Невошедшее в отчет по практике - студент Исупов К.А.

      - Подъем, птенчик.       Глухо скрипнуло что-то тяжелое и железное. Дверь. Точно. Вчера надо было смазать эту чертову дверь. Или не вчера? Если честно, здесь понятия дня и ночи превратились в крайне условные категории.       - Давай, не залеживай матрас, - плечо немного потрясли грубой хваткой. В нос ударил запах табака, что захотелось чихнуть.       Надо встать.       Вот прямо сейчас.       Принять вертикальное положение в пространстве, и выкуси, гравитация! Трезвый дух и сильная печень – вот что спасет нашу станцию в трудные времена, так ведь, Марта Викторовна? Оп-оп, и ноги уже на полу. И идут куда-то. И так бодро сразу! Берегись, ежедневный отчет, сегодня в тебя запихают дополнительные пару страниц от такой продуктивности!       Короче, проснуться не вышло.       Над головой все еще гуляли странные шелестящие звуки, и один раз по лбу прогулялся край штопаного свитера Марты Викторовны. Никогда она по доброте душевной его не будила, вот как знал – чувствовал! Стало даже обидно.       Обида была незамедлительно озвучена.       - Не вопрос, птенчик, - женщина, наконец, вытащила журнал активности с верхней полки, - теперь душ в постель тебе гарантирован.       Вот теперь лежи и думай, она так победно улыбается, потому что в поле что-то поактивничало, или сбылись ее тайные надежды утопить подопечного с утра пораньше?       Зная Марту Викторовну – кто ж ее знал.       Железные петли заскрипели в обратную сторону, но захлопывания двери не случилось. Теперь тянуло противным сквозняком. Теперь надо закрывать дверь, чтоб ничего не подхватить. Теперь надо вставать.       Да что за жизнь, а?       Последнее явно было сказано вслух, потому как противный смешок куратора – лакмусовая бумажка для злонамеренных действий. Короче, она дверь специально не закрыла. Чтоб ее ежи в поле загрызли. Аномальные.       Камиль, закутанный в три раза штопаную простынь, поплелся приводить себя в «надлежащий для нашей бравой службы» вид, и, как назло, вода сегодня была ледяной. Не то, чтобы он жаловался: горячая вода на станции – отдельная аномалия, просто теперь обычное утро стало совсем уж мерзопакостным. Еще и после ментола в пасте так противно зубы сводит.       Камиль скривился. Точно. Надо было еще из Центра новые щетки выписать – эти совсем на ёршики стали похожи. По крайней мере щетка Марты Викторовны.       Камиль завистливо шмыгнул носом. Термоядерная женщина.       Свитер как всегда жутко кололся и вызывал острое желание стянуть его к ежовой матушке. Желание это пропадало в течение минуты нахождения вне жилого блока – сквозило так, что даже на улице было теплее. Камиль сверху до кучи натянул старый Март Викторовский кардиган. Пришить бы к нему пару десятков пуговиц – и цены бы не было. Ну, или была, на перепродаже между станциями. Кстати, вроде Серый как-то косо на эту тряпку смотрел…       - Ты там не помер еще?       Точно. Открыть глаза!       Вперед, шевелить околевшими ногами во славу исследовательской мысли! Собственно, а куда шевелить-то?       - Камиль!       А, в навигацкую.       Марта Викторовна, вопреки обыкновению, даже не курила. Один из пластиковых пальцев выстукивал что-то замысловатое, но Камиль сомневался, что сейчас это была конкретная мелодия. Скорее наводящая, хах.       Каламбуры Камилю не удавались никогда.       Неровные брови образовали глубокую складку на переносице, добавляя женщине возраста. Она, не глядя, кивнула Камилю, подзывая к себе.       Глаза невольно разлепились. На верстаке лежала пожелтевшая карта рельефа местности, что уже было неожиданно – обычно они использовали стандартную карту, с разграниченными контурами аномального поля. Рельеф вокруг станции, в целом, оправдывал название – это было буквально поле в пять километров к северу, три к востоку и с границей по реке. Станция, что логично – на углу, «чтоб драпать удобнее».       Резкий хлопок по верстаку ударил в уши. Прям молнией по телу. Камиль приоткрыл заспанные глаза. Пластиковый палец куратора впивался в какой-то квадрат на карте, рядом со станцией.       - Вот здесь, - Марта Викторовна, казалось, даже не заметила реакции, - приемник зафиксировал изменение рельефа на пять метров вниз.       Камиль кивнул. Пластиковый палец сдвинулся влево.       - А вот тут приемник показал активность поля ниже установленного минимума.       Камиль кивнул. Хороший приемник, всегда что-то умное показывает.       Женщина выразительно взглянула на него. Палец указал на пол.       - А здесь лесные ежи зафиксировали труп желторотого пацана в моей кофте.       Камиль кивнул. Очень, очень хорошие ежи.       Пауза блаженно затянулась.       - Камиль, тебя ничего не смущает?       Камиль кивнул.       - Да, Март Викторна. Это не кофта, а кардиган, и не уже не ваш, а обществен-…Ай!       Утро для камилевых ушей вышло многострадальное – пластиковые пальцы на них ощущались как прищепки. Зато бодрило невероятно.       - Скажи-ка мне, милый ребенок, - женщина подтянула его голову к ленте датчика с синусоидой, - что ты видишь?       - Ретракцию рельефа.       - Молодец, а она может тут быть?       - Ну, если в аномальном поле увеличилась активность самой аномалии, то может произойти и изменение в местности, то есть и усадка грунт-… ай! Марта Викторовна, больно же!       «Прищепки» в последний раз дернули ухо и милостиво исчезли.       Женщина вздохнула. Камиль бы тоже вздохнул, но ему по статусу не положено.       - Птенчик, еще раз глаза разлепи и посмотри внимательно, где у нас датчик показал ретракцию.       Камиль тряхнул головой и взял в руки ленту с синусоидой. Потом проскользил глазами по отметкам на карте. Ушла земля вниз, и ушла. Может, это вообще не аномалия, а пустые полости в породе.       Камиль снова гипнотизировал данные. Синусоида. Линия. Вверх, вниз, вверх, вниз. Вниз.       Так.       - Стоп.       Он быстро смахнул с карты карандаш и выложил данные над отмеченными точками. Глаза напряженно забегали по цифрам. Быстрый взгляд на свежие фото с камер. Камиль растерянно моргнул.       - Марта Викторовна, оно же, это, совсем в минус рельеф увело?       Женщина выразительно подняла бровь.       - Сюда пойди, - теперь уже живой мизинец ткнул в монитор от камер. – Яму видишь?       - Да.       - А не должен.       Камиль еще раз моргнул. Взгляд на радиоволновой датчик. Снова взгляд на камеры.       Яма. Там сейчас огроменная яма. Кластер, если совсем душнить.       А приборы вообще не показывают ничего нового. Все как вчера. И активность аномальной зоны не увеличилась, а уменьшилась. То есть там сейчас почти нормальная земля. Только яма. Которой не должно быть.       - Марта Викторовна, может, приборы шалят?       Женщина весело хмыкнула. Ну да, здесь реальнее принять за факт исчезновение энного количества чернозема, чем поверить в сбой оборудования.       - Не-а, дорогой, - она оттолкнулась от стола, колесики стула жалобно заскрипели. – Сегодня мы это и пойдем выяснять. Хотя, как пойдем…       Вот теперь Марта Викторовна закурила. Будто пауза говорила все за нее. Глаза прищурились.       - Ты пойдешь.       Камиль не сразу понял, что вообще было сказано.       А как.       А что делать.       А… он не готов?       Не готов он!       - Марта Викторовна, я ж…       Женщина медленно выдохнула струю дыма в сторону и поднялась.       - Ты-ты, - по его спине похлопали. – Давай, пацан, нечего тебе за кураторской юбкой таскаться. Посидел в тепле, и хватит. Куратор не тетка, пендаля поднесет.       Всю дорогу до жилого блока Марта Викторовна обогащала камилев запас профессионального фольклора. Легче от этого Камилю не стало, но кто ж его спрашивал?       Нет, он, конечно, мозгом понимал, что когда-нибудь этот день настанет, но не так внезапно же! Все кураторы свой молодняк предупреждают за неделю, там, за две. Прошу прощения, все нормальные кураторы.       Может, реально, лучше ежи загрызут, а?       Дверь в жилой блок бодро захлопнули, посоветовав одеваться потеплее, «и шерстяные носки под низ!». Ноги Камиля слушаться перестали. А руки нет. Руки как-то предательски сами натягивали рабочую форму поверх свитера.       Сам. Сам в поле. Типа, как ежик в тумане, но без лошадки. Лошадка на станции сидеть будет, в безопасности, ржать.       Ну конечно, она свои пальцы оттяпала однажды, и хватит, теперь молодежь вперед!       Он ведь даже завещание не обновил, а хотелось! Защитные перчатки, потом сверху просто теплые. И шерстяные носки – в сапоги самое оно. Записку, что ли, оставить? Камиль тряхнул головой, и тут же резковато, даже как-то зло, убрал с лица сбившиеся волосы.       Нет уж. Обосрется, но не убьется! Да! Вот он, девиз надвигающегося триумфа. Еще бы коленки так сильно не дрожали – вообще хорошо бы стало.       В голову полезла вычитанная еще в период учебы статистика. На исследовательских станциях в первый самостоятельный выход обратно возвращается лишь семьдесят процентов «младших научных сотрудников». Целыми – сорок. По официальным данным.       Хочешь не хочешь, а выйти когда-нибудь надо. В этом суть их работы. Просто куратору в такой момент можно подкидывать монетку – вернется пацаненок, или нет. Да, конечно, навигация и строгое руководство будет, но удаленно.       И что Камилю казалось самым противным, так это нулевой процент гарантий. Кураторы подбирают легкие задачи на первый раз, несомненно.       Но дойдешь ты до места назначения?       Найдешь нужный квадрат на карте?       Выйдешь обратно?       Да кто его знает.

***

      «###миль, Камиль, ты слы##ишь?»       Да, слышит. Хруст листьев под сапогами, чавканье грязи. Крик вороны, скрип сухих веток над головой.       Слышит, как слюна шумно проходит через глотку и острой галькой оседает в желудке. Слышит, как кровь стучит в висках от напряжения.       «###миль, черт ##зьми, соберись! Еще раз: идешь сто метров вперед к северу, потом останав##иваешься и глазами, слыши###? Глазами ищешь установку. Не подходи##ь к ней, повтор#ю: ни в коем случае не подходи##ь к ней!...».       Динамик рации нещадно сбоил, и Камиль уже не знал, что хуже. Казалось, он уже не удивится, если сама земля разверзнется у него под ногами, и утащат его темные силы куда-нибудь вне пространства и времени. Камиль темные силы ни разу не видел, но как в аномальном поле пропадает всякое – наблюдал часто. И никогда это не получалось предсказать. «…фотогра###уешь оборудование и дуешь на базу. По той же дороге, что и приш#л. Еще раз: назад идешь по том# же марш##уту! Ками##, прием!».       Короткое «понял» прорезает молчание эфира.       Земля под ногами сырая и вязкая, как после дождя. Грязь налипла на подошву, и поднимать ноги стало тяжело. Камиль никогда не был тепличным мальчиком, но сейчас будто сама природа говорила ему не лезть.       Воздуха в груди не хватало.       Он остановился.       Так.       Здесь пройти всего сотню метров. Куратор буквально видит его из окна.       Вдох.       Выдох.       Рация снова противно зашипела, резонируя в опустевшей голове:       «Ками#ь, порядок?»       Порядок, конечно порядок. Что он, тряпка подзаборная? Как вернется – Марта Викторовна его еще месяц подкалывать за это будет. Снова затянет служебные байки, про то, как однажды они пошли на часик с напарником «гербарий» образцов собрать, а вернулись через месяц. И какие большие глаза были у центральных, когда они опять вышли на связь.       Откуда она знала размер глаз людей из исследовательского центра, Камиль не задумывался, но сейчас он искренне хотел вечером снова послушать пару глав из мемуаров Марты Викторовны. И шиповник. Никогда его не любил, но сейчас что-то так захотелось.       Новый шаг. Сердце сейчас покинет грудную клетку. А небо сегодня совсем серое, свинцовое. Вроде осень ранняя, а холодно до жути. По рукам бегут мурашки.       Хруст ветки.       Слишком резкий хруст. Слишком неправильный. Будто… искаженный?       Тело обдает слабой волной извне. Сердце пропускает удар. Нет. Нет-нет-нет.       Тихо.       Вдох. Выдох.       Глаза бегают по сторонам. Тяжелое небо неподвижно. Одинокие тонкие деревца рядом. Мурашки прочно обосновались на предплечьях. Вроде все то же самое. Ничего не болит. Он жив и на месте. О возможной дате Камиль предпочел не задумываться.       Он вообще мало задумывался о таком. О выходах исследователей «в поле». Каждый день. Каждый месяц. Несколько лет.       Многие работали с навигаторами в паре – больше двух человек аномалия не терпела. Но ведь и были экстремалы-одиночники. В исследовательском центре такие были на вес золота – люди редкие, и с полным отсутствием либо чувства самосохранения, либо чего-то ценного за душой. Таких посылали на отдаленные станции, разрабатывать местность. Рисовать карты, отмечать зоны активности аномалий, их характеристику. Они разве что саму станцию не строили – хотя и тут бывали исключения.       Именно такие образы исследователей «ушли в народ»: суровые, циничные, профессионалы до мозга костей. Романтизация произошла на удивление быстро – образ полюбился оставшимися после появления аномальных полей массами и был воспет в байках.       На их специальность, как на врачей, поступали много – пачками. После первой сессии вылетала половина. После первой лекции с практиком-«одиночкой» отчислялась разочарованная треть. Еще треть от оставшихся уходила после осознания, что в сути, им придется ежедневно рисковать жизнью ради ковыряния в «предположительно, аномальной» грязи.       Заканчивали обучение три типа людей: те, кому больше некуда было идти; те, кто понимал, что девяносто процентов науки – это рутина и ошибки, и те, кому просто нравилась грязь.       До установки с датчиками оставалось метров двадцать, и Камиль крепко задумался, так ли эта грязь ему нравится.       Он старался глубоко дышать, и особенно сильно старался не пугаться стука собственного сердца. Оно, казалось, было уже в горле.       Рация молчала. Технически, это значило, что Марта Викторовна не видит никаких препятствий ни на мониторах, ни в окно. По крайней мере, их договоренность строилась именно на этом. Но Камилю нужны были хоть какие-нибудь указания прямо сейчас. Пусть даже самые очевидные, совсем как для перваков на семинаре по навигации. Пожалуйста.       Десять метров прямо и столько же влево – пройти нужно было именно под прямым углом, а не наискось, чтобы не зацепить «купол натяжения» аномальной зоны. Он как поверхность воды – удивительно прочный, иногда может даже не пропускать всполохи активности за свои пределы. Но только тронешь – и все искажение пространства и времени в лучшем случае просто прицепится к тебе, в худшем – прорвет купол и заполнит собой чуть больше пространства. И тебя заодно.       Шаг, еще один.       Стоп.       Камиль медленно выдохнул. Каждый удар сердца будто выкачивал из него личность – он физически устал бояться. Напряжение медленно начало покидать тело, как только он встал на конечную точку маршрута и достал фотоаппарат.       Все.       Он дошел.       В груди неприятно стягивало. Даже как-то щекотно.       Он думал, что почувствует купол, непременно почувствует, когда встанет рядом. Приглашенные «одиночники» на лекциях говорили об этом почти одинаково:       «Будто ты стоишь на лодке посреди океана. Вокруг тебя километры ничего. Под тобой километры ничего. Над тобой километры ничего…»       Камиль не двигался, скованные руки держали фотоаппарат где-то внизу. Вокруг было так тихо. Ни ветра, ни птиц. Просто тяжелое серое небо где-то вверху.       Он на секунду прикрыл глаза.       Тело будто выжгло из себя любую способность к напряжению. Все, он дошел, самое страшное позади. И никаких, совершенно никаких признаков присутствия аномальной зоны. А ведь он совсем рядом – руку протяни.       «…Ты смотришь, долго смотришь, ты видел, как это Ничего забирало огромные корабли, как топило берега. И вот, ты один. Здесь, окруженный Ничем, в полнейшем ужасе…»       Камиль медленно поднес фотоаппарат к глазам. Картинка не хотела фокусироваться, и пальцы пришлось заставлять поворачивать объектив на нужный угол.       Нет ничего. Ни чувства взгляда на затылке, ни пропасти за спиной.       Он просто вышел снять оборудование. Как в детстве ходил фотографировать птиц.       «… потому что этому Ничто на тебя плевать...»             Щелкнул затвор объектива.       Потом еще раз, и еще. Камиль чуть крепче ухватился за камеру – нужно сделать больше снимков, на случай, если при проявлении попадутся смазанные кадры. Пленка буквально спасала на станции – цифра в такие моменты могла иногда терять в качестве и сбоить. Хотя стационарные камеры передавали фото именно в цифре. Камиль, если честно, не сильно разбирался в загадочности таких технических решений.       Он, наверное, половину рулона истратил, стараясь со своего места сделать побольше кадров в разных ракурсах. Задача была просто оценить состояние оборудования, а для этого разнообразие углов съемки не требовалось. Тем более, если смотреть снимки будет тот, кто это оборудование и устанавливал. Обычно аномальные всплески оставляли за собой конкретный след – и его действительно лучше было искать с большого расстояния. Земля, трава, состояние воздуха – все окружение должно было быть затронуто, по нему и определялся радиус всплеска. А дальше лишь посчитать, попала ли какая антеннка в зону, или обошлось.       Камиль на семинарах, конечно, видел похожие кадры, и даже неплохо выделял явные следы аномальной активности. Но вот различить, есть ли впереди активная зона, или она «потопталась и ушла», насколько интенсивные искажения внутри зоны, и насколько сильные были всплески – это навык исключительно практический.       Марта Викторовна такие снимки делала крайне редко – когда нужно было что-то подкрепить в отчет для центра. Поэтому принцип «количество-качество» для Камиля начинал работу только сейчас – женщина считала, что лучше своими глазами увидеть всю местность, а потом пытаться что-то разобрать на картинке.       Визг молнии на чехле от фотоаппарата, шуршание лямок о грубую ткань рабочей куртки, и можно возвращаться.       Рация все еще молчала, что Камиль воспринял как небывало хороший знак – обычно Марта Викторовна его чихвостила даже за неправильный термин (к слову, сама она не то, чтобы хоть какую-то терминологию уважала, все обозначалось единым емким «вон та хрень»). Разворот на сто восемьдесят, и нетвердым шагом обратно к станции. Стягивающее напряжение в груди медленно разжимало лапы, наконец позволяя дышать глубже.       Идти надо шаг в шаг, Камиль это помнил. И первые десять метров от аномалии он шел строго по примятой и перемешанной с грязью траве, аккурат в размер его сапог. Дышать с каждым пройденным метром становилось все легче. Тяжесть фотоаппарата давала странно-приятное чувство.       Все. Он смог. Он справился. И ему даже ничего не оттяпало! Вон, уже станция совсем близко – метров пятьдесят осталось, буквально полпути. Ноги будто сами несли его чуть быстрее.       Рация иногда шипела, но голоса Марты Викторовны за этим не следовало, отчего Камиль выдохнул окончательно. Она за ним, скорее всего, уже просто в окно смотрит – как бы в этих тяжеленных сапогах в грязь не навернулся.       Звучное чавканье под ногами сменилось хрустом веток. Камиль немного притормозил. Вон она, та коряга, от треска которой он чуть не закончился как личность. Сбоку лежит, в паре шагов.       Камиль остановился.       Рация коротко пшикнула, как делала это последние несколько минут.       Раздавленная ветка лежит сбоку.       Что-то не то.       Сбоку?       «К##миль, твою ##ать! Не дв#гайся! Се##час же замри!»       По одной стороне тела будто прошелся поток воздуха и замер, едва ощущаясь на открытой коже лица. Как будто он окунул голову в воду, и половина осталась на поверхности.       На поверхности воды.       В глазах у Камиля как-то резко потемнело.       Купол. «Ид##ота кус#к, стой на месте! Ни слов#, н# звука, ни единого взд#ха! Жди меня, слышишь, Ка##иль? Стой и жд#!»       Рация всегда была такой громкой?       Тяжелое серое небо нависает над всем полем. Деревьев совсем мало, стоят как обожженные свечки.       Почему? Купола же не было, когда они прокладывали маршрут? Он просто физически не мог там быть – в этом месте уже отгуляла крупная аномалия в прошлом месяце.       Купола не появляются в одном и том же месте дважды. Камиль знает. Камиль точно помнит неуд на экзамене за свою версию происхождения аномальных зон.       «Молодой человек, аномалия – это явление, а не разумная тварь. Пожалуйста, не уподобляйтесь тем фанатикам…»       Купол натяжения – это природное явление в виде сферического образования, вызванное активностью неопределенного генеза, и оказывающее деструктивное воздействие на материю, попавшую внутрь сферы. Учебное пособие по парагеофизике для ВУЗов, том первый, в редакции профессора Н.Н. Котова. Он же вывел правило двух куполов в своем втором томе.              Если аномалия – это неживое, то она должна подчиняться строгим законам. Да, каким-то своим, но законам, четко обусловленным ее природой правилам.       А сейчас череп Камиля может разделиться надвое, и это не метафора.       Ему бы, по-хорошему, трястись от ужаса – тут даже мужчине не стыдно. А Камиль в ступоре. В недоумении, в шоке – синонимов много.       Пошевелится – может вызвать схлопывание купола, вместе с его мозгами. Замрет – купол может схлопнуться сам, не дожидаясь, пока Марта Викторовна включит магнитные катушки по периметру поля.       Но почему этот треклятый купол именно здесь?!       Это нелогично, это неадекватно, это совершенно не по правилам. Камилю кажется, что катарсис всей его жизни наступит где-то через минуту. Или инсульт – потому что сердце таких нагрузок переживать в его возрасте не должно по определению.       Вдалеке нарастает гул катушек. Эфемерная гладь купола вокруг головы Камиля становится жесткой, как застарелая пластмасса. В бровь, в хрящ на переносице впивается почти материальный край купола. Больно. Больно-больно-больно-больно.       По носу течет что-то теплое, щекочет лицо и скатывается до подбородка. На губах металлический привкус.       Рация знакомым голосом командует медленно отодвигать голову. Переносица очень неправильно хрустнула.

***

      Густой табачный дым лезет в нос. Камилю хочется чихнуть. Но нельзя –слишком больно. От запаха по привычке немного кривится, и тихо шипит. Немного гнусаво, но это временно – пока не заживет. Через все лицо простреливает щипающе, фейерверком. Так, что даже в глаза отдает.       Камиль не двигается. Марта Викторовна тоже. Только курит тяжело. Тоже, что ли, начать?       У него взгляд скорее растерянный, чем напуганный. Потому что, ну как? Как так получилось, что двадцать две минуты назад его разрывало на части чистой парафизикой, а сейчас руки жжет жестяная кружка с шиповником?       Говорят, мозг перед смертью может превратить доли секунд в счастливую беззаботную галлюцинацию – последний гигантский выброс окситоцина в кровь. Но окситоцин купирует боль. А Камиля всего ежесекундно простреливает – аккурат по траектории купола.       Лицо, затылок, спина, часть груди – будто его выдернули из-под ножа дерьмового мясника. Причем, до этого он изрядно успел пропороть его тушку.       Сейчас на нем серая марля, бинты на смену кипятятся на единственной газовой конфорке. Камиль вообще не ожидал, что их импровизированная кухня станет самым напряженным местом на станции.       Очередной бычок от сигареты сминают пластиковые пальцы. Камиль с искренним удивлением замечает, что пластик оплавлен на первых фалангах. Конечно. Естественно. Как он раньше не видел?       Марта Викторовна смотрит в противоположный угол с минуту, потом поднимает тяжелый взгляд на него. На его изломанное, изуродованное лицо. У Камиля на языке проступает стыдливая горечь. В комнате резко ощущается холод – хочется закрыться во что-то глухое, непродуваемое и плотное. Хочется накинуть тот противный шерстяной свитер, чтобы взгляд Марты Викторовны цеплялся за него, а не за замыленную бордовую марлю. Хочется отвернуться.       Женщина больше не закуривает. Она вдыхает больше воздуха, будто хотела что-то сказать, но тишина все еще висит. Глухие шаги отдаляются к кипящим бинтам. Щелчок. Гудение газа больше не слышно. Стук пластика о металл и плеск воды. Камиль странно хмыкает. Точно. Зачем нужна шумовка, если пальцы пластиковые.       Руки крепче обхватывают остывающую кружку.       - Марта Викторовна?       Плеск прекратился. Голос не слушается, скорее тихо сипит, и тем не менее, его слышат.       - Я тут подумал, - слова на языке перекатываются тяжело, лицо взрывается от каждой лишней буквы, - а зачем вам пластиковые?       Женщина снова берет в руки бинты, выжимая с них лишнюю воду. Тихо хмыкает.       - Чтоб ты спросил.       Горечь, осевшая, казалось, по всему его телу, вымывается этими словами. Тем, как они были сказаны. Тем, что вообще были произнесены. Марта Викторовна ведь крайне редко брала подопечных.       - Я и спрашиваю, - хочется улыбнуться, немного, самым краешком губ, - в Центре ставят металлические протезы.       - Мне тоже ставили.       Все, вопрос закрыт. Камиль знал – это хорошая тишина. Примирительная. Сквозь нее так и проносятся невысказанные «бестолочь, куда ты смотрел?», «почему не отвечал на запросы?». Связь на протяжении всего пути была стабильной. Куратор на протяжении всего пути давал команды. Камиля слишком пугало думать об этом сейчас.       Бинты вывешены на чистой бечевке под потолком. Слышится звон крышки термоса. Кружка в руках снова становится горячей.       - Металлическими пальцами сложно давать подзатыльники слишком везучим болванам.       Марта Викторовна коротко хмыкнула. Пластиковые пожелтевшие пальцы мягко взлохматили черную макушку.