Хозяйка Медной горы

Говорят, есть на Урале, где мужики корольковую медь, малахит, яшму сургучную, агат, дурмашек и многие другие поделочные камни и железные руды добывают, одна особая гора — Медная. Сказывают, и горка-то невелика, и забои старые, выработанные давно и водой залитые. А всё ж нет-нет — да и наведается туда парубок, по сторонам озираясь и в траву вглядываясь: не мелькнет ли где ящерка зелёная, не блеснёт ли роса алмазная? Да только не ящерку и не бриллианты ищет. Ждёт, не явит ли себя Хозяйка. Хозяйка Медной горы. *** С раннего утра работали, умаялись к полудню. Степан, тяжело отирая пот, улегся на пригорке отдыхать, от солнца только глаза шапкой прикрыл. Был он парень крепкий. Хоть и едва девятнадцатый год разменял, а юношеской хрупкости в нём уже не осталось, с кайлом управлялся не хуже взрослых мужиков. А только разморило, после обеда-то да под жаркими лучами. Лежит, безмятежно улыбается во сне, руки под головой сложил, русые кудри разметались — невинное дитя, даром что на плечах рубашка трещит по швам. Вдруг вздрогнул, проснулся: прыснула мимо ящерка, хвостом щёку пощекотала. Степан потянулся, глянь — а за ней ещё бежит, зелёная, с ладонь длиной. А ниже по склону — целая вереница! Подивился, пошёл за ними, любопытно стало. Спустился под горку, обошел кругом — и вдруг как солнце за облако зашло. Ни голосов мужиков не слышно, ни стука железа. Тишина, прохлада и воздух чистый, будто и пыли каменной не бывало. И вдруг увидал: сидит под холмом на камушке девка. Смоляная тяжёлая коса по спине струится. А наряд-то каков! Платье, точь-в-точь малахитового узора, шелком до пят спускается. Да не как у деревенских, широкое и бесформенное, а каждый изгиб стройного тела облегает. Такую, пожалуй, и девкой язык не повернется назвать: чисто королевна, вот и самоцветы поблескивают, и на венце, и в ушах, и на пальцах. А лицом чистая, белая. Веселится, ящерки к ней на колени залезли и ластятся, а она с ними знай себе играет. — Что, Степан, смотришь? Небось, знаешь, кто я. Голос лёгкий, звенящий, строгий. А на него и не взглянула. Только камни на пальцах сверкнули. А Степан одно думает: рассказывали старики о Хозяйке. Малахит почище найдёшь али вхолостую весь день махать будешь — всё ей решать. То змеёй обернётся, в траву юркнет, то камнем притворится, с горой сольётся, а то говорить захочет и станет бабой, да такой, что с ума любого сведёт. Не верили ребята сказкам, посмеивались. — Смотрю. За показ, чай, денег не берут. Первый раз подняла она глаза. Как изумруды горят, того и гляди, насквозь прожгут. Не человеческие глаза были, холодные — а в жар бросали. Степан рассердился на себя: не хватало ему, здоровому парню, перед девкой оробеть! Пусть хоть змея будет. Подошёл ближе, дрожь в коленях унял. — Есть у меня, Степан, для тебя задание. Смелого юношу ждала, ты и сыскался. Выполнишь мою волю? Хотел он буркнуть в ответ, мол, сначала скажи, что надобно, а потом ответа жди. Не заметил, как сами собой сорвались слова: — Всё выполню, что велишь. — Ну гляди. Не для малодушного моё задание. Пойди ты к приказчику вашему, да скажи ему так: «Хозяйка Медной горы велела тебе, козлу смрадному, убираться с рудников за Калинов ручей. Всё тело ты ей перерыл, хватит с тебя. А не послушаешь, она медь и камень так спрячет, что по всему Уралу потом не найдёшь». Запомнил? Запомнить невелика беда, а только как же такое приказчику скажешь? И за меньшее в горе сгноят. Заметила Хозяйка, что Степан молчит, колеблется. Улыбнулась лукаво: — Девицы ты не боишься, а на козла смрадного и рта раскрыть не смеешь? — А если не послушает он? Мне что, передам слова твои. Только ведь он шкуру мне спустит, а с рудников не уйдёт. — Уйдёт, это не твоя забота. Ты скажи, как я велела, слово в слово, осмелишься? Тряхнул Степан головой, чтобы взмокшие волосы в глаза не лезли. — Не из пугливых. Вдруг хлопнула девка в ладоши, стала уменьшаться, будто всё дальше и дальше её относило. И в один миг не стало её, только ящерка изумрудная на камне сидит, на парня в упор смотрит. И голос, как эхом в горах прогремел, откуда — неведомо: — Смотри же, Степан, обещался! *** Как отдых обеденный закончился, стали снова на работы собираться. Походил меж рядов приказчик, сапогами лаковыми поскрипел да командовать стал. Степан тайком перекрестился, набрал воздуху как перед прыжком в ледяную прорубь и выступил вперед: — Дозволь, — говорит, — Кондратий Емельяныч, послание тебе передать от Хозяйки Медной горы. — От кого? Ты, брат, совсем уж заспался. Не балуй, я тебе!.. — От Хозяйки Медной горы. Велела тебе передать слово в слово. Сказала, мол, тебе, козлу смрадному, убираться с рудников за Калинов ручей, а ей тело не рыть больше. А не послушаешь, она медь и камень так спрячет, что по всему Уралу потом не найдёшь. Кондратий, ясное дело, за плеть схватился. Растянули Степана: мужики покряхтели, пошептали, а всë ж, как ни крути, виноват парень. Стали держать за руки, за ноги — но он не убегал, лежал себе, только головой мотал. Когда было невмоготу, покрикивал, уткнувшись в рукав. Приказчику это очень нравилось. Приговаривал: — Знай, скотина, с кем говоришь!.. Да как у тебя только язык повернулся! Неча кричать, я вот тебя ещё садче!.. Выдохся наконец. Через всю спину у парня рубцы, где кровят, а где синим наливаются. Отлежаться Степану не дали: погнали в гору, да отвели ему самый пропащий забой — одна вода по колено да гниль в воздухе. Приковали цепью, чтобы не убежал, а только работать мог. В голове шумело еще после порки, а пришлось снова махать, колоть камень. Урок назначил приказчик уж совсем несуразный, и в хорошем месте за день не справишь, а тут и подавно. Одна каменная пыль да порожняк попадаются. Вдруг — глянь — а из-под кирки настоящий малахит показался. Да ещё из отборных, узор ладный, да кусок крупный. Охнул Степан, подивился, даже силы откуда-то нахлынули. Стал он продвигаться — любо-дорого смотреть, кругом чистая порода. Работа быстро пошла. К вечеру пришёл приказчик проверять. И так смотрел, и эдак — но урок выполнен, даже сверх. Плюнул на землю с досады: верно, удачный забой попался, повезло. Ночевать оставил беднягу в кандалах, дозволил только мужикам армяк ему принести и жидкой овсянки дать похлебать. Тяжко спалось Степану этой ночью. А больше всего горько было, что по доброй воле он согласился разрушить свою жизнь в угоду ведьме. В беспокойной полудрëме казалось ему, что видел в темноте блеск изумрудных глаз и шорох, словно ящерка мимо пробегала. Наутро поставили его в другой забой, хуже прежнего, а урок назначили вдвое против вчерашнего. Обливался потом Степан, пот жëг огнëм полосы на спине, голодный желудок свербел. — Иди сюда, Степанушка, — услышал он ласковый женский голос. Никак удар хватил его от усталости? Звон металла о камень вокруг стих, голосов крестьян тоже не слышно было более. Покачал головой Степан: как же он пойдёт, когда он цепью прикован. Присмотрелся — а на ноге не кандалы, а просто ужик чёрный свернулся. Где прежде цепь была — только его хвост тянется. Шевельнулся парень, а уж соскользнул и уполз себе под камень. Никого не было. Только голос продолжал звать: — Сюда, Степанушка! Поднялся он, обошёл горку кругом, следуя за звуком. Видит расщелину в скале, и прямо из нее доносится снова: — Сюда! И шагнул Степан в темноту. А в скале не темнота — ясно, словно днем. Своды высоко-высоко вверх уходят, да не глинобитные, а выложены, ей-богу, белым мрамором самой чистой породы. На стенах светильники из горного хрусталя, на потолке, мать честная, мозаикой из разноцветных камушков выложена картина: Медная гора и березка рядом. Пол из гладкого малахита выложен, да так плашки подогнаны, что узор словно дорожки создаёт: одна прямо ведёт, другая сворачивает под арку. Боялся Степан на драгоценность наступать, а потом — была не была — прочитал Отче наш, да и пошёл по малахитовой тропе. Голоса, звавшего его, больше не было слышно. Медленно шёл Степан, озирался. За аркой посреди светлицы стоял длинный стол, уставленный яствами. После арестантского пайка подводило живот от одного только взгляда на золотистые пироги, пышущую жаром корчагу щей, кутью, целого жареного поросенка… Но трогать кушанья Степан не решился. Пошёл дальше по дивному дворцу. Из залы переходил в залу, и везде — неслыханные богатства, статуи, посуда и картины из драгоценных камней. Только не было нигде ни души. Ни звука не раздавалось, кроме гула его шагов, эхом отражавшегося от сводов. Вернулся Степан к столу: от голода и пленящих запахов живот подводило. Сначала робко, потом и смелее стал есть. Стоило сесть на лавку, как по кружевной скатерти наверх забрались две ящерки и стали прислуживать ему, словно барину какому. Потянется к кувшину — тут же пододвигают к нему чашу, наполненную квасом, доест последний кусок — перед ним тотчас ставят новое блюдо. Наелся Степан с голодухи от такого изобилия — только бы вздохнуть. Встал из-за стола, а ящерки забегали, засуетились, вмиг все объедки со стола унесли, а блюда вновь наполнились до краев. Веки отяжелели. Степан, недолго думая, улегся животом на лавку, голову на скрещенные руки положил. Казалось, на миг только закрыл глаза, как вдруг почувствовал под щекой подушку, до того мягкую, словно пухом набита и сафьяном обшита. Но подивиться этому он уже не успел, потому как провалился в глубокий крепкий сон.