Цена воскрешения

Смерть Лю Яня не была громкой. Она случилась тихо — на руках у человека, которого он когда-то поклялся уничтожить. Тан Лицы помнил это мгновение с пугающей отчётливостью: тёплая тяжесть головы на плече, чуть слышный выдох, разжавшиеся пальцы, всё ещё сжимающие край его рукава. Лю Янь уходил не в гневе и не в ненависти — он уходил с тем самым выражением лица, которое Тан Лицы видел лишь однажды, в персиковом саду, когда они оба были молоды и не знали, что любовь может стать ядом. «А-Ли в этой жизни я проиграл... полностью проиграл… прости» — эти слова въелись в память, как кислота въедается в шёлк. Три дня Тан Лицы провёл в затворничестве. Он не плакал — слёзы давно кончились в те годы, когда он скитался по миру с клеймом убийцы учителя. Он просто сидел у окна и смотрел, как опадают лепестки персика, посаженного здесь, у храма, много лет назад. На четвёртый день он нашёл в вещах Лю Яня то, что тот хранил все эти годы: осколки нефритовой флейты. Той самой, разбитой в приступе ярости, когда Лю Янь кричал, что между ними всё кончено. Тан Лицы собрал осколки на ладони. Острые края впивались в кожу, но он не чувствовал боли. «Я не успел. Я снова не успел сказать ему главное». И тогда в его голове впервые отчётливо прозвучала мысль, от которой кровь стыла в жилах, но сердце начинало биться чаще: «А что, если... можно попробовать вернуть?»

***

Тан Лицы не был глупцом. Он прекрасно знал, что воскрешение мёртвых — табу, за которое платят непомерную цену. «книга Сансары», Свиток Жизни и Смерти, который когда-то стал причиной гибели Фан Чжоу, хранил в себе не только тайны исцеления, но и куда более тёмные секреты. Той ночью он развернул свиток в одиночестве, при свете одинокой свечи. Иероглифы, казалось, светились собственным светом — багровым, тревожным. «Душа, покинувшая тело, может быть возвращена, если принести жертву, равную ей по ценности. Кровь от крови. Сердце от сердца. Жизнь за жизнь». Пальцы дрогнули. — Жизнь за жизнь, — прошептал Тан Лицы. — Значит, мою жизнь в обмен на его? Но свиток, словно услышав вопрос, явил новую строку: «Не жизнь. То, что делает жизнь жизнью». Он не понял тогда. И понял только спустя семь дней, когда все приготовления были завершены, а тело Лю Яня, сохранённое особыми бальзамами, лежало на алтаре в центре магического круга. Ритуал начался на закате. Тан Лицы вскрыл себе вену, позволив крови стекать в чашу, читая древние слова, которые, возможно, не произносил никто последние тысячу лет. Воздух вокруг сгустился, стал вязким, как мёд. Свечи вспыхнули зелёным пламенем. А потом что-то вошло в него. Он почувствовал это как удар под дых — чужое присутствие, холодное, чужеродное, заползающее в самые потаённые уголки сознания. Голос, не принадлежащий ни одному живому существу, прошептал прямо в мозг: «Ты звал. Я пришёл. Плата — половина твоей души. Отдаёшь ли ты её добровольно?» — Отдаю, — выдохнул Тан Лицы, чувствуя, как силы покидают тело. «Глупец. Он ненавидел тебя при жизни. Что ты получишь взамен?» — Он... любил... — прошептал Тан Лицы, теряя сознание. — Я знаю...

***

Лю Янь открыл глаза на рассвете. Первое, что он увидел, — алый шёлк балдахина, расшитый золотыми драконами. Второе — собственные руки, тонкие, бледные, но определённо живые. Третье — Тан Лицы, спящий в кресле у кровати, с посеревшим лицом и чёрными кругами под глазами. Лю Янь сел. Голова кружилась, но не так, как после болезни — скорее, как после долгого-долгого сна, из которого выныриваешь с неохотой. Я мёртв. Я помню, как умирал. Почему я здесь? Он посмотрел на Тан Лицы. Тот спал тревожно, вздрагивая во сне, сжимая в пальцах край одеяла, словно боялся, что оно исчезнет. Лю Янь протянул руку, чтобы коснуться его лица — и отдёрнул. Ничего не чувствую. Он прислушался к себе. Пустота. Абсолютная, звенящая пустота. Нет ненависти. Нет любви. Нет боли. Нет радости. Есть только понимание: я существую, и холодное любопытство: зачем? — Ты... — голос сорвался, вышел хриплым, чужим. — Ты... Тан Лицы вздрогнул и открыл глаза. Секунду они смотрели друг на друга — живой и воскресший. А потом Тан Лицы улыбнулся. Так, как не улыбался никто и никогда — с облегчением, болью, надеждой и отчаянием одновременно. — С возвращением, А-Янь. Лю Янь моргнул. А-Янь. Он называет меня так, словно ничего не случилось. — Зачем? — спросил Лю Янь. Тан Лицы замер. — Зачем ты вернул меня? — голос Лю Яня звучал ровно, без интонаций. — Я пытался тебя убить. Я разрушил твою жизнь. Я оклеветал тебя перед всем миром. Зачем? Тан Лицы медленно поднялся, подошёл к кровати и сел на край. — Потому что я помню, — тихо сказал он. — Я помню, как ты учил меня играть на флейте. Как ты лечил меня, когда я болел. Как ты злился, но всё равно приходил ночью проверить, укрыт ли я одеялом. Я помню тебя, Лю Янь. Не того, кем ты стал, а того, кем ты был. Лю Янь слушал и чувствовал... ничего. Слова падали в пустоту, не находя отклика. — Я ничего не чувствую, — сказал он прямо. — Твои слова для меня — просто звуки. Я знаю, что должен что-то испытывать. Благодарность. Злость. Стыд. Но там пусто. Ты вернул пустую оболочку, Тан Лицы. Он ожидал боли в глазах собеседника. Или гнева. Или разочарования. Но Тан Лицы лишь кивнул, словно именно этого и ждал. — Я знаю, — сказал он. — Ритуал забрал твои эмоции. Но я верю, что они вернутся. Потому что... потому что я вернул не просто тело. Я отдал половину своей души, чтобы ты мог жить. Впервые за всё время разговора в глазах Лю Яня мелькнуло что-то похожее на интерес. — Половину души? — Да, — Тан Лицы говорил спокойно, будто речь шла о чашке чая. — Такая была цена. — Ты идиот, — выдохнул Лю Янь. — Знаю, — Тан Лицы улыбнулся. — Но ты того стоил. И в этот момент Лю Янь впервые задумался: а что, если пустота — это не навсегда? Что, если этот человек, который сидит рядом и смотрит на меня с такой проклятой нежностью, действительно способен заполнить её собой?

***

Первые дни после воскрешения были странными для обоих. Для Тан Лицы — потому что он никак не мог привыкнуть к мысли, что Лю Янь снова дышит, двигается, говорит. Несколько раз за ночь он просыпался и подходил к его кровати, чтобы проверить, бьётся ли сердце. Лю Янь, который спал чутко (эта привычка никуда не делась), каждый раз открывал глаза и смотрел на него с непроницаемым выражением лица. — Я не исчезну, — сказал он после третьей такой проверки. — Ложись спать. — Извини, — Тан Лицы виновато улыбнулся. — Я просто... я так долго жил с мыслью, что тебя нет. Теперь не могу поверить, что ты здесь. Лю Янь помолчал, а потом неожиданно спросил: — А ты? Ты чувствуешь что-то ко мне? Вопрос повис в воздухе. Тан Лицы замер. — Что ты имеешь в виду? — Ты отдал половину души, чтобы я жил. Такое не делают просто из чувства долга или вины. Так что? Что ты ко мне чувствуешь? Тан Лицы опустил глаза. — Это сложно объяснить, — тихо сказал он. — Мы были братьями. Потом врагами. А потом... когда ты умирал у меня на руках, я понял, что всё это время... я любил тебя. Не как брата. Иначе. Он поднял взгляд, встречаясь с пустыми глазами Лю Яня. — Ты имеешь право смеяться. Или презирать меня за это. Я приму всё. Лю Янь молчал долго, очень долго. А потом сказал: — Я не могу смеяться. И не могу презирать. Я вообще ничего не могу чувствовать к тебе. Пока не могу. Но... твои слова... они оставляют след. Я не знаю, как это объяснить. Это как если бы я слышал эхо, но не мог разобрать, откуда оно. Тан Лицы шагнул ближе. — Это уже что-то, — прошептал он. — Это уже больше, чем я смел надеяться. И, не удержавшись, коснулся губами его лба — легко, как касаются святыни. Лю Янь вздрогнул. Впервые за эти дни в груди что-то шевельнулось — слабое, почти неуловимое, но определённо живое.

***

Проблемы начались на пятнадцатый день. Лю Янь сидел в библиотеке, пытаясь читать старые свитки (память никуда не делась, знания остались при нём), когда вдруг почувствовал странный зуд в кончиках пальцев. А потом — жжение, поднимающееся по рукам к локтям. — Тан Лицы! — позвал он, и в голосе впервые за долгое время проскользнула тревога. Тан Лицы вбежал мгновенно — он вообще последние дни редко отходил дальше, чем на десять шагов. — Что случилось? — Руки... — Лю Янь смотрел на свои ладони, на которых проступали тёмные вены, пульсирующие чёрной кровью. — Это... это «злые пилюли»? Но я не принимал их после воскрешения! Тан Лицы схватил его за запястье, прислушиваясь к пульсу. Лицо его становилось всё мрачнее. — Это остаточный эффект, — сказал он. — Ты так долго принимал их при жизни, что они стали частью тебя. Смерть оборвала связь, но воскрешение... воскрешение могло её восстановить. — И что теперь? — Лю Янь смотрел на свои руки, которые начинали покрываться чёрной сеткой. — Я снова стану тем чудовищем? — Нет, — твёрдо сказал Тан Лицы. — Я не позволю. Садись, я попробую вытянуть яд. Он усадил Лю Яня на пол, сел напротив, приложил ладони к его груди. Закрыл глаза. — Это может быть больно, — предупредил он. — Мне всё равно, — ответил Лю Янь. — Я не чувствую боли. Помнишь? — Чёрт, — выдохнул Тан Лицы и начал ритуал. Это действительно было больно — Лю Янь видел это по лицу Тан Лицы, по тому, как искажаются его черты, как выступает пот на лбу. Но сам он не чувствовал ничего, кроме странного давления в груди. Час спустя Тан Лицы упал без сил, а чёрная сетка на руках Лю Яня исчезла. — Зачем? — спросил Лю Янь, глядя на бледное лицо лежащего на полу мужчины. — Зачем ты тратишь на меня силы? Я могу просто... уйти. Спрятаться в горах, чтобы никому не вредить. Тан Лицы открыл глаза. — Потому что я люблю тебя, — сказал он просто. — Потому что без тебя мой мир пустой. Потому что я отдал половину души не для того, чтобы ты сбежал в горы и сгнил там в одиночестве. Он с трудом приподнялся на локтях. — И потому что... ха... если ты уйдёшь, кто будет слушать мои жалобы на то, как тяжело тащить на себе такого упрямого воскресшего? Лю Янь смотрел на него. И вдруг уголок его губ дёрнулся. — Ты всегда был дураком, — сказал он. — Ещё в персиковом саду. Тан Лицы замер. — Ты... ты улыбнулся? Только что? Лю Янь потрогал своё лицо. — Не знаю. Наверное. Тан Лицы рассмеялся — впервые за многие дни. — Прогресс, — сказал он, падая обратно на пол. — Определённо прогресс.

***

Прошёл месяц. Лю Янь постепенно привыкал к новой жизни. Он ел, спал, читал, иногда помогал Тан Лицы по хозяйству (если можно было назвать хозяйством огромный особняк с бесконечными комнатами). Он научился распознавать своё состояние: пустота никуда не делась, но теперь в ней иногда появлялись... просветы. Например, когда Тан Лицы готовил чай. Лю Янь замечал, что следит за его руками, за тем, как ловко они управляются с чайником, как длинные пальцы держат пиалу. Это не было чувством — просто наблюдение. Но в груди при этом что-то... щемило. Или когда Тан Лицы засыпал в кресле с книгой в руках, а Лю Янь укрывал его пледом. В эти моменты он ловил себя на том, что задерживает дыхание, боясь разбудить. Однажды он поймал себя на мысли: «Интересно, каковы его губы на вкус?» — и тут же одёрнул. Что за чушь? Я не должен... я ничего не чувствую. Но мысль не уходила. Она возвращалась снова и снова, особенно по вечерам, когда они сидели у камина и Тан Лицы читал вслух старые стихи. — ...и в тишине ночной, когда луна Залив сады прозрачным серебром, Я вспоминаю голос твой и взгляд, И сердце бьётся, словно под клинком... — Это грустное стихотворение, — заметил Лю Янь. Тан Лицы поднял глаза от книги. — Это о потере, — сказал он. — О том, как больно терять того, кого любишь. — Ты поэтому его читаешь? — Наверное. Лю Янь помолчал, а потом спросил: — Тебе до сих пор больно? Тан Лицы закрыл книгу. — Уже нет. Ты здесь. Но я помню, как было, когда тебя не стало. И эти воспоминания... они никуда не денутся. — Я не могу разделить твою боль, — сказал Лю Янь. — Я вообще ничего не чувствую. Но я могу... быть здесь. Тан Лицы улыбнулся. — Этого достаточно. Лю Янь посмотрел на его улыбку, и в груди снова что-то ёкнуло. Он протянул руку и коснулся лица Тан Лицы — впервые по собственной воле, без внешнего повода. Тан Лицы замер. — А-Янь? — Тише, — сказал тот. — Я пытаюсь понять. Он провёл пальцем по скуле, спустился к подбородку, остановился на губах. Тан Лицы дышал часто, но не двигался, боясь спугнуть. — Ты красивый, — сказал Лю Янь задумчиво. — Я знаю это как факт, но не чувствую. Однако... когда я смотрю на тебя, внутри что-то меняется. Как будто пустота... вибрирует. — Это уже что-то, — прошептал Тан Лицы. И тогда Лю Янь наклонился и поцеловал его. Этот поцелуй был странный — неумелый, словно Лю Янь учился заново, и в то же время требовательный. Тан Лицы ответил сразу же, притягивая его ближе, запуская пальцы в волосы. Когда они оторвались друг от друга, Лю Янь выглядел озадаченным. — Я ничего не почувствовал, — сказал он. — То есть... я почувствовал тепло твоих губ, но не то, что должен. Не радость. Не нежность. — Но ты захотел поцеловать меня, — возразил Тан Лицы, сияя. — Значит, что-то внутри тебя всё же тянется ко мне. Это желание, Лю Янь. Оно родилось не в эмоциях, а глубже. В душе. А душа у тебя есть, даже если ты её не чувствуешь. Лю Янь смотрел на него долго, очень долго. А потом сказал: — Поцелуй меня ещё раз. И Тан Лицы поцеловал.

***

Эмоции вернулись не постепенно — они ворвались ураганом. Это случилось на сороковой день. Лю Янь сидел в саду, слушая, как Тан Лицы играет на флейте. Музыка лилась печальная, щемящая — та самая мелодия, которую они сочинили вместе в персиковом саду много лет назад. И вдруг Лю Яня накрыло. Боль. Такая острая, что перехватило дыхание. Горечь, вина, стыд, отчаяние — и сквозь всё это тонкая ниточка любви, такой сильной, что хотелось выть. — Прекрати! — закричал он, закрывая уши. — Прекрати играть! Тан Лицы оборвал музыку на полуслове и подбежал к нему. — Что? Что случилось? — Я... я чувствую, — Лю Янь смотрел на него безумными глазами. — Я всё чувствую. Ту боль, что причинил тебе. Свою вину. Свою ревность. Свою... свою любовь, которую я так долго прятал за ненавистью. Он схватил Тан Лицы за плечи. — Я люблю тебя, — выдохнул он. — Я всегда тебя любил. Даже когда хотел убить. Даже когда проклинал. Ты был единственным, кто имел значение. Все эти годы... все эти годы я ненавидел не тебя, а себя за то, что не могу перестать любить. Тан Лицы обнял его, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что тот снова исчезнет. — Тише, тише, — шептал он. — Я знаю. Я всегда знал. Поэтому и вернул. — Я мучил тебя, — голос Лю Яня срывался. — Я делал тебе больно. Я... — Ты был слеп, — перебил Тан Лицы. — Как и я когда-то. Но теперь мы оба видим. Теперь мы оба здесь. Лю Янь поднял голову. Глаза его были мокрыми — он и не заметил, когда начал плакать. — Я не заслуживаю тебя. — Это не тебе решать, — Тан Лицы улыбнулся сквозь слёзы. — Это решаю я. А я выбрал тебя. Ещё тогда, в персиковом саду. И выбираю сейчас. И буду выбирать всегда. Они целовались долго, отчаянно, словно пытаясь наверстать все потерянные годы. Вкус слёз — и солёный, и сладкий одновременно.

***

После той ночи что-то изменилось в их отношениях. Исчезла настороженность, исчезло напряжение. Остались только двое — и бесконечное время, чтобы учиться быть вместе. По утрам Лю Янь просыпался раньше и подолгу смотрел на спящего Тан Лицы. Это вошло в привычку — наблюдать за тем, как ресницы дрожат на щеках, как губы чуть приоткрыты, как грудь равномерно вздымается. — Если будешь так смотреть, я загоржусь, — однажды сказал Тан Лицы, не открывая глаз. — Ты и так гордый, — ответил Лю Янь. — Куда уж больше. — Я не гордый. Я уверенный в себе. — Это одно и то же. Тан Лицы открыл глаза и улыбнулся. — Ты сегодня ворчливый. Что случилось? Плохо спал? — Я спал хорошо, — Лю Янь наклонился и поцеловал его в лоб. — Просто думал. — О чём? — О том, как странно всё устроено. Мы могли бы провести эти годы вместе. А провели врозь, ненавидя друг друга. Тан Лицы потянулся и сел. — Мы не можем изменить прошлое. Но можем сделать будущее таким, каким захотим. — И каким ты хочешь его видеть? — Спокойным, — Тан Лицы прижался к его плечу. — Тёплым. Чтобы по утрам ты ворчал, а вечерами мы пили чай и слушали музыку. Чтобы иногда ссорились, но всегда мирились. Чтобы... — Чтобы что? — Чтобы ты был рядом. Лю Янь обнял его, притягивая ближе. — Буду, — сказал он просто. — Куда я теперь денусь.

***

— Знаешь, что мне в тебе всегда нравилось? — спросил Тан Лицы, лёжа на циновке и глядя в потолок. — Что? — Лю Янь сидел рядом, перебирая струны пипы. — Твои руки. Пальцы на струнах замерли. — Руки? — Да, — Тан Лицы приподнялся на локте. — Когда ты играл, они двигались так... завораживающе. Я мог смотреть часами. — Ты смотрел на мои руки? — в голосе Лю Яня послышалось недоверие. — И не только, — Тан Лицы улыбнулся лукаво. — На шею тоже. И на губы. И на... — Тан Лицы! — Что? Я просто констатирую факты. Ты красивый человек, Лю Янь. Всегда был. Даже когда пытался меня убить. — Это... это неподобающе. — Что именно? Находить тебя привлекательным? Или говорить об этом? Лю Янь молчал, глядя на него. — Ты краснеешь, — заметил Тан Лицы. — Я не краснею. — Краснеешь. Уши красные. — Это... это от жары. — От жары, — кивнул Тан Лицы с серьёзным видом. — Конечно. В середине осени. От жары. — Заткнись. — Или что? Лю Янь отложил пипу, наклонился и поцеловал его — требовательно, почти сердито. Тан Лицы ответил с готовностью, притягивая его ближе. Когда они оторвались друг от друга, Лю Янь всё ещё хмурился, но глаза его смеялись. — Будешь ещё дразнить? — Обязательно, — выдохнул Тан Лицы. — Это слишком весело. — Ты неисправим. — Я знаю. И ты меня за это любишь. — Люблю, — неожиданно легко согласился Лю Янь. — Идиот.

***

Ночью Лю Янь не спал. Он лежал, глядя в потолок, и слушал дыхание Тан Лицы рядом. Тот спал, уткнувшись носом ему в плечо, тёплый, живой, настоящий. — Я боюсь, — тихо сказал Лю Янь в пустоту. Тан Лицы пошевелился, но не проснулся. Лю Янь продолжил, словно тот мог слышать: — Боюсь, что это всё сон. Что однажды я проснусь, а тебя нет. Или что чувства снова исчезнут. Или что я сделаю тебе больно снова. Я не хочу... я не переживу, если с тобой что-то случится. — Со мной ничего не случится, — сонно пробормотал Тан Лицы. Лю Янь вздрогнул. — Ты не спишь? — Уже нет, — Тан Лицы приподнялся, глядя на него в полумраке. — Ты слишком громко думаешь. — Извини. — Не извиняйся. Расскажи. Лю Янь помолчал, собираясь с мыслями. — Я боюсь, — повторил он. — Боюсь, что это ненадолго. Что я не заслужил счастья. Что... — Стоп, — Тан Лицы приложил палец к его губам. — Послушай меня. Он сел, заставляя Лю Яня посмотреть на себя. — Ты заслужил. Ты прошёл через ад, через потерю себя, через смерть. Ты вернулся. И ты здесь, со мной. Это не случайность. Это судьба. Или награда. Или просто удача. Неважно. Важно, что это наше. И я не позволю тебе это испортить своими страхами. — Но... — Никаких «но», — твёрдо сказал Тан Лицы. — Если ты боишься, что чувства уйдут — я буду напоминать тебе о них каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Если боишься сделать мне больно — я сильный. Я выдержу. Если боишься, что это сон — проснись. Я здесь. Я настоящий. Он взял руку Лю Яня и приложил к своей груди. — Слышишь? Сердце бьётся. Это я. Твой Тан Лицы. Тот самый, который отдал половину души, чтобы ты жил. И который отдаст остаток, если понадобится. Я никуда не уйду. Понял? Лю Янь смотрел на него долго, очень долго. А потом притянул к себе и поцеловал — бережно, осторожно, словно драгоценность. — Понял, — прошептал он в губы. — Просто... не уходи. — Не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. И они уснули, переплетясь так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой.