la petite mort

***

Всё началось с неловкости. Как обычно. Первый раз был после премьеры, на которую обеих пригласили, потому что Сакура работала с брендом, а Ынче просто была высокой и красивой, и её лицо подходило для фотографий. Они выпили по бокалу, обменялись фразами о фильме, который не смотрели, а потом оказались в такси, а потом в квартире Ынче, и это было так естественно, как будто сценарий написали за них. Наутро Сакура сказала: «Это было приятно. Давай без обязательств». Ынче кивнула, потому что в девятнадцать лет кажется, что без обязательств — это единственный безопасный вариант. Так продолжалось три месяца. Встречи раз в неделю. Иногда две. Схема простая: сообщение от Ынче с вопросом «Сегодня?» и ответ от Сакуры — либо «Да», либо «Не могу, работа». Никаких «Как дела». Никаких утренних кофе. Только тело, дыхание и тишина после. Но сегодня что-то пошло не по плану. Ынче стояла у окна в своей студии, которую снимала на пятом этаже без лифта, и смотрела, как город зажигает огни. Солнце уже село, но небо ещё держалось за последние оттенки синего, как за воспоминаниями, которые не хочешь отпускать. Сакура опоздала на двадцать минут. — Прости, — сказала она, входя без стука. Ключ у неё был. Ынче дала сама. «Для удобства», сказала тогда. Теперь думала, что, возможно, ошиблась. — Задержали на съёмке. — Ничего, — Ынче обернулась. Сакура стояла в дверях. На ней была чёрная юбка-карандаш, которая облегала бёдра, и белая блуза, расстёгнутая на верхнюю пуговицу. Волосы до середины шеи, чёлка до глаз. Она выглядела так, будто только что вышла с обложки журнала, который Ынче не читала, потому что там писали о вещах, которые случаются с другими людьми. — Ты красивая, — сказала Ынче. Это не было частью их договорённости. Сакура подняла бровь. — Я всегда красивая. — Сегодня особенно. Повисла пауза. В этой паузе уместилось всё, что они не говорили три месяца. Сакура шагнула в комнату, сбросила туфли у порога. Прошла мимо Ынче, задев плечом её плечо, и села на край кровати. Жест был знакомый, но сегодня в нём чувствовалось что-то другое. Неуверенность? Нет. Сакура никогда не была неуверенной. Скорее ожидание. — Иди сюда, — сказала Сакура. Ынче подошла. Остановилась между её колен, глядя сверху вниз. Разница в росте была смешная — всего восемь сантиметров, но Ынче любила этот момент, когда смотрела на Сакуру сверху. Ей казалось, что так она может защитить её от всего мира, хотя Сакура была старше на девять лет и точно знала, как защищать себя сама.

***

Ынче не спешила. Она смотрела на Сакуру, на её губы, на чёлку, которая вечно лезла в глаза, и думала о том, что, возможно, сегодня она нарушит все правила, которые сама же и придумала. Она наклонилась и поцеловала Сакуру. Медленно. Не так, как обычно — торопливо, жадно, словно боясь, что та передумает. А так, будто у них была вечность, которой у них не было. Сакура ответила. Её пальцы вцепились в край футболки Ынче, но не стягивали, просто держались, как за якорь. — Что с тобой сегодня? — прошептала Сакура в губы. — Ничего. — Врёшь. — Может быть. Ынче опустилась на колени. Медленно, как в замедленной съёмке, которую используют в фильмах, чтобы зритель успел понять: сейчас произойдёт что-то важное. Она провела руками по ногам Сакуры, от щиколоток вверх, к коленям, к бёдрам. Ткань юбки была прохладной и гладкой. Ынче на секунду задержалась на резинке чулок — Сакура всегда носила чулки, даже когда знала, что они никуда не пойдут, «просто потому что», — а потом подняла подол юбки. — Ты в них, — констатировала Ынче. — Я всегда в них. — Я знаю. Мне нравится. Она поцеловала колено Сакуры. Потом чуть выше. Ещё выше. Чулок пах ириской и чем-то неуловимо-сладким. Ынче чувствовала, как мышцы под её губами напрягаются, как дыхание Сакуры становится глубже. Она прикусила кожу чуть выше резинки. Не сильно, но достаточно, чтобы Сакура вздрогнула. — Ынче, — голос Сакуры был низким, чуть хриплым. — Мы так не договаривались. — А как мы договаривались? — Без следов. Ынче подняла голову. Их взгляды встретились. В глазах Сакуры было что-то, чего Ынче не умела читать. Страх? Или надежда? — А если я хочу оставить след? — спросила Ынче. — Тогда ты нарушаешь правила. — А если правила придумала не я? Сакура замолчала. Её пальцы сжались на плечах Ынче. Слишком сильно для того, чтобы это было просто прикосновением. Ынче встала, подняла Сакуру с кровати одним движением — та была лёгкой, почти невесомой, — и прижала к стене. Руки Сакуры обвили её шею, ноги — талию. Юбка задралась, открывая бёдра, на которых уже алел свежий след от укуса. — Ты сильная, — выдохнула Сакура. — Ты лёгкая. Ынче держала её на весу, чувствуя, как мышцы спины напрягаются, но не жалея об этом. Она целовала Сакуру в шею, спускаясь к ключице, оставляя дорожку из поцелуев, которые становились всё требовательнее. — Можно? — спросила Ынче, коснувшись губами того места, где шея переходит в плечо. — Не оставляй следов, — повторила Сакура, но голос дрогнул. Ынче улыбнулась и прикусила. Нежно. Кожа под её губами была горячей, солёной на вкус, и Ынче хотела впитать её, запомнить, сделать своей. — Ынче, — прошептала Сакура, и в этом «Ынче» было всё: и просьба, и запрет, и мольба не останавливаться. Ынче не остановилась. Она целовала, кусала, зализывала следы. Её руки скользили под юбку, находили то место, где уже было влажно, и Сакура выгнулась, прижимаясь к ней всем телом, как будто хотела стать одним целым. — Держи меня, — приказала Ынче. — Не отпускай. Сакура вцепилась в её плечи так, что, наверное, останутся синяки. Ынче это нравилось. Она хотела, чтобы Сакура оставляла следы. Чтобы завтра, глядя в зеркало, Сакура видела их и вспоминала, чьи это руки.

***

Ынче опустилась на колени, не выпуская Сакуру из рук. Та скользнула по стене, оказалась на полу, прижатая к ковру, который Ынче купила в «Икее» и до сих пор не научилась произносить название правильно. Юбка Сакуры задралась до талии. Ынче смотрела на неё, на чулки, на следы от укусов, на влажный блеск на внутренней стороне бёдер, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и тяжёлое. — Ты прекрасна, — сказала она. — Это гормоны, — ответила Сакура. — Ты говоришь это, потому что хочешь секса. — Нет, — Ынче наклонилась и поцеловала её в живот, в ложбинку между мышцами, которая появлялась, когда Сакура напрягалась. — Я говорю это, потому что это правда. Она спустилась ниже, раздвинула ноги Сакуры коленями. Почувствовала, как та дрожит. Дрожит по-настоящему, а не от игры. — Ынче, — снова прошептала Сакура. — Я здесь. Ынче коснулась языком. Сакура выгнулась, застонала, прижимаясь к её рту. Ынче двигалась медленно, ритмично, чувствуя, как напряжение нарастает, как пальцы Сакуры вплетаются в её волосы, то притягивая, то отталкивая. — Не останавливайся, — выдохнула Сакура. — Не собиралась. Ынче ускорилась, вошла пальцами, и Сакура закричала — негромко, приглушённо, закусив губу, чтобы не разбудить соседей, которых на этаже не было уже полгода. Она кончила с тихим всхлипом, сжимаясь вокруг пальцев Ынче, и Ынче чувствовала каждую пульсацию, каждый спазм, каждую секунду этого падения. Когда Сакура открыла глаза, в них было что-то новое. Что-то, чего Ынче не видела раньше. Не благодарность. Не удовлетворение. Что-то похожее на страх, но другой. Страх перед тем, что происходит, когда заканчивается секс и начинается что-то ещё. — Что это было? — спросила Сакура. — Что? — Ты была другой. — Я была собой, — ответила Ынче. — Просто перестала играть роль. Она поднялась, села рядом, притянула Сакуру к себе. Та не сопротивлялась. Легла головой на её плечо, глядя в потолок. — У тебя есть засос, — сказала Сакура. — Знаю. — Видно будет завтра. — Пусть видят. Сакура повернулась, посмотрела на неё. В полумраке студии, где горел только торшер, её глаза казались чёрными. — Ты хочешь, чтобы видели? — Да. — Почему? Ынче помолчала. Она думала о том, что сказать. Можно было соврать. Сказать что-то про «красиво» или «просто так». Но она устала врать. Не Сакуре. Себе. — Потому что я хочу, чтобы все знали, что ты моя, — сказала она. — И чтобы ты знала.

***

Сакура долго молчала. Так долго, что Ынче начала думать, не испортила ли всё. Не нарушила ли невидимую границу, за которой они были просто партнёрами, удобными, чистыми, без обязательств. — Знаешь, в чём проблема? — наконец спросила Сакура. — В чём? — В том, что я старше. На девять лет. Я должна быть умнее. Должна была остановить это ещё в первый раз. Должна была не давать тебе ключ. Должна была… — Что должна была? — перебила Ынче. — Не влюбляться. Слово повисло в воздухе. Тяжёлое, как гранит. Ынче замерла. — Ты влюблена? — Я думаю, да, — голос Сакуры был спокойным, но Ынче чувствовала, как бьётся её сердце. — И это нарушает все наши договорённости. — К чёрту договорённости, — выдохнула Ынче. — Я тоже. Влюблена. Кажется, с самого начала. Просто боялась сказать. — Ты боялась? — А ты нет? Сакура усмехнулась. В этой усмешке была вся она — ирония, защита, страх, который прячется за колкостями. — Я боялась, что ты скажешь «это просто секс», — призналась Сакура. — И я сделаю вид, что согласна. И буду приходить снова и снова, потому что лучше так, чем никак. Ынче посмотрела на неё. На эту женщину, которая казалась такой уверенной, такой недосягаемой, а на самом деле просто боялась быть первой, кто скажет правду. — Сакура, — Ынче взяла её лицо в ладони. — Это не просто секс. Никогда не было. — А что это? — Я не знаю, как это называется. Но когда ты уходишь, я слушаю твои шаги на лестнице. И считаю пролёты. До первого этажа — пять. Я всегда жду, когда ты выйдешь на улицу. И только потом выдыхаю. Сакура смотрела на неё. Глаза блестели. — Ты считаешь пролёты? Это странно. — Я странная. — Да, — Сакура улыбнулась. — Но я тоже. Я перед тем, как прийти, выбираю юбку полчаса. И думаю, понравится ли тебе. Хотя знаю, что ты снимешь её через пять минут. — Зачем тогда выбирать? — Чтобы ты снимала. Ынче засмеялась. Смех вырвался неожиданно, громко, нарушая тишину, которую они так долго строили. — Ты ненормальная. — Ты тоже. Они смотрели друг на друга, и между ними больше не было ролей. Не было договорённостей. Не было правил. Ынче наклонилась и поцеловала Сакуру. Нежно, медленно, так, как целуют не любовницу, с которой встречаются по средам, а ту, с которой хочешь проснуться завтра и послезавтра, и через год, и через десять лет. — Оставайся сегодня, — сказала Ынче, отрываясь от губ. — Я всегда уходила. — Я знаю. Но сегодня останься. Сакура посмотрела на часы, которых на её руке не было. Жест привычки. — У меня завтра съёмка в девять. — Я разбужу. — Ты говоришь это, а сама спишь до двенадцати. — Тогда разбуди меня ты. Сакура молчала. Ынче видела, как она принимает решение — быстро, как всегда, но в глазах мелькнуло что-то мягкое, то, что Сакура обычно прятала за чёлкой и деловой перепиской. — Хорошо, — сказала Сакура. — Останусь. Ынче улыбнулась. Она чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, непохожее на возбуждение. Что-то, что не вписывалось ни в один сценарий, который она знала. — У тебя юбка помялась, — заметила Ынче. — Это ты виновата. — Знаю. Ынче погладила ткань, расправляя складки. Пальцы задержались на бедре, на том месте, где под юбкой скрывался след от укуса. — Больно? — спросила она. — Немного. — Хочешь, я поцелую? — Ты просто хочешь снова меня раздеть. — И это тоже. Сакура закатила глаза. Но улыбнулась. Они лежали на ковре, в полумраке студии, и Ынче гладила её по спине, чувствуя, как мышцы постепенно расслабляются, как дыхание выравнивается. — Ынче? — М? — Завтра я не надену юбку. — Почему? — Потому что на шее у меня засос. Придётся надевать водолазку. Ынче хмыкнула. — А если я поставлю ещё один? Ниже. Так, чтобы водолазка не помогла. — Ты не посмеешь. Ынче наклонилась и поцеловала ключицу Сакуры, туда, где кожа была особенно тонкой и нежной. — Посмею, — прошептала она. — Тогда я не смогу работать. — Не работай. Останься со мной. Сакура посмотрела на неё. Взгляд был долгим, изучающим. Ынче чувствовала себя под этим взглядом прозрачной, как вода. — Ты знаешь, что это всё ненадолго? — спросила Сакура. — Мы разные. Я — работа, график, съёмки. Ты — студентка, которая спит до обеда. — Значит, будем разными вместе. — Это не аргумент. — Это единственный аргумент, который работает, — Ынче пожала плечами. — Я не знаю, что будет через год. Я не знаю даже, что будет через месяц. Но сейчас я хочу, чтобы ты осталась. Не потому, что мы договорились. А потому что я не хочу просыпаться одна. Сакура молчала. Ынче видела, как она борется с собой — с привычкой контролировать всё, с правилами, которые защищали её дольше, чем Ынче вообще существовала в её жизни. — Хорошо, — наконец сказала Сакура. — Но если ты не разбудишь меня в восемь, я уйду и больше никогда не надену юбку. — А если разбужу? — Тогда, возможно, я подумаю о том, чтобы остаться и на следующую ночь. Ынче улыбнулась. Широко, по-детски, не скрывая радости. — Договорились. Она накрыла их пледом, который лежал на спинке дивана, и притянула Сакуру ближе. Та уткнулась носом ей в шею, и Ынче чувствовала её дыхание — ровное, тёплое, живое. За окном мигал неон вывески напротив. Красный, синий, красный. Как пульс города, который никогда не спит. — Ынче? — М? — У тебя засос на шее. — Знаю. — Видно будет. — Пусть видят. Сакура усмехнулась. Тихо, почти беззвучно. — Ты невозможна. — А ты всё равно меня любишь. — Я не говорила этого. — Ты сказала. Когда сказала, что выбираешь юбку полчаса. Сакура подняла голову, посмотрела на неё. В её глазах не было защиты. Только усталость от собственной брони. — Ладно, — прошептала она. — Люблю. Но если ты кому-то расскажешь, я сделаю вид, что это неправда. — Не расскажу, — пообещала Ынче. — Пусть это будет наша тайна. — Наша? — Наша. Сакура закрыла глаза. Ынче смотрела на неё и думала о том, что в фильмах после таких сцен обычно идут титры. Но у них не было сценария. Не было режиссёра. Не было зрителей. Только они, полумрак и чувство, которое не вписывалось ни в один жанр, потому что было настоящим. А настоящее — это всегда страшно. Но она была готова бояться. Ради того, чтобы просыпаться рядом с женщиной, которая выбирает юбку полчаса, а потом позволяет снять её через пять минут. Это стоило всех правил, которые они нарушили. Это стоило всего.

***