Can you match my freak?

Его кожа — бумага. Одно неосторожное движение и порвется. Может поэтому тело испещрено бугорками, что так невероятно ощущаются под холодными пальцами. Он выгибается до хруста и на секунду Минги кажется что он может сломать его пополам. Но Он крепкий. Минги знает. Крепче не бывает. «Знаешь, с тобой я живу» Когда сильные пальцы сжимают тонкое горло. Когда от сигаретного дыма дышать становится невозможно. — Сильнее. — Я же тебе волосы вырву. — Плевать. Юнхо прекрасен. Прекрасен, когда смотрит в зеркало на свою усыпанную укусами грудину, свесившись с кровати, пока Минги с упоением обводит языком тонкую, бледно фиолетовую кожу на плече. Такой же шрам притаился на левом бедре, откуда брали кожу на операции. «Меня облили кипятком» Тогда все и началось. Стерильный воздух окутал вошедшего, сразу же проникая в рот, нос, уши, и наверняка еще куда-нибудь. Это должна была быть одна, максимум две групповых сессий и все. Минги не собирался здесь задерживаться. Он знал о своих проблемах и знал что с ними делать. Просто он боится таблеток, всего-то. Он сможет решить проблему и без них. Или наконец решится начать принимать их, но сейчас это просто один из способов не провести вечер скрючившись на полу в ванной, стуча лбом об пол, пытаясь убежать и хоть на секунду заглушить мысли. Когда он пришел сюда в первый раз, было даже слишком хорошо. Здесь все незнакомое и от этого странно легче. Ничего не напоминает о проблемах, Минги пытается узнать все об этом месте. Он вдыхает. Здесь пахнет, честно говоря, отвратительно. Старым офисом, чужими проблемами и дешевым кофе. Но ничего, он потерпит. В этом даже что-то есть. Взгляд принимается блуждать по комнате и здесь так светло, что голова вот вот разболится. Они всегда снимают для групповых сессий самые дешевые офисы, даже не заботясь о комфорте участников. Минги любил когда в комнате полумрак, когда не видно чужих взглядов. Они ему не нравились, а смотрели на него часто. Наверное, он создавал эффект зловещий долины. Так ему говорили. — Простите, здесь свободно? — послышался глубокий голос прямо над ухом и Минги вздрогнул. — А… — подняв глаза, он обнаружил перед собой высокого, выглядевшего растерянно парня. Он вопросительно смотрел на него, чуть склонив голову вбок, — да, конечно, присаживайтесь. К несчастью, парень сел слева, со стороны видящего глаза, и теперь Минги ужасно отвлекался. Он злился. Теперь все было неправильно. Незнакомые нейтральные вещи перестали успокаивать и иметь значение, а длинноногий красавчик… Жутко отвлекал. Ему не сиделось на месте. Красавчику тем временем судя по всему стало жарко, потому что он решил снять свою куртку и… — Все в сборе? — Минги снова вздрогнул. Засмотревшись на соседа, он не заметил пришедшего терапевта, — В таком случае, давайте начнем. Меня зовут Кан Суа, я буду вашим терапевтом в этой группе, — невысокая девушка, с заплетенными в свободную косу волосами коротко поклонилась. На ней было платье в мелкий горошек и оно начинало немного раздражать Минги. Это было плохо. — Я хочу чтобы все вы запомнили: это место – безопасное и свободное от осуждения… Ну да, конечно. Тут полный зал таких как он. Себе Минги и под дулом пистолета не доверился бы. — Сейчас я попрошу вас по очереди встать, представиться, и рассказать пару фактов о себе. Вы можете так же упомянуть проблему, за решением которой пришли сюда, но на данном этапе это необязательно. Приступим? Минги лишь тяжело вздохнул и прикрыл левый глаз. — Добрый вечер. Меня зовут Чон Хёну, мне сорок пять лет. «Какой же скрипучий голос…» — Я работаю менеджером в логистической фирме и недавно мне диагностировали депрессию… И выгорание… Кажется так это называется… «А чего ты хотел от офисной работы», усмехнулся про себя Минги, лениво открыв глаз, и переведя взгляд на отвратительно тикавшие часы на стене. Прошло всего семь смогут. — Меня зовут Чхве Сохен, у меня тревожность и, кажется, синдром самозванца, но я не уверена… Минги прыснул и сразу же привлек несколько осуждающих взглядов. — Мое имя… — Минги моментально распахнул глаза и резко повернул голову влево, — Чон Юнхо. У меня парасуицидальное поведение, — засранец очаровательно улыбнулся. Минги наконец решил задать главный волновавший его вопрос: — Откуда это, Чон Юнхо? — он указал на шрам, выглядывавший из рукава футболки. Голос прозвучал непривычно надменно. Черт, он перенервничал. Но Юнхо отреагировал на удивление нормально. — Меня облили кипятком. Это стало концом для Сон Минги. Они виделись два раза в неделю и ни разу не разговорились после того случая. Только Юнхо почему-то стал садиться на стул ровно напротив Минги, и приходить исключительно в майках. Юнхо смотрел насмешливо, сощурив глаза. Под этим взглядом Минги чувствовал себя очень маленьким. На четвертую неделю, когда он проверял содержимое своей сумки, чтобы закинуть ее на плечо и медленно, нехотя отправиться домой, кто-то тихо окликнул его. — Минги, верно? — Юнхо снова стоял перед ним, склонив голову вбок. — Да? — неуверенно пробормотал Минги. В горле вдруг пересохло, а глаз начало печь. — Понимаю, ты наверное откажешься, но может ты хочешь выпить со мной кофе? — Какой кофе в девять вечера? — Минги глупо уставился на парня. Тот смотрел в ответ, будто ждал чего-то, — …А. Я понял. Да… да, давай, конечно, я с удовольствием, — Минги быстро закивал. Они шли в абсолютной тишине. Юнхо, чуть прихрамывая, шагал справа от Минги, сунув руки в карманы. Наверное Минги мог бы попросить того поменяться местами, но сейчас это было слишком. Когда он вообще последний раз выходил куда-то? Кажется с Саном, пару недель назад. Кажется, они ходили позавтракать, но он не был уверен. Он вообще слабо помнил последний месяц. Перегрузка за перегрузкой… Но вот он, идет рядом с красивым парнем, кажется, пить кофе. Кофе ему противопоказан, но плевать. Это же кофе с Юнхо. 🔪 — Блять, да, еще немного! — Юнхо выгибается в спине, и кажется Минги слышит хруст. Это уже третий заход за ночь и явно не последний. Кожа Юнхо блестит от пота в свете прикроватной лампы, а под ней виднеется рельеф перенапряженных мышц. Минги, зачарованный светом, будто исходившем от чужой кожи, тянется, чтобы огладить ее ладонью, но Юнхо сразу перехватывает ее, располагая на своем горле. — Сильнее, — хрипит он Минги двигает бедрами быстро, резко, не заботясь о том, под каким углом он входит. Юнхо нравится когда о нем не думают. Нравится, когда его используют, когда удовольствие граничит с болью в опасной близости. Минги наклоняется и проводит языком от ключицы до шрама на плече. Скользит кончиком по неровной рубцовой ткани, закатывая глаза и чуть ли не урча от удовольствия. Юнхо выгибается навстречу и его дыхание сбивается от нетерпения. Минги поднимается обратно к шее, захватывает губами и несильно прикусывает. Ждет. — Сильнее. Минги смыкает зубы, чувствуя как тело под ним дергается, выгибается дугой. Юнхо вцепляется ему в волосы, прижимает ближе, заставляет буквально вгрызаться. — Да… — выдыхает он, — Да, блять…. Минги отпускает и смотрит на покрасневшую кожу, на отпечаток своих зубов. Он надавливает пальцем и Юнхо болезненно вскрикивает. Он спускается ниже и целует шрамы на ребрах, животе — следы прошлых партнеров и попыток самого Юнхо почувствовать. Его язык обводит края рваного шрама на бедре и Юнхо раздраженно выдыхает: — Ты же знаешь, я там ничерта не чувствую… — он почти скулит. — А это не для тебя. Минги входит медленно, игнорируя попытки Юнхо толкнуться бедрами ему навстречу. Замирает на секунду, закрывает глаза, стараясь запомнить это ощущение тесноты, чужие ногти, впивающиеся во взмокшую спину. — Еще, — шепчет Юнхо, — пожалуйста. Минги толкается глубоко, резко, стараясь не заботиться ни о чем кроме собственного удовольствия. Юнхо под ним не просит пощады, лишь разводит бедра шире, царапает спину и кусает губы в кровь. Минги кладет широкую ладонь на его горло и сжимает, вызывая у Юнхо блаженную улыбку. — Блять, убей меня… — хрипит он. Минги сжимает сильнее, чувствует как пульс под пальцами разгоняется, как тело Юнхо напрягается, и он кончает, так и не прикоснувшись к себе. Минги не останавливается. Продолжает вбиваться в рваном ритме, под чужой безумный смех, чередующийся с кашлем. — Еще, — тянет он капризно. — Ты никогда не остановишься, да? — Никогда. Минги переворачивает его на живот, заламывая руки за спиной. Входит снова и снова, и Юнхо выгибается, подается бедрами навстречу и стонет в подушку. Минги трахает его жестко, безжалостно, чувствуя как внутри него что-то обрывается. Он кончает с рычанием, уткнувшись лицом в плечо, в рыхлую фиолетовую кожу и широко проводит языком напоследок. 🔪 На улице пахнет табаком и ночным городом, которого не видно за частыми рядами многоэтажек. Осень в этом районе пахнет гнилью — мокрые листья в водостоках, сырой бетон и застарелые мусорные баки. Минги щелкает зажигалкой, и маленький огонек заботливо лижет кончик сигареты. Он затягивается глубоко, чувствуя, как дым заполняет легкие, вытесняя все лишнее. Руки дрожат. Они всегда дрожат после Юнхо. Тот стоит рядом, облокотившись на перила. На нем лишь толстовка Минги, и он кутается в нее, пытаясь спрятаться от пробирающего до костей октябрьского ветра. Пальцы у него бледные, почти синие. Минги замечает это краем глаза, но ничего не говорит. Не его дело. Внизу, парой этажей ниже, кто-то ссорится. Голоса приглушенные, но слова различимы — обычная бытовая ругань. Хлопает дверь. Наступает тишина. — Ты никогда не спрашивал, — говорит Минги, выпуская дым в серое небо. — О чем? — О глазе. Юнхо поворачивает голову. В тусклом свете уличного фонаря его лицо кажется фарфоровым. — Ты бы рассказал, если бы захотел. — Я сейчас хочу. Минги затягивается еще раз. Сигарета греет. — Это не несчастный случай. Я сам. Тишина становится плотной, почти осязаемой. Где-то вдалеке сигналит машина. — Мне было двадцать, — начинает Минги. Голос у него ровный, будто это случилось не с ним. Иногда ему кажется что так и есть. — Я тогда месяц не спал. Ну, спал по паре часов в два дня, и то просыпался в холодном поту. Снился какой-то бред, уже не помню что именно. Какая-то темнота, которая жрала меня. Я просыпался и не понимал где я, есть ли вообще я. Он затягивается. Дым выходит медленнее и смешивается с паром от дыхания. — Я не ел. Вообще не специально, просто забывал. Или думал что меня стошнит. Друзья звонили, но я не брал трубку. Кажется Сан приезжал, но я не открыл. Или открыл, не помню. Я вообще ничерта не помню если честно, — он усмехнулся. — В ту ночь я сидел в ванной. У меня тогда была дешевая квартира на окраине, помню там в углах была плесень и вечно забитые трубы. Воняло пиздец. Сыростью, стиральным порошком и чем-то сладким. Потом оказалось что это газ. Плита на кухне дерьмово работала. Я сидел на полу и смотрел на свои руки и они были чужими. Я смотрел и не понимал как заставить их двигаться. Он замолкает. Юнхо не торопит, только достает из кармана пачку и прикуривает от зажигалки Минги. — У меня была расческа… Знаешь, такая, с металлическим наконечником. Тонкая. Я ее из парикмахерской стащил. Я сидел на полу и у меня в голове было одно: если я перестану видеть, я перестану думать. Я не буду понимать мои это руки или нет. Так же проще? Мне казалось что вся моя боль — в картинках. Если убрать одну из них, останется только хаос. А в хаосе можно раствориться и просто быть. Он сжимает сигарету так, что она ломается. Искры подлетают в воздух, обжигая его ладонь. Минги даже не смотрит на нее. — Не знаю сколько я там просидел. Смотрел в зеркало и не узнавал себя. Минги смотрит на свои руки. На них нет шрамов. Он всегда был аккуратен. — Я закрыл глаз и приставил эту штуку. Потом надавил. Кровь хлестала как из прорвавшейся трубы. Я вообще не понял что произошло. Подумал, порезал кожу или что-то такое… А потом почувствовал что щека мокрая и глаз больше не видит. Он машинально коснулся протеза, надавливая на него, будто вспоминая. — И знаешь, мне стало так спокойно… Я там почти уснул. Просто валялся на полу в луже крови. Меня нашел Сан. Приехал, потому что я опять не отвечал несколько дней. Дурак. Он сказал что думал я номер. В больнице я сказал что это несчастный случай. Они не поверили конечно, но не стали расспрашивать. Сану сказали что я сам. Он смотрел на меня так, будто я умер, а виноват в этом он. Мы два дня не разговаривали, просто не знали что сказать. — А сейчас? — Что сейчас? — Минги нахмурился. — Что ты теперь видишь? — Тебя. Ты такой же пустой. — И тебя это успокаивает? Минги смотрит на него. На синяки под глазами, на выступающие ключицы, на то, как он кутается в толстовку, пытаясь удержать тепло, которого в нем нет. — Меня ничего не успокаивает. Даже потеря глаза. Юнхо выпускает дым в ночное небо. Где-то внизу хлопает дверь подъезда, слышны удаляющиеся шаги. Кто-то спешит домой. В тепло. К свету. — Почему ты рассказал мне? — спрашивает Юнхо. — Потому что ты спросил. — Я не спрашивал. Минги поворачивается к нему и протез блестит в темноте. — Спросил. Тем что остался. Будто хотел услышать от меня «Я знаю, какого это — хотеть уничтожить себя». Проблема в том, что я не знаю. Я просто хотел тишины. — Я каждый день хочу уничтожить себя, Минги. — Я знаю. 🔪 Лестничная площадка пахнет пылью и старой краской. Когда-то кто-то разбил тут лампочку, и теперь свет проникает сюда только через узкий прямоугольник окна на пролете ниже — мутный, желтый. Минги ждет в темноте, прижавшись спиной к стене, чувствуя как штукатурка крошится под его весом и въедается в толстовку. Сессия закончилась десять минут назад. Минги слышал, как хлопали двери, шаркали ноги, как кто-то смеялся — нервный смех людей, которые учатся говорить о своем желании умереть как о чем-то обыденном. Юнхо задерживался. Дверь со скрипом открывается, впуская силуэт. Высокий, чуть сутулый, с руками, глубоко засунутыми в карманы. — Иди сюда, — шепчет Минги. Он хватает Юнхо за запястье, тащит в угол, туда, где темнота гуще всего. Юнхо не сопротивляется. Он никогда не сопротивляется. Позволяет прижать себя к стене и расстегнуть джинсы. Минги опускается на колени. — Ты уверен? Здесь же… — Заткнись, — Минги смотрит снизу вверх. Глаз с протезом смотрит сквозь Юнхо и от этого у него бегут мурашки по спине. — Ты специально вышел последним. Юнхо не отвечает. Лишь кладет руку ему на затылок, пальцы вжимаются в волосы. Пока не сильно. Минги медлит. Он смотрит на то, как напряжен живот Юнхо, как вздымается его грудь, как он прикусывает воспаленную губу. — Всегда терпишь до последнего? — поддразнивает Минги. — Делай уже что-нибудь, — голос Юнхо низкий, с хрипотцой. Минги его обожает. Он берет в рот. Не медленно, не нежно. Водит языком жестко, берет глубоко, чувствуя как головка упирается в нёбо, как Юнхо сжимает его волосы до тянущей боли. Минги нравится эта боль. Она делает все реальным. Юнхо выгибается, ударяясь затылком о стену. Слышен глухой удар, и Минги представляет как боль отдаться в позвоночнике, как темнеет в глазах. Неприятно, наверное. Юнхо понравилось, это точно. Пальцы в волосах сжимаются сильнее. Юнхо пытается подавить стон, но он все равно вырывается. Минги слышит как его дыхание срывается на прерывистый всхлип, как напрягаются чужие бедра под его пальцами, и это то, ради чего Минги здесь. — Минги… — голос ломается, — Пожалуйста… Минги ускоряется. Ловит глазами взгляд Юнхо — мутный, потерянный. Видит как тот запрокидывает голову, открывая длинную шею, на которой приступили синяки — следы вчерашней ночи. Юнхо кончает молча. Лишь выдыхает что-то нечленораздельное, и его ноги подкашиваются. Он сползает по стене, утягивая Минги за собой, и они оба оказываются на грязном полу, среди окурков и пыли, которая въелась в бетон намертво. Они целуются грязно, сталкиваясь зубами, деля на двоих соленый привкус на языке Минги. — У тебя слюна на подбородке. — Это твоя слюна. Минги вытирает рот тыльной стороной ладони, сплевывает. На языке привкус крови. Видимо у Юнхо опять кровоточат десны. Юнхо смеется тихо, надрывно, смехом похожим на кашель. Минги чувствует, как вибрация проходит через его собственное тело. — Поехали ко мне? — говорит Юнхо. — Зачем? — отвечает Минги. — Зачем? — передразнивает его Юнхо. — Ладно, поехали. Он помогает Юнхо подняться. Тот шатается, опираясь на его плечо и он чувствует как сильно он исхудал. Ребра прощупываются через толстовку, а позвонки — как четки. На выходе из подъезда он замечает на чужом запястье свежий порез. Минги мотает головой. Это не его дело. 🔪 — Порежь меня. Минги замирает с чашкой кофе у губ. Кофе давно остыл, на поверхности образовалась пленка, от которой тошнит, но он все равно пьет. — Что? — Ты слышал, — Юнхо сидит на кухонном столе, одетый лишь в футболку и боксеры. Его голые ноги свисают, не доставая до пола, и он раскачивает ими. На правой щиколотке — старый шрам, который Минги скрупулезно изучал языком прошлой ночью. Он выглядит почти невинным. — Я не буду этого делать. — Ты уже делал мне больно. — Это другое. Это было в моменте. И я тебя не резал. — А сейчас чем не момент? Минги ставит чашку на стол. Она глухо стукает о столешницу, кофе выплескивается и растекается коричневой лужицей. — Чего ты пытаешься добиться? — Я хочу чувствовать, — голос Юнхо ровный, но в нем нет ни капли спокойствия. В нем слышится что-то такое, что заставляет Минги сжимать кулаки чтобы не закричать. — Я ничерта не чувствую, Минги. Мы трахаемся, я кончаю, и через минуту я снова пустой. Ты меня душишь, я отключаюсь, а потом я снова здесь. Я хочу что-то, что останется. Минги подходит ближе. Останавливается в шаге от Юнхо и смотрит на протянутую левую руку. На внутреннюю сторону предплечья, где кожа еще чистая. Нетронутая. — Ты хочешь чтобы я навсегда оставил след на тебе? — Да. — Чтобы я стал таким же, как все, кто делал это до меня? — Минги кивнул на шрамы на груди, выглядевшие из-под футболки. — Еще одним человеком который делал тебе больно. — Ты и так делаешь мне больно. — Юнхо смотрит ему прямо в глаза. — Каждый раз когда уходишь. Когда смотришь на меня этим глазом и не видишь. Когда трахаешь меня так, будто я твоя вещь. Но это та боль, которую я не могу потрогать. А я хочу настоящую. — Это не настоящая. Твоя настоящая боль, это когда ты просишь о помощи, а я делаю вид, что не слышу. Когда приходишь в комнату, полную незнакомцев, говоришь что ранишь себя, а они отвечают, что, блять, понимают. Когда смотришь в зеркало и не узнаешь себя. А порезы заживают. — Тогда зачем ты здесь? — Голос Юнхо срывается. Он спрыгивает со стола, подходит вплотную, дышит в лицо. Изо рта пахнет сигаретами. — Ты приперся ко мне, облизываешь мои шрамы, трахаешь так, будто хочешь сломать, но когда я прошу по-настоящему… — Это не «по-настоящему», — Минги повышает голос. В кухне становится тесно. Стены будто сдвигаются, а воздух кончается. — Это твоя болезнь говорит. Твоя болезнь хочет чтобы я взял лезвие и вскрыл тебя, чтобы ты мог смотреть на кровь и чувствовать себя живым, но ты не живой. Ты — труп, который еще не понял, что умер. — А ты? — Юнхо толкает его в грудь. Не сильно, но Минги делает шаг назад, и упирается спиной в холодильник. — Ты кто? Выковырял себе глаз, потому что не мог смотреть на свою жалкую жизнь. Ты сидишь в группе поддержки и делаешь вид, что хочешь выздороветь, но уходишь со мной. Делаешь со мной то, что я попрошу. Стелишься под мои желания. Ты такой же как и я, Минги. — Я знаю. — Минги чувствует, как его голос становится тише. Будто весь воздух выходит из него. — Но я хотя бы не пытаюсь сделать из этого культ. Юнхо смеется. Коротко, резко, и в этом смехе нет ничего, кроме злобы. — Ты не понимаешь. Потому что ты всегда был один. Ты отталкиваешь всех, даже лучшего друга. Ты не знаешь, какого это, когда другой человек держит лезвие. Когда ты отдаешь себя в чужие руки. Это единственный способ доверять. Для таких как мы, это единственный способ не быть одному. — Я не буду тебя резать, — говорит Минги. — Тогда проваливай. — Юнхо… — Вали, Минги, — голос Юнхо срывается на крик. Он хватает чашку с остывшим кофе и швыряет в стену за плечом Минги. Та разбивается, осколки летят во все стороны, коричневая жидкость растекается по обоям. Въедается в них, как грязь, которую уже не отмыть. Минги стоит, не двигаясь. — Ты хочешь чтобы я остался. — Я хочу чтобы ты взял нож. — Юнхо смотрит на него, и в его глазах, к ужасу Минги, нет ничего, кроме пустоты. — Я хочу чтобы ты взял самый острый нож, который у меня есть, и загнал его поглубже. — Я не убийца. — Минги говорит это медленно, слова даются ему с трудом. — Я не буду твоим убийцей. — Тогда ты мне не нужен, Минги. Тишина в кухне становится осязаемой. Только холодильник гудит на заднем плане. Минги медленно разворачивается. Подходит к двери. Надевает обувь. Пальцы не слушаются, шнурки путаются, руки трясутся. — Даже не обернешься? — голос Юнхо звучит глухо. Минги слышит как он садится на пол и как осколки хрустят под его весом. Минги замирает. Оборачивается. Юнхо сидит на полу среди осколков и смотрит на свои руки. На них кровь. Он сидит, скрестив ноги, и выглядит как ребенок, которого бросили. Но Минги знает что это не так. Юнхо — бомба, которая тикает с момента трагедии, и Минги не сможет стать тем, кто разминирует ее. — Если я сейчас останусь, то сделаю то, о чем ты просишь, — говорит Минги. Собственный голос кажется чужим. — Не потому что хочу. А потому что не умею тебе отказывать. — И что в этом плохого? — То, что я перестану себя уважать. А без этого от меня ничего не останется. Юнхо поднимает глаза. В них стоят слезы. — Значит, это конец. — Это конец. Он выходит. Дверь закрывается мягко, почти нежно. В лифте он зажимает рот рукой. Дышит медленно, глубоко, считает до десяти. До двадцати. До ста. Но ком в горле не уходит, а становится только больше. На выходе из подъезда его выворачивает в кусты. Он стоит на коленях на мокром асфальте, его выворачивает наизнанку, но там ничего нет. Только этот гребаный кофе и желчь. Когда рвота прекращается, он садится на корточки и смотрит на свои руки. На них нет крови. Только грязь. Он думает о том, что Юнхо сидит среди осколков. Возможно, берет один из них. Возможно, приставляет к внутренней стороне левого предплечья. Возможно, давит. Минги не возвращается. Теперь это не его дело. Он идет домой, шатаясь, и всю дорогу чувствует как его левый глаз наполняется слезами, которые он не дает себе выплакать. Потому что если заплачет, он разобьется. А разбиваться нельзя. Он не имеет права. 🔪 В новой группе пахнет так же отвратительно. Старый офис, чужие проблемы, мерзкий кофе, который варят так, что напиток напоминает растворимую горечь, въевшуюся в обои. Стулья традиционно расставлены по кругу, на подоконниках пыльные фикусы, которые никто не поливает, и их листья уже начали желтеть, сворачиваться трубочками, умирать медленно, незаметно. Минги сидит ближе всех к выходу. Единственный глаз смотрит в пол. На линолеуме пятна, которые никто не оттирал годами. Он разглядывает их и представляет что это было; кофе, кровь или чей-нибудь обед? Потом перестает. Он пришел сюда снова, потому что не знает куда еще идти. Таблетки не помогли. Разговоры не помогли. Любовь не помогла. Теперь он даже не знает, можно ли назвать то, что было между ними любовью. Скорее две пустоты, которые терлись друг о друга, надеясь что от трения возникнет искра. Но искры не возникало. Только дым, которы разъедал глаза. Он правда пытался жить. Ходил гулять с Саном, ходил на работу, еще куда-то ходил… Но внутри ничего не изменилось. Он потерял надежду найти исцеление еще пару месяцев назад. Может больше. Он перестал считать. Время для него теперь — просто смена дня и ночи, когда можно спать или не спать, есть или не есть, жить или не жить. Он бы выбрал не жить, но организм почему-то продолжает. Это раздражало. Но привычка приходить на встречи осталась. Как чихать из-за аллергии. Бесполезно, но организм требует. Может ему просто было нечем запомнить вечера. Дома его ждёт пустая квартира, холодный пол в ванной, и аптечка, в которой нет ничего кроме бинтов и просроченного ибупрофена. Он уже проверил. В комнате собираются люди. Шаркают подошвами, здороваются, садятся, скрипя стульями. Минги слышит их голоса, но не различает слов. Они приходят сюда чтобы научиться жить. Минги приходит, потому что не научился умирать. Терапевт сегодня новая. Минги даже не запомнил как ее зовут. Какая-то женщина в безразмерном свитере. Она говорила то же что и все они — о безопасном пространстве, о принятии, о том, что здесь нет места осуждению. Минги слушает, и думает о том, что это неправда. Он осуждает. Осуждает себя за каждый день, прожитый после той ночи в ванной. Осуждает себя за то, что не вернулся к Юнхо. За то, что до сих пор думает о нем. — Давайте начнем, — говорит терапевт мягко. — Кто хочет представиться? Минги смотрит в пол. На свои руки. На часы, которые показывают ровно семь. На грязь на носке левого ботинка — он сегодня наступил в лужу. — Я начну, — слышит он голос. Знакомый. Низкий. Тот самый, от которого первый раз пересохло в горле. Минги поднимает голову. Он сидит напротив в кофте с длинными рукавами, скрывающими даже ладони. Волосы отрасли, падают на глаза и он не убирает их. Его шея чистая, будто на ней никогда ничего не было. Он смотрит прямо на Минги, и в его взгляде нет насмешки, злобы или боли. Только что-то, что Минги когда-то называл своим именем. Юнхо улыбается ему уголком рта. Немного нервно, но все равно улыбается. — Меня зовут Чон Юнхо и у меня парасуицидальные наклонности.