, словно весь смысл его существования в Алене.       Аластор кусает его, прикусывает кожу так, будто отрывает листок маргаритки, начиная счет любви и ненависти. Ведущих здесь нет, только правда и невинность момента, словно на фоне разбитых фар от машины и медленно тлеющих светлячков.       Винсент судорожно выдыхает и сжимает пальцы на темно-красной рубашке Алена. Сердце рвется от любви и нетерпения настолько, что невольно фаланги пальцев проникают под рубашку, оглаживая живот и ребра горячо любимого мужа, взамен Винсент получает более сильный укус в шею и грубый, проезжающий по чувствительной выпуклости, толчок тазом, посылающий электрическим зарядом яркие ощущения по всему позвонку шаловливого мужа. Винсент протяжно стонет, голос превращается во всхлип, и он убирает виновато свою ладонь.       Аластор не мягок с ним, но и не грубит больше нужного. Таковы их отношения на данный момент и такова возможность подаренная судьбой.       Похотливые руки вновь возвращаются к лопаткам Алена невинно теребя ткань. Мужчина жмется к нему - как чему-то драгоценному - дороже продаж, насыщенней воспоминаний, живее пейзажей, как к невероятному эталону идеала.       Винсент прижимается к кудрявым локонам мужа, смакуя будоражащие пряные и природные нотки благородства и табака, источаемые коктейлем из амбры, черного перца и джута. Он готов раствориться и затеряться в запахе мужа, настолько это интенсивно и одуряюще.       Судорожный выдох опаляет ушные раковины, от чего глаза Аластора сужаются, а по телу пробегают знойные мурашки.       Быть пойманным демоном не тоже самое, как быть пойманным в капкане мужа, но кто ведет счет - неизвестно.       Ритм их танца продолжается бесчисленное количество раз, Ад, Рай или сон - неизменными точками одного положения.       Аластор ведет языком по выпирающей венке на жилистой шеи, вновь прикусывает, как хищник при виде оленины.       Тем временем его руки постепенно смещаются, поднимая синюю рубашку Винсента выше, так тонко, словно разрезает по кусочкам, удовлетворяя свой экстравагантный вкус. Под руками Аластора тонкие изгибы, гладкая и мягковатая кожа, рельефные углы мышц и косточек, и все это - спрятанное под слоями одежды и хрупкостью мужа, как дорогое блюдо или ржаной столетием выдержанный виски.       Винсент практически наслаждается и колеблется, растягивая темно-красную рубашку. Он мычит, стараясь обратить на себя внимание.       – Ален. Я уже подготовлен, – тихо сообщает ему Винсент.       Аластор отстраняется и видит покрасневшее в малиновых оттенках лицо, смущенный взгляд в сторону, и... очаровательно невысказанную просьбу.       – Какой предусмотрительный, mon chien, или ты настолько надеялся побыть для меня женушкой? – Аластор уже прижимается к нему, прошептав между виском и ухом тягучим, глубоким и бархатистым тембром - голосом демона радиовещания в человеческой конфигурации.       Винсент сглатывает тугой ком и тяжело кивает: – Д-да. Я хотел быть кем угодно, лишь бы твоим, л-любимый, – голос подрагивает, лицо озаряет кроткая улыбка.       Странное смещение во внутреннем чутье, вновь возвращает Аластора к темной реальности. Он был демоном от начала и до конца, особенно, когда повелся на солнце перед собой.       Мог ли он быть прямой проекцией Винсента?       Податливого и послушного мужа-женушку Аластор подхватывает за тазовые и бедренные бока, пододвигая и с усилиями беря на себя его вес.       Разворачиваясь он делает пару быстрых шагов в сторону кухонного стола, опуская партнера, вцепившегося в него мертвой хваткой. Они все еще близки, пусть цепкий взгляд разноцветных радужек никуда не делся, а ноги на талии ослабляются лишь на половину. Винсент не просто приставучий "хороший мальчик", он буквально липкая смесь любви, одержимости и страстной безобидности.       Аластор нависает над ним большой тенью, как затмение, закрывающее солнце от мира. Подтягивает край резинок штанин, закрадывается тонкими пальцами под ткань, спуская ненужную вещь, как если бы обхватывал жертв черными тенями, но только аккуратнее.       Винсент перемещает нервные руки на плечи мужа, оставляя сквозь одежду легкие ожоги внутреннего тепла.              – Я мог бы-? – Винсент подрагивая опускает горячие ладони к пуговицам на собственной рубашке, прерываясь на остром взгляде Алена.       Он чувствует жар. Поспешные пальцы Винсента отпускают пуговицы и трогают синий воротник, как озерную воду, в которой хочет потонуть его дрогнувшее сердце. Уши горят в смущении, глаза робко блестят в ожидании и разрешении.       Сокровенные желания и тайны невозможно скрыть и выдернуть со всеми сорняками.       Возбуждение Винсента - реально, безукоризненная податливость и желания показать себя лучшим - настоящая, так же как его белые и гладкие колени, после снятых спортивных штанов вместе с нижнем бельем в сине-красных рыбках.       Строгость и открытость в том, что любимо, но скрытность в истинных мотивах - знакомы Аластору, но этот Винсент не скрывал свою безмерную любовь к Алену.       Аластор отбрасывает ненужную ткань на пол и опускает левую ладонь на белый выпуклый живот, параллельно правую ладонь он подводит под крепкое бедро мужа, растягивая мягкую кожу и намекая приподняться пятками, чтобы продемонстрировать себя краше любого заката, которое прямо сейчас отражается сквозь сумрак тени Алена, красиво переливаясь и сияя на светлой коже в ярко оранжевых, розовых и красных оттенках.       Винсент послушно поддается, как взаимный лучик мерцающего света, привстает пятками в голубых носках с рыбками, отдаваясь новым касаниям дорого-любимого мужа. Он расцветает подобно цветам под защитным деревом с извилистыми длинными ветками. Будто Аластор взаправду его особенный, а не рогатая тень несущая зло и голод.       Ладонь Аластора ведет с живота ниже, к чистым сгибам, эфирно прикасаясь к вставшему розоватому члену, продолжает более ощутимые касания по внутренней части бедра, аккуратно проводит пальцами по кости и напряженным мышцам. Кожа к коже подобно искрам создает приятные покалывания, будоража сознание и призывая физические потребности.       Винсент вдыхает глубже, запечатлевая каждую тонкую связь между ними.       Аластор фиксирует неожиданно новый образ Винсента.       Аластор поднимает левую ладонь в воздух, мелодичные движения на краткий миг пропадают, от чего Винсент судорожно выдыхает, почти на грани скуления, как одиноко брошенная жизнь в вязком болоте.       Рука возвращается, но на этот раз кончик пальца касается эрогенной кожи полового органа, медленно опускается прямиком к мошонке, останавливаясь мягкой подушечкой на середине, надавливая гладкую и невинно розоватую оболочку. Там же Аластор разворачивает пальцем круг, легонько царапая чувствительную кожу, вызывая настолько сильные мурашки на теле Винсента, что он не выдерживает громко стонет и дергает своим левым коленом, закрываясь, как белые листочки цветов при сумраке, такой чувствительный и отзывчивый к каждому колебанию атмосферы.       Красивое, словно фарфор лицо Аластора невозмутимо поднимается, а палец отодвигается. Колени мужа подрагивают, а разноцветные щенячьи глаза испуганно встречаются со взглядом напротив. Карие глаза как две бездны всматриваются в него, словно из глубин безвыходного леса смотрит не человек, а нечто таинственное, неукротимое и инфернальное в своей естественной красоте.       – П-прости. Ален, я так давно-Ах... – его прерывают и затыкают, легким толчком по нижней части мошонки, вырывая из Винсента очередной стон.       Лицо подобно фарфору красиво выглядит даже с легкой улыбкой, так свойственной Алену, но только с подтекстом легкого раздражения.       – Винсент. Мне не нужны твои оправдания. Ты же хочешь быть для меня хорошим мальчиком? – Аластор наклоняется к его лицу, нависая и нашептывая, словно крупное демоническое животное предостерегающая от опасности леса.       Живот, закрытий красной рубашкой, прижимается к стоящему члену, выделяемый эякулят размазывается прозрачно-белыми каплями по одежде.       Винсент инстинктивно раздвигает бедра и прижимается локтями к столу, судорожно выдыхая в лицо мужа.       Бархатистый тембр Алена понижается на несколько октав:       – А хорошие мальчики слушаются и знают как лучше угодить своему мужу, верно?       Винсент видит своего обворожительного мужа, вслушивается в его слова, как истину, и кивает, искренне обещая быть идеальным партнером, словно для него весь мир - Ален.       Аластор отодвигается, улыбка озаряется дружелюбием и не натянутой легкостью, интонация вновь безобидно привлекательная:       – Молодец.       Положение движений меняется. Тонкие пальцы приподнимают милые края яичек, сжимая и лаская их, как любовницу. Он покручивает их между пальцев, прижимает к друг другу, легонько оттягивает и царапает кожу, вновь повторяя ритм интимных пыток, играясь и растягивая момент. Всегда, как когда дело касалось Вокса, чтобы его микросхемы перегорели, чтобы экран показал перезапуск системы, чтобы... он закончил сопротивление у его ног.       Неровное дыхание Винсента становится громче, легкие обжигает от нехватки кислорода, когда все остальное трепещет от восторга и возрастающего желания кончить. Диффузия шатает возбуждением по организму, как дым табака. Ален, его воздух, и желанный, и любимый, и болезненный, без которого жить невозможно.       Большим и указательным пальцем Аластор прижимается к началу ствола, двигается вверх и вниз, в такт мелодии звучащий в голове, пока остальные фаланги пальцев продолжают ритм опаляющих ласок мошонки, взбалтывая увеличенные яички, которые постепенно начинают стягиваться.       Ноги Винсента подрагивают, пальцы скребут поверхность стола, сдерживая себя из последних сил первого окончания. Белая кожа окрашивается более ярким пунцовым цветом, лицо, шея, уши, тыльная сторона ладони, везде где временные сосуды расширяются от эмоционального возбуждения. Все мышцы сокращаются в яром желании кончить под ласки дорого-любимого мужа.       – Я-я, п-пож-жал-луйст-та, – голос Винсента дрожит высокими и жалостными нотами, дыхание перехватывает на каждом слоге.       Ален фыркает и обхватывает весь член ладонью, фалангой пальца трет головку и кромку темно-розовой шапочки, натягивая напряжение Винсента до небосвода.       Аластор возобновляет более быстрый и размашистый темп мастурбации, пока его громко стонущий и утопающий в удовольствии муж не кончает, обливая свой живот и одежду фонтаном белой жидкости, наиболее густой от длительной выдержки.       Винсент тяжело дышит, расплывчато и счастливо улыбается, как нежные цветы любви, падающие в объятия исполнителя. Он разваливается на столе от переизбытка чувств и видит в глазах прекрасные звезды эйфории.       Без лишних действий ладонь Аластора размазывает сперму, оглаживая вздымающийся живот. Отзывчивый муж фокусируется на любимом, считывая его и свои желания.       – Ален, можешь на сухую... – хриплый и счастливо уставший тембр звучал как приглашение на продолжить, и на этот раз Аластор не против.       Винсент готов на любые варианты, настолько он был до безумия голоден и податлив.              Можно ли его забрать себе на время?       Это просто вольность, не скрывающая за собой ничего. Просто приятный и взаимный секс с Винсентом - хорошим мальчиком и любящим мужем для Алена, и теперь для него.       Винсент будет счастлив.       Аластор хмыкает, губы дергаются в чем-то кривом и глубоком, в глазах разгорается темный огонек.       Он раздвигает новые границы, подбирая сперму Винсента, обмазывает розоватую дырочку и случайные края мошонки, не глубоко входя, оставляя густой след "смазки". Приспуская свои штаны, он смазывает член собственной слюной, подготавливаясь к дальнейшему.       Плевать, если Винсент будет стонать как он.       Головку члена Аластор приближает к растянутой дырке, тесно прижимаясь на границах складок и натирая мягкую кожицу ануса. От томных действий Винсент судорожно выдыхает и поднимает свои блестящие глаза, в мольбе смотря на мужа - свой яркий полумесяц и частичку способную наполнить его, осветить ярким светом изнутри и подарить райское наслаждение.       Аластор делает толчок тазом, направляя головку члена в теплую утробу, которая так взаимно поддается и принимает его, любовно сжимает мясистый член скользящий внутри и постепенно заполняющий собой. Горячие и неровные стенки прямой кишки приятно натирают и раздвигают себя перед ощутимой наполненностью, от которой Винсент не сдерживаясь протяжно стонет и мычит; а так же приподнимает свои бедра, лишь бы уменьшить между ними расстояние, как перед святой водой в церкви, чтобы быть ближе к Богу, стать его любимым храмом, моля о прощении и трепетной близости.       Он опускает голову на поверхность твердого стола, совершенно не прося любимого Бога о прекращении, наоборот, он устраивается на своеобразное ложе, как жертвенная пища.       Винсент заводится с новым импульсом, как самое грешное создание в невинном сиянии, и это по своему заряжает Аластора, включает его, как виниловую пластинку под вечернее время.              Аластор подтягивает к себе за узкие бока мужа и делает один полноценно пробный толчок, столь яркий, что Винсент вновь видит разноцветные звезды и ахает от красоты идеального угла.       Винсент насиживается на желанный член с глубоким и трепетным намерением испытать очередной оргазм, как птица, которая жаждет взлететь в небо, как маргаритки, которые тянут крохотные лепестки к небосводу, как влюбленный Винсент, который хочет Алена.       Тогда-то Аластор быстро расценив это как удачное положение, делает еще один толчок, вырывая из легких Винсента громкий стон, смазывает внутри своеобразную смазку и натирает эрогенную кожу в обжигающем ощущении. Это не приносит боль, только наваждение, которое разгорается внутри грязным первобытным желанием.       Он качается в балансе мелодий, назад-вперед, вырывая из себя и Винсента нечто порочное.       Эфиры не звучат, мертвые души не кричат, тишину заполняет стук сердца и их томные вдохи.       Аластор ведет ладони по бедрам к ягодицам, оттягивает их друг от друга, чтобы войти еще глубже и яростнее, ударяя по простате и вырывая громкий вскрик Винсента, словно прокалывая мягкую жертвенную кожу, чтобы накормить себя даром.       Пелена удовольствия заполняет глаза, запах мускуса грязно переплетается между ими, огонь возбуждения крутится в животе, а новая прозрачно-белая жидкость уже сочится из члена хорошенького мужа.       Он трахал его, трахал своего Винсента.       Медленными и размашистыми толчками, словно увлекаясь бесконечной игрой музыкальных инструментов, танцев и джаза между ними.       Этого было критически мало.       Полуобнаженный, и практически открыто лежащий перед ним, Винсент невероятно красивый и громкий грех. Его гладкие шоколадные локоны уже разметались, глаза закатаны и слезятся в удовольствии, кожа расплывается в темно-пунцовом покраснении и поту. Через каждый стон Винсент зовет его по имени и говорит о том как ему хорошо.       Для полноценных видов Аластору мешает застегнутая на пуговицах рубашка мужа, которая так поддразнивающие стянулась к груди, оголяя вид на пресс и ребра. Аластор наклоняется и приподнимает правое бедро партнера, углубляя толчок и стягивая перламутровую в закатном сиянии кожу; второй ладонью он заползает под неугодную рубашку, лаская и дразня мягкую грудь с выпирающими сосками.       Винсента наклоняют в новом наклоне, вырывая из него весь кислород с громким стоном, а после вырывая придыхания, словно на него взаправду навалился изголодавшийся Бог болотного леса, не выпуская, а съедая заживо.       Темп толчков увеличивается, а из глотки и сжатых зубов Алена вырывается неестественный рык. После чего пуговицы на синей рубашке безбожно рвут, полностью оголяя Винсента. Красивого, покрытого мурашками, разгоряченного и отдавшего себя на съедение демону.       Винсент тонет и горит слезами удовольствия, тянет к нему свои ладони, втягивает в мягкие объятия, тяжело постанывая в его ухо. Муж изнеженно ластится к Алену щекой, размазывая слезы и передавая свое горячее дыхание, как последний поцелуй солнечного света.       Аластор не целует его, прижимаясь к жилистой и ранее искусанной шее, и вдыхает такой странно знакомый запах Винсента, что ненароком все сжимается. От него исходит бодрящий, сложно сформулированный цитрусовый аромат бергамота и легкий жгучий запах гари от древесины или чего-то еще.       Винсент не настаивал, продолжая звать ласково, продолжая быть таким. Вокс тоже был отчаянным и горел, как перегретая старая техника.       Их образы соединяются в ярких цветах, расплываются подобно темно-красным и голубым очертаниям в помутневших безднах Аластора.       Он трахает его, забирает не выпуская из объятий смерти и сжимает как единственного, оставляя после себя красные следы синяков и царапин.        Казалось, будто под ним Вокс, оголенный, побежденный, хрипящий и стонущий своим настоящим голосом, что это его слезы растекаются по мигающему лицу, а не пелена возбуждения смазывает все темными тенями; что это он выгибается узкой талией, отсвечивая неоново-голубыми жабрами, как порождение любви акулы и телевизора; что это он сияет так ярко, что хочется закрыть глаза или поглотить кромешной мглой.       Аластор отодвигается от партнера, чьи ладони без сопротивления отпускают его, всецело доверяя и отдаваясь звездному часу и безумно скорому исступлению. Винсент жмурится от глубоких выматывающих толчков, звуча громче любой мелодии, пока наконец его не душат в сильной хватке. Тогда-то он открывает разноцветные глаза в изумлении и странно-смешанном чувстве удовольствия и боли.       Любимое лицо улыбается, явно поглощенное процессом. Ален смотрит на него, но по иному. Он сжимает его шею с достаточной силой, чтобы терялся кислород.       Удары по простате отдаются электрическим током по всему позвонку и возбужденному телу. Интенсивная и пульсирующая боль посылает сигналы бегства и симпатии, словно его система выявила истинную сущность в храме. Все вскруживает чувства Винсента, в висках тяжело, голова перестает соображать, оставляя только блаженство и желание вознестись на небеса.       Порочная любовь лучше порванных листьев маргариток.       Аластор делает еще пару размашистых толчков и, чувствуя как член сжимают пульсирующие стенки, отпускает жилистую шею и сильно ударяет прямиком по простате, после чего Винсент вдыхает воздуха в легких, с отчаянным вскриком кончая.       – А-Ален! – из его губ вместе со стоном вырывается имя любимого мужа, а в глазах, словно взрываются фейерверки эйфории, столь физически отчетливые, что кажется к ним можно прикоснутся. Он - самый счастливый супруг, которого вознесли к небесам.       Аластор наконец останавливается, и так же как Винсент тяжело вдыхает пропитанный потом и похотью воздух. Легкие нещадно горят, обжигающая лавовым пламенем ощущение в районе груди и паха никуда не уходило. Он, словно под странно пьяным и лихорадочным состоянием.       – Ах, Винни, – словно приятное наваждение явило свою суть.       Аластор был заведен. Он все еще возбужден, а его член стоит налитый кровью, желая разрядки при виде соблазнительно доступного партнера.       Только одного единственного.       Он хотел в нем видеть его. Разглядеть, заставить Винсента почувствовать принадлежность и близость. Просто отправиться на небеса вместе, чтобы упасть бескрылыми существами в бездну.       Маленькая фантазия в вечности, как золото в реке.       Винсент тяжело и устало дышит, практически отдаваясь в руки блаженному сну, думая, что все уже закончилось. Однако Аластор вытягивает его из легкой дремы, подтягивает мужа к себе за руку и левое бедро, давая возможность обхватить свою шею, параллельно Аластор прижимается к приподнятому бедру, коленом придерживая на столе равновесие и легкий вес мужа, от чего мебель скрипнул, но Аластор даже не шелохнулся, продолжая задуманное.       Винсент обнимает его и прижимается в районе шеи, немного сонливо мыча и пассивно реагируя на тактильность и смелость Алена, а после из него вырывают подавленный стон, и Винсент вскидывает голову, заглядывая уже затуманенным взглядом на мужа.       Он чувствует как к его телу прижимается Ален, удерживает в объятиях необъятной страсти, как непрерывно дышат в шею, проводят левой рукой по талии и лопаткам. Это было почти нежно и любяще, если бы Винсенту не пришлось буквально содрогаться от последующих неистовых и грубых толчков по простате, по горячим от интенсивности стенкам, по прямому кишечнику до ощущения полного падения и чувства будоражащим все тело.       Винсента берут еще раз, трахают у того же стола, заставляют от переизбытка чувств всхлипывать, разминать красную рубашку и царапать попавшуюся под подушечками пальцев медного цвета кожу. Он зовет его по имени, как утопающий в бездне порока, зовет дорого-любимого Алена и неразборчиво молит его не зная о чем.       – О боже-боже-боже А-ахлен, ахмх, пожалуйста, ах, да~Ален, боже прошу, – глаза Винсента закатываются от удовольствия, горячо любимый муж его кусает, кончая в одной симфонии сдавленного стона.       В этот раз Аластор действовал смелее и быстрее, практически яростно, в желании довести свое тело до предела, как грех, пожирающий их обоих, как демон забирающий невинность храма, как тот болотный монстр оставляющий парнокопытные следы и забирающий душу себе.       Аластор опускает Винсента на стол и отодвигается, наконец чувствуя себя по-настоящему грязным, даже противным от пота и спермы на теле и одежде. Он нервно осматривает себя и натягивает штаны, после чего разбегается взглядом по помещению, цепляясь за гадкие мысли и странное эмоциональное пересыщение.       Спертый воздух давит на грудь, во рту неприятное послевкусие и ему хочется выкурить сигарету, задохнутся в горьком и обжигающем вкусе, чтобы перестать себя чувствовать так... Их взгляд пересекается и задерживается на тихом и тягучим безмолвии, которое прерывает только дыхание, все еще тяжелое, как неозвученный груз, как тихо растущий сам по себе цветок, как большое дерево охватывающая большую территорию, как тишина означающая многое.       В голове Аластора щелкнуло осознанием. Он не знает каким был "Ален" с Винсентом, зато сейчас он чувствует одновременно сладкую наполненность и опустошение.       Они ничего не сказали друг другу, но Винсент озарил его нежной улыбкой, без толики злобы или обиды, просто... как нечто самое спокойное во всем мире, таящая в себе нечто глубокое и возможно тоскливое.       Тогда-то Аластор впервые мог согласится с чувством Винсента.       Это была тоска по кому-то определенному.       Аластор разворачивается и уходит без оглядки или слов, оставив Винсента одного на кухне, одного со своими мыслями, одного с предостаточно количеством всего не высказанного.       Он сидит на краю кухонного стола, уже стемнело, небо окрасилось ярко-красными оттенками и разной насыщенности переливами. Разноцветные глаза опускают взгляд ниже по контурам ровного окна прямиком на стол к белой кругловатой вазе со свежими и чистейше-белыми Маргаритками.