Токийская Церковь

Священный зал был пуст. Гробовая тишина поглотила токийскую церковь. И в этой тишине, склонившись перед иконой божьей матери, тихо молился чужестранец. Волосы его были тускло светлыми, как иссохшее сено, а сквозь призму круглых очков были видны два ярко голубых глаза. Он был высок, но, стоя на коленях, он казался совсем маленьким, не представляющим никакой угрозы. Та же тенденция наблюдалась и в других чертах его внешности. Его руки, мощные, как две кувалды, были сложены в молитве. Его черты были резкими, а челюсть казалась высеченной из гранита, но никто из служителей церкви или посетителей не видел, чтобы лицо мужчины искажалось в оскале — лишь безмятежная полуухмылка украшала уста священника. Даже шрам на его левой щеке казался последствием некоей случайности, нежели так и не зажившей раной, нанесённой со злым умыслом. В общем и целом, этот мужчина, хоть и отличался внешне от местных жителей, не оставляя сомнений в своём иностранном происхождении, не привлекал к себе особого интереса. Он казался простым, безобидным и ничем незапоминающимся — каким и должен быть истинный слуга господа. Однако правда была куда сложнее. Перед глазами у священника стояли реки крови, растекающиеся по Лондону, и бродящие по городу мертвецы, не вызывавшие в нём ничего, кроме отвращения и гнева праведника, желавшего воздаяния. В ту ночь силы тьмы столкнулись друг с другом. Силы света были как никогда в меньшинстве. Последний крестовый поход всецело оправдал своё название — после того, что случилось, воевать за католическую церковь осталось просто некому. Вне всяких сомнений, ад снизошёл в мир людской и оставил город в руинах. Хуже всего были молодые, безымянные вампиры, воспитанные безумцем и отправленные не в бой, но в мясорубку, которой они так жаждали. Их смех был столь искренним и заливистым, что его можно было бы принять за детский, если бы не кровь, стекающая с их губ. Андерсон всей душой презирал этих созданий. Презирал Майора, вознамерившегося не просто повторить, но превзойти самое вопиющее богохульство из всех когда-либо совершённых человечеством. Презирал Максвелла, которого помнил ещё ребенком и которого лично обрёк на смерть, узрев, что тот сбился с пути праведника и сам того не заметил. Презирал полицейскую, ввязавшуюся в борьбу сил, о происхождении и даже истинной природе которых она не имела ни малейшего представления. Чуть меньше других священник презирал главу английского сопротивления — уверенную нахалку, охваченную гордыней, но при этом способную сохранять трезвую голову, несмотря на творящийся вокруг неё хаос. Иронично, но тот единственный, кого Александр Андерсон не презирал — больше не презирал —? стоял в самом центре этого хаоса. И при этом они находились по разные стороны баррикад — такова уж была их судьба. Верный слуга господа и любимый грешник самого дьявола. Негласный король вампиров и человек, готовый на всё, чтобы убить его. Заклятые враги, как ни крути. И всё же… Они были похожи. Андерсон понял это лишь в последние минуты своей жизни, когда увидел, что Дракула — тёмная тварь, упивающаяся чужими страданиями — ревёт над его телом, как над лучшим другом. Дракула — нет, Алукард был прав. Что чудище господа, что чудище, отвергающее господа — всё одно. Лишь человеку под силу одолеть монстра. И только человек способен идти по пути истинному. Ибо сойдя с него раз, вернуться уже было нельзя. Все, что оставалось — это рвать и метать в бессильной злобе, выдумывая для себя причины продолжать жить. До чего же жалкое и… грустное существование. И Андерсон сам обрёк себя на это. Так же, как и Алукард когда-то. Но почему тогда он был здесь — в другой стране, в другой жизни, в другом мире, который и слыхом не слыхивал ни о последнем крестовом походе, ни об Алукарде, ни о нападении Майора на Лондон? Почему он снова человек, а не носитель терний божьих — проводник Его силы? Это мир был другим — таким же грязным, как и прошлый, если не хуже, и таким же полным грешников. Так почему его забросило сюда? Быть может, это было божественное проведение. Возможно, господь всемогущий всё же услышал мольбу своего раба и даровал тому то, чего тот так хотел — ещё одну возможность стать огнём, очищающим этот мир от зла. Исходя из этого следовал вывод, что гвоздь святой Елены он оставил в назидание о том, что даже самый праведный из слуг божьих способен перейти грань, за которой теряется человечность. Но в чём заключалась эта человечность? Андерсон думал, что знал ответ на этот вопрос. Он искренне считал, что лишь в праведной жизни и деяниях, угодных господу нашему, существует смысл. Но их последнее рандеву с Алукардом указало Андерсону на его ошибки. За сколь бы праведное дело не шла борьба, в конце концов, если провести на войне слишком много времени, если пролить слишком много крови, ты неизбежно превратишься в чудовище. Потому, переродившись в новом мире, Александр Андерсон — глава Искариотов и верный божий слуга — впервые за долгое время задумался о том, что делало его человеком. Что удерживало его от грани? Что делало его… счастливым? Ответ нашёлся довольно просто — дети. Сироты из приюта — особенно Максвелл до того, как он превратился в ещё одного монстра в человеческой шкуре. Когда Андерсон не сражался, он проводил время в монастыре. И из всех вещей, которыми он занимался в доме господа, ему больше всего нравилось работать с детьми. Учить их законам божьим. Наблюдать за тем, как они растут и постепенно обретают черты, которые лягут в основу их личностей. Защищать их от зла, будь то внешние угрозы или внутренние соблазны. Они звали его «Отец». И глубоко внутри — в самом ядре своей души — Андерсон знал, что они вкладывали в это слово куда больше, чем просто церковный сан. Именно в этом, как Андерсон осознал после своего перерождения, был смысл его жизни — источник человечности, удерживающий его от зла. В конце концов, именно отринув предостережения своих детей Искариотов, Андерсон и проиграл в борьбе со злом, уподобившись тому, что так яро старался искоренить. Потому, когда в этой новой жизни Андерсону повстречался худощавый одноглазый мальчишка с необычным питомцем, священник пообещал себе, что никогда не предаст его. Хотя, стоило признать, парнишка попался проблемный. Священнику никогда не приходилось сталкиваться с чем-то подобным. Конечно, в приюте тоже были дети со странностями — Юмиэ любила играть с ножами, Максвелл был нелюдим, но никто из них не шёл ни в какое сравнение с тем, что представлял из себя этот пацан. Денджи, как представился мальчуган, был травмированным, диковатым, глубоко искорёженным подростком, в котором, вопреки всем законам логики, сочетались беспросветная наивность и бескомпромиссная жестокость — причём как к другим людям, так и к себе самому. Этот парень мог запросто проглотить сигарету, если отсыпать ему мелочи, так он еще и мог сделать это играючи, пытаясь заработать ещё монетку за артистичность. Но вместе с этим как-то раз Андерсону довелось наблюдать, как пацан охотится на демонов. Он был без малого поражён полным отсутствием какого либо страха или сочувствия в глазах этого мальчишки. Казалось, он даже не осознавал, что находился в опасности, а кровь и убийства для него были такой же частью жизни, как солнце и небо. По всем параметрам Денджи был непоправимым, неизлечимо больным юношей, которому выпали все самые худшие карты в этой жизни. Но именно поэтому Андерсон поклялся себе, что никогда его не бросит. Он принял эту встречу за ещё одно провидение. Раз юноша настолько проблемный, значит он, как никто другой, нуждается в поддержке. А после всего, что случилось в Лондоне, Андерсон как никогда раньше нуждался в том, чтобы кого-то поддерживать. Так что, в каком-то то смысле, Денджи имел для бывшего священника Ватикана куда большее значение, чем он сам имел в глазах мальчишки. Для одноглазого юноши Александр был просто добрым, слегка чудоковатым незнакомцем. Для Андерсона же Денджи представлял искупление. Токийская церковь была пуста за исключением одного человека… и одного трупа — продавца из магазина неподалёку. Мужчина средних лет признался во время исповеди, что какое-то время назад силой овладел девушкой намного младше него, и случайно убил её, после чего скинул тело в реку. Андерсон внимательно слушал грешника. Кивал, когда тот спрашивал, согласен ли священник блюсти таинство исповеди. Успокоил его, когда тот вышел из исповедальни, заверяя, что искупление существует для всех. А затем, не моргнув и глазом, Андерсон вынул клинок и пронзил сердце мужчины. Потому что монстрам закрыта дорога к искуплению. Склонившись перед иконой божьей матери, мужчина молился. Не за себя. И даже не за убитого им богохульника. Он молился за юношу, который с трудом собрал остатки своего рассудка в кучу и назвал это «нормой». За парнишку, который считал хлеб лакомством и каждой крошкой делился с единственным другом, который мог ответить ему лишь задорным тявканьем. За мальчика, которого Андерсон избрал хранителем своей человечности. Поднявшись с колен, Александр Андерсон вышел в ночь, волоча за собой труп грешника. — Надо будет не забыть вытереть полы до утра. — задумчиво пробурчал он себе под нос. Прежде, чем кто-либо мог его увидеть, священник скрылся в тенях. На секунду ему показалось, что он слышит пение ангелов, становящееся громче с каждой секундой. Александр насторожился и прислушался, но затем вздохнул и раздосадованно помотал головой. Где-то далеко просто взлетал самолёт.