Выше дыхания

#Jóhann Jóhannsson – The Sun’s Gone Dim and the Sky’s Turned Black

♡♡♡

Первый раз Меган подумала об этом в автобусе по дороге на первый съемочный день. Манон сидела у окна, наклонив голову к стеклу, и слушала что-то в наушниках. Ее афрокосички лежали на плече тяжелой, живой массой, кончики касались ключицы, выделенной тонкой золотой цепочкой. Меган смотрела, как двигается кадык Манон, когда та сглатывает, и чувствовала, как внутри разворачивается что-то горячее и совершенно неуместное. Она отвернулась к окну и продержалась ровно три секунды. – Ты на меня пялишься, – сказала Манон, не открывая глаз. – Твои косички красивые. – Врешь. – Немного. Манон улыбнулась. Улыбка вышла кривой, ленивой, как у кота на солнце. С тех пор прошло два года. Два года дружбы, которая пахла чужими духами в общей гримерке, совместными дошираками в три часа ночи, когда никто не спит перед важным днем, и взглядами, которые Меган научилась прятать так хорошо, что сама почти поверила в их отсутствие. Почти. Сегодня они снимали в отеле. Команда разъехалась по номерам, съемочная группа свернула оборудование, и Меган оказалась в комнате Манон с бутылкой белого вина и невысказанным, которое давило на диафрагму сильнее, чем любая корсетная сцена. Манон сидела на кровати, скрестив ноги. Сняла сценический костюм еще час назад и теперь была в простой черной майке и свободных штанах. Косички распущены – она любила снимать резинки в конце дня, массировать кожу головы, и Меган смотрела на ее пальцы, зарывающиеся в корни волос, и чувствовала, как горло сжимается от желания сделать это самой. – О чем думаешь? – спросила Манон. – О том, что у тебя красивые руки. – Сегодня косички, вчера уши. Что дальше? Мои локти? – Локти тоже красивые. Манон рассмеялась – грудным, низким смехом, от которого у Меган внутри все переворачивалось. – Ты странная сегодня. – Я всегда странная. – Сегодня страннее. Меган пожала плечами. Подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За ним горел Лос-Анджелес – миллиард огней, равнодушных, слепых, прекрасных. – Меган. – М-да? – Иди сюда. Она обернулась. Манон смотрела на нее пристально, с той особенной серьезностью, которую Меган видела только в редкие минуты – когда та снимала маску уверенной красотки и оставалась просто собой. – Сядь. Меган села на край кровати, держа дистанцию. Манон наклонилась вперед, взяла ее за подбородок и повернула к себе лицом. – Ты плакала. – Нет. – Обманываешь. Глаза красные. – Аллергия. – На что? – На дурацкие вопросы. Манон не убрала руку. Провела большим пальцем по скуле Меган, собирая несуществующую слезу. – Ты можешь мне сказать, – сказала она тихо. – Что угодно. Я не сломаюсь. Меган закрыла глаза. Под веками горело. Дыхание сбилось. – Если я скажу, ты посмотришь на меня иначе. – Откуда знаешь? – Потому что я знаю тебя. Ты будешь добрая. Будешь аккуратная. И все сломается. – Что сломается? – Нас. Нашу дружбу. Манон молчала долго. Потом убрала руку, откинулась на подушки, уставилась в потолок. – Я тоже тебе не сказала кое-что, – сказала она. – Тоже боялась. Меган открыла глаза, повернула голову. – Что? Манон посмотрела на нее. В темных глазах отражались огни города, и это было похоже на звездное небо, перевернутое, неправильное. – Что когда ты смотришь на меня, у меня колени слабеют. Что я чувствую твой взгляд на себе даже сквозь стены. Что два года жду, когда ты перестанешь бояться. Меган замерла. Воздух в комнате стал плотным, тяжелым, как перед грозой. – Ты серьезно? – Я никогда ничего не говорила серьезнее. – А твои парни? Твои свидания? – Шум. Попытка не смотреть на тебя в ответ. Меган не помнила, как пересекла разделяющее их пространство. Помнила только, что оказалась на коленях перед Манон, сжимая ее лицо в ладонях, глядя в глаза, которые вдруг стали огромными, влажными, живыми. – Если ты шутишь, я тебя убью, – сказала Меган. – Честно. Задушу подушкой. – Не шучу. – Тогда я тебя поцелую. – Давно пора. Поцелуй вышел не таким, как Меган представляла все эти два года. Не нежным, не аккуратным, не контролируемым. Он вышел голодным, жадным, полным всего того, что она не говорила, не смела, не позволяла себе даже в мыслях. Манон ответила сразу – раскрылась, впустила, притянула Меган к себе за шею, запуталась пальцами в розовых прядях. Они целовались, пока воздух не кончился, пока головы не закружились, пока Манон не застонала в губы тихо, сдавленно, и этот звук прожег Меган насквозь. Она отстранилась ровно настолько, чтобы видеть лицо. – Я хочу тебя, – сказала Меган. – Не так, как друзья. По-другому. – Я поняла. – Я хочу… – она запнулась, подбирая слова. – Я хочу смотреть на тебя. Долго. Сверху вниз. Я хочу, чтобы ты была подо мной и никуда не делась. Манон провела пальцем по ее губам, припухшим от поцелуев. – Тогда давай. Меган сползла с кровати на пол. Потянула Манон за собой, и та подчинилась – легко, без сопротивления, устроилась на толстом ковре, глядя снизу вверх. – Ты уверена? – спросила Меган. – Я никогда не была увереннее. Меган стянула с Манон майку. Ткань зашуршала, зацепилась за косички, и они обе рассмеялись – нервно, счастливо, разбивая напряжение, которое копилось годами. – Помоги, – попросила Манон. Меган аккуратно высвободила волосы, провела ладонями по открывшимся плечам. Кожа под пальцами была горячей, чуть влажной, пахла ванилью и чем-то терпким, неуловимым, совершенно Манон. – Ты красивая, – сказала Меган. – Это не комплимент. Это факт. – Факты требуют доказательств. – Докажу. Она целовала каждую открытую часть тела – ключицы, плечи, ложбинку между грудью, живот. Медленно, смакуя, запоминая. Манон выгибалась под ней, пальцы вцепились в ковер, дыхание сбивалось на короткие, рваные выдохи. – Меган. – М-м-м? – Хватит дразнить. – Не хватит. Меган опустилась ниже, стягивая штаны вместе с бельем одним движением. Манон приподняла бедра, помогая, и осталась полностью открытой перед ней – на спине, с разметавшимися по ковру косичками, с блестящими глазами. Меган замерла. Просто смотрела, переводя взгляд с лица на тело и обратно. – Я хочу, чтобы ты села на меня, – сказала она. Манон приподнялась на локтях. – Куда? – На лицо. Тишина стала ватной, плотной. Манон медленно выдохнула. – Ты серьезно? – А ты издеваешься надо мной? Конечно же, серьезнее некуда. Манон смотрела на нее долго, изучающе. Потом улыбнулась – той улыбкой, которую Меган видела только раз, когда они выиграли премию и думали, что камеры их не снимают. – Тогда иди сюда, – сказала Манон. – Помоги мне. Меган легла на спину, подложив под голову сложенную куртку. Манон нависла над ней, опираясь на руки, и в свете уличных фонарей ее лицо было иконой – темной, древней, прекрасной. – Не стесняйся, – сказала Меган. – Я хочу этого. Хочу тебя. Всю. Манон медленно переместилась, устраиваясь сверху. Колени по бокам от головы Меган, бедра сжаты, дыхание частое, нервное. – Я тяжелая. – Ты легче, чем все, что я носила в себе два года. Манон опустилась. Медленно, неуверенно, пробуя. Меган поймала ее бедра ладонями, придерживая, направляя. – Не бойся. – Я не боюсь. – Тогда дыши. Манон выдохнула и села полностью. Меган закрыла глаза. Под веками взорвалось все – вкус, запах, тепло, влага. Она обхватила губами то место, где Манон была самой уязвимой, и провела языком медленно, глубоко, чувствуя, как тело над ней вздрагивает, как пальцы вцепляются в ее розовые пряди. – О господи, – выдохнула Манон. Меган не отвечала. Она работала языком ритмично, сосредоточенно, вкладывая в каждое движение все, что не говорила вслух. Я помню, как ты улыбнулась мне в первый раз. Я считала твои косички, когда ты спала в автобусе. Я хотела тебя на сцене, в гримерке, в этом дурацком отеле, в любой точке мира. Манон двигалась над ней – сначала неуверенно, потом все свободнее, находя ритм, отдаваясь. Ее стоны стали громче, сбивчивее, и Меган чувствовала, как тело над ней напрягается, как мышцы сжимаются в предвестии разрядки. – Не останавливайся, – прошептала Манон. – Пожалуйста, не останавливайся. Меган обхватила ее бедра крепче, удерживая, углубила движение языка, нашла ту точку, от которой Манон вскрикнула, и надавила, не отпуская, пока тело над ней не выгнулось дугой, замерло на секунду, а потом рухнуло вниз, расслабленное, мокрое от пота, тяжелое от счастья. Они лежали на ковре – Манон сверху, щекой на животе Меган, их дыхание перемешалось в единый шум. – Ты как? – спросила Меган. – Не знаю, – голос Манон был хриплым, чужим. – Я… У меня никогда так не было. – Хорошо или плохо? Манон приподнялась, глядя на нее сверху вниз. Лицо было влажным, глаза блестели, улыбка кривая, счастливая. – Настолько хорошо, что я боюсь пошевелиться, чтобы не разбить. Меган потянулась, поймала ее за затылок, притянула к себе для поцелуя – соленого, тяжелого, пахнущего ими обеими. – Ничего не разобьешь, – сказала она. – Мы не стеклянные. – А какие? – Я не знаю. Из того, что не бьется. Манон уткнулась носом в ее шею, замерла. Потом сказала тихо, почти в кожу. – Ты знаешь, что я люблю тебя, да? – Знаю. – С первой нашей встречи? – Сомневаюсь. С первой встречи ты думала, что я странная. – Да. И влюбилась в эту странность. Меган гладила ее по спине, перебирая косички, спутанные, рассыпавшиеся по ковру. – А я влюбилась в твои руки, – сказала она. – В первый день. Ты поправляла микрофон, и у тебя так красиво двигались пальцы. Я подумала – господи, я пропала. – Ты мне никогда не говорила. – Боялась. – А теперь? Меган посмотрела в потолок, где плясали блики от проезжающих машин. Потом перевела взгляд на Манон. – А теперь я знаю, что ты тоже боялась. И это делает нас не дурами, а просто людьми, которые не умеют вовремя говорить. Манон усмехнулась. – Мы могли бы сэкономить два года. – Могли бы. Но тогда у нас не было бы этого момента. Этого пола. Этого вкуса. – Ты поэтесса. – Я танцорка. Поэты пишут стихи. Я пишу движениями. Манон приподнялась на локте, глядя на нее. Серьезно, глубоко. – Ты хочешь, чтобы это было? Не только сегодня. Не только здесь. – Я хочу, чтобы это было всегда. Но давай не будем планировать. Давай просто будем. – Просто будем? – Да. Ты – ты. Я – я. И иногда мы оказываемся на одном ковре в дурацком отеле и понимаем, что два года боялись зря. Манон смотрела на нее долго. Потом улыбнулась – открыто, ярко, так, как улыбалась только в самые счастливые моменты, которые Меган коллекционировала в памяти. – Хорошо, – сказала Манон. – Просто будем. Она легла обратно, устраиваясь удобнее, положив голову на плечо Меган. Их пальцы переплелись на ковре. – Меган? – М? – У тебя челка спуталась. Везде. Меган провела рукой по волосам – действительно, розовые пряди слиплись, торчали в разные стороны. – Это твоя вина. – Моя? – Будешь расчесывать. – Договорились. За окном горел Лос-Анджелес, равнодушный, слепой, прекрасный. В комнате на ковре лежали две девушки, которые наконец перестали прятать взгляды, и тишина между ними была такой плотной, что можно было резать ножом – и на вкус она была сладкой, как первый поцелуй, и соленой, как слезы, которых не было, но которые точно стоили всех двух лет ожидания. – Знаешь, что самое смешное? – спросила Меган. – Что? – Завтра у нас съемка в шесть утра. А мы даже не спать собираемся. Манон рассмеялась в ее плечо. – Тогда давай хотя бы душ примем. – Вместе? – Вместе. Они поднялись с пола, и Меган смотрела, как Манон идет в ванную, раздвигая спутанные косички пальцами, босая, в одной майке, которую натянула на голое тело. И думала о том, что два года страха – это не потеря. Это просто длинная прелюдия к ночи, которая теперь будет длиться всю жизнь. – Ты идешь? – крикнула Манон из ванной. – Иду. Меган подошла к двери, замерла на пороге. Манон стояла под душем, вода стекала по ее плечам, смешивалась с косичками, падала на кафель. Она протянула руку. – Иди сюда. Не стой. Меган шагнула вперед. Вода была горячей, почти обжигающей, но руки Манон – теплее. – Знаешь, – сказала Манон, прижимаясь к ней мокрым телом. – Я рада, что мы наконец перестали быть друзьями. – А кем мы стали? Манон посмотрела ей в глаза. Серьезно, глубоко, навсегда. – Лучшим, что у меня было. И под звук падающей воды, заглушающий шум города, они целовались так, будто завтрашняя съемка в шесть утра была бесконечно далекой, а эта ночь – бесконечно длинной.

♡♡♡