Applause

      Возвращение в родной Лондон ознаменовалось безоговорочной встречей со всеми родственниками. Первым в длинном списке Оливера Бермана значился младший брат. Тот в свои двадцать семь уже имел шестилетнюю дочь Марго, которая с младенческого возраста, казалось, носила за спиной невидимый реактивный двигатель. Олли видел её в последний раз, кажется, года четыре назад, но уже тогда она умудрялась вписываться в каждый уголок небольшой квартиры, снося всех на своём пути. В общем, одна большая головная боль, но, как ни странно, он по этой боли ужасно скучал.              Стоило ему только переступить порог, как ураган по имени Марго налетел на Олли с такой силой, что буквально сбил с ног. Чемодан с грохотом покатился куда-то в сторону, а сам гонщик Формулы-1, ещё минуту назад рассекающий по трассам со скоростью под триста километров в час, теперь беспомощно распластался на полу в прихожей. На его груди, словно трофей, восседала шестилетняя бестия с озорной улыбкой и отсутствующим передним зубом. Она радостно взвизгнула, а потом хлопнула своими маленькими ладошками по его лицу, словно собираясь слепить из него снежок.              — Олли! Ты приехал! – восхищённо выдохнула Марго, а Олли в этот момент осознал, что чудовищно соскучился по этому маленькому стихийному бедствию ростом метр тридцать.              — Марго, слезь с дяди, – строгий голос младшего брата раздался из коридора. Томас стоял, скрестив руки на груди, и привычным жестом поправлял очки в тёмной оправе на переносице. – Сколько раз тебе говорить: так встречать людей нельзя.              Девочка недовольно надула губы, перевела взгляд с отца на дядю, затем ловко высунула язык, показав его родителю, и, спрыгнув с Олли, вихрем умчалась в свою комнату. Ходячая беда.              — Извини за это, – Томас протянул руку старшему брату, помогая тому подняться с пола. – Мы уже записали её на спорт, думали, поможет сбавить обороты. Отдали на фигурное катание два года назад. Но, как видишь, энергии только прибавилось.              — Не переживай, – Олли хлопнул брата по плечу, отряхивая джинсы. – Ты в её возрасте таким же был. Просто память подводит. Я-то помню, как ты родительскую люстру чуть не обрушил, пытаясь изобразить Тарзана.              Томас смущённо кашлянул, но в его глазах блеснули смешинки. Марго хоть и была точной копией своей матери-китаянки, унаследовав её тёмные глаза и прямые чёрные волосы, но вот характер и повадки были чисто отцовскими — та же неуёмная жажда жизни и вечный двигатель.              Позже, за обеденным столом, Олли вернулся к разговору о спорте. Ему, человеку, чья жизнь — это бесконечные перелёты, адреналин и стальные нервы, сейчас отчаянно не хватало этого простого, тёплого семейного шума. Из-за плотного графика гоночных уик-эндов шанс увидеть родных появлялся редко. А тут, наконец-то, зимний перерыв — целых два месяца почти дома.              — Значит, фигурное катание? — Олли отправил в рот кусок картошки и поиграл бровями, подкалывая брата. — Это ж надо было так дочку загрузить, чтоб дома тихо было?              Марго, которая до этого момента лениво ковырялась вилкой в тарелке с овощами, мгновенно встрепенулась. Её глаза вспыхнули, и она вскочила на стуле, выжидающе глядя на отца. Тот лишь устало вздохнул и кивнул: рассказывай, всё равно не успокоишь.              — Я занимаюсь у самого лучшего тренера в Лондоне! — выпалила девочка, тараторя так быстро, что слова наскакивали друг на друга. — Уже два года! И я недавно впервые прыгнула аксель! Хочешь, покажу?              Не дожидаясь ответа, она спрыгнула со стула, разбежалась прямо вдоль стола и, эффектно оттолкнувшись, сделала прыжок с оборотом в воздухе, приземлившись на ковёр чуть пошатнувшись, но удержав равновесие. Олли присвистнул. В Формуле-1 он разбирался досконально, чувствовал машину кожей, слышал малейший сбой в работе мотора. Но в фигурном катании был профаном. Смотрел разве что по телевизору во время Олимпиад, да и то краем глаза. Для него все эти тулупы и риттбергеры были китайской грамотой. Но даже он понял, что для шести лет это серьёзно.              — Вау, мелочь! — искренне восхитился он. — Это было мощно! Прям как мой обгон на последнем круге в Монако — рискованно, но красиво!              Марго просияла от сравнения с героическим обгоном и тут же подлетела к нему.              — А возьмёшь меня с собой на тренировку? — затараторила она, теребя его за рукав. — Папа говорит, что у тебя самая быстрая машина в мире! Быстрее, чем я на льду?              Олли рассмеялся и потрепал её по макушке.              — Ну, в прямом смысле на тренировку в боксы я тебя взять не могу, правилами запрещено. Но как-нибудь, может, устроим вам с папой экскурсию на базу команды? Покажу, где я работаю.              Глаза Марго стали размером с два гоночных колеса. Томас закатил глаза, представив, во что превратится экскурсия с его дочерью, но промолчал.              — А вообще, — продолжил Олли, хитро прищурившись, — я слышал, фигуристы очень выносливые. Запрыгивай-ка на спину, проверим твою силу духа и хватку.              Марго с радостным визгом запрыгнула ему на плечи, едва не сломав шею. «Да, — подумал Олли, чувствуя, как маленькие ручонки сдавили ему горло, — скучал я по этому шуму. И пусть в моей жизни полно своих интриг и скоростей, такой „головной боли“ мне и правда не хватало».              Утром следующего дня он был разбужен не по своей воле, а скорее из-за настойчивого желания Марго. Она сидела у его кровати, почти не двигаясь — просто сверлила его взглядом в тишине. Сработало какое-то обострённое чувство присутствия: Олли резко открыл глаза и едва не подпрыгнул от неожиданности. Прямо перед ним, в полумраке спальни, сидела племянница и лучилась своей улыбкой. Берман похлопал глазами, пытаясь сообразить, не снится ли ему это, потом скосил взгляд на настенные часы. Шесть тридцать утра. Твою ж дивизию.              — Ты чего не спишь? — прохрипел он спросонья.              — Я уговорила папу, чтобы ты отвёз меня на тренировку, — заговорщически прошептала девочка, покосившись на дверь спальни родителей, и довольно хихикнула. — Она, кстати, через тридцать минут, поэтому надо торопиться!              Олли приподнялся на локтях и уставился на неё мутным взглядом. Какая, к чёрту, тренировка в такую рань? Кто вообще в здравом уме ставит тренировки на семь утра? Он, между прочим, привык ложиться далеко за полночь после долгих перелётов и разбора гонок, а не вставать с петухами. Тут его взгляд зацепился за фигурные коньки, небрежно переброшенные через плечо Марго на длинных, кое-как связанных шнурках. Точно... Фигурное катание. Этот ад никогда не спит.              — Марго, солнце, — простонал Олли, падая обратно на подушку и натягивая одеяло на голову. — Тренировка в такую рань — это преступление против человечества. Давай твоего папу разбудим? Он же вроде как главный тренер в твоей жизни.              — Папа сказал, что ему на работу, а ты всё равно бездельничаешь, потому что у тебя каникулы. И вообще мой главный тренер – это Кими. Он у нас самый главный на катке, — безапелляционно заявила девочка и одним движением стянула с него одеяло. — Вставай, дядя Олли! Ты же гонщик, ты быстрый! Значит, и собираться должен быстро!              — Я быстрый на трассе, а не в шесть утра, — проворчал он, но всё же сел, понимая, что сопротивляться бесполезно. Эту маленькую ураганную батарейку не остановить. — Ладно. Но ты должна знать: ты лишаешь своего любимого дядю законного часа красоты.              Марго засмеялась, сверкнув дыркой на месте зуба, и захлопала в ладоши.              — Ты и так красивый! А теперь давай быстрее, а то опоздаем!              Через пятнадцать минут Олли, кое-как умывшийся и заправивший джинсы в растянутые от времени кроссовки, стоял на пороге с чашкой американо, который сварил исключительно ради того, чтобы не уснуть за рулём. Марго уже подпрыгивала у входной двери, полностью экипированная: коньки через плечо, рюкзак с блёстками на спине и шапка с огромным помпоном, который болтался из стороны в сторону при каждом её движении.              — Ты как улитка, Олли! — торопила она. — Кими не любит, когда опаздывают. Он говорит, что лёд ждать не будет, он тает.              — Лёд не тает в семь утра в Лондоне в декабре, — пробормотал Олли, допивая кофе и хватая ключи от машины. — Ладно, поехали, мелкая. Покажешь мне своего загадочного Кими.              По пути Марго не замолкала ни на секунду. Олли слушал вполуха, сосредоточившись на утренних лондонских улицах, но кое-что всё же улавливал: Кими итальянец, Кими строгий, но справедливый; Кими раньше сам катался, но потом захотел учить детей, поэтому закончил карьеру фигуриста, Кими говорит с забавным акцентом и почти никогда не улыбается, но Марго это почему-то ни капли не смущало.              — Ты так рассказываешь про него, словно он легенда, - усмехнулся Олли, останавливаясь у большого крытого катка.              — Он больше, чем легенда! А ещё Кими очень красивый! – она как-то мечтательно улыбнулась. – Когда я выйду замуж, то хочу себе такого мужа.              — Рано тебе о мальчиках думать, - Олли потрепал её по голове, когда девочка вышла из машины. – Я не хочу, чтобы твой папа поседел раньше времени. Дай ему несколько лет спокойствия.              Они зашагали ко входу. Тяжёлая дверь поддалась, и Олли ощутил пронизывающий холод — внутри было даже холоднее, чем на улице. Где-то вдалеке играла Леди Гага, а сквозь музыку пробивался едва различимый свист лезвий, рассекающих лёд. Марго радостно взвизгнула:              — Это, наверное, Кими катается! Он всегда катается перед началом тренировки.              Оливер молча кивнул. Пока Марго возилась со шнурками на своих белых коньках, он прошёл вперёд и остановился у бортика. Он ожидал увидеть кого угодно, но не этого изящного невысокого парня с отросшими каштановыми кудрями, который, казалось, не просто катался, а жил на льду. Кими двигался в ритм «Applause» так естественно, словно Леди Гага писала эту песню специально для него. Он кружился в безупречных вращениях, припадал ко льду в глубоких дугах, а в прыжке, который он исполнил ближе к концу композиции, было что-то невероятно лёгкое и воздушное.              Олли замер, забыв про остывающий кофе в руке. В этом парне не было ни капли той суровости, которую рисовало воображение со слов Марго. Была только абсолютная, завораживающая грация. Музыка стихла. Кими плавно затормозил, подняв облачко ледяной пыли, и в этот момент заметил их. Он слегка склонил голову набок, глядя на Олли с вежливым, но изучающим любопытством. В его тёмных глазах мелькнул немой вопрос: «Ты кто такой и что здесь делаешь?». Марго, наконец закончив со шнурками, выбежала на лёд и с разбегу чуть не врезалась в тренера.              — Чao, Кими! Это мой дядя Олли, он привёз меня! — выпалила она, хватая его за руку.              Кими перевёл взгляд на девочку, и его лицо смягчилось. Уголки губ тронула едва заметная, почти робкая улыбка. Он что-то быстро сказал ей по-итальянски, легко потрепал по помпону шапки, а затем снова посмотрел на Олли. На этот раз — открыто и с лёгким кивком, словно давая добро. Олли, всё ещё не в силах отвести взгляд, поднял в ответ руку в неловком приветствии.              — Кими Антонелли. — Тренер протянул руку поверх бортика. Даже в этом простом жесте чувствовалась та же грация, что и в его движении на льду — плавная, но уверенная.              — Оливер Берман. — Олли наконец вышел из оцепенения и ответил на рукопожатие. Ладонь у Кими оказалась прохладной и сухой, несмотря на только что закончившееся «выступление». — Рад знакомству.              Кими коротко кивнул своей кудрявой головой, и в этом кивке промелькнуло что-то почти величественное. А затем он плавно оттолкнулся и скользнул обратно к центру катка, где его ждала Марго. Олли проследил взглядом, как тренер что-то говорит девочке, обводя пространство льда пальцем — вероятно, объясняя схему движения. Марго слушала с таким серьёзным лицом, на которое только была способна шестилетка, и послушно кивнула. Она сорвалась с места и проехала круг, другой, а потом резко затормозила у борта, прямо напротив Олли.              — Подержи, — выпалила она, всучивая ему шапку с помпоном, которую умудрилась стянуть с головы на полном ходу. — А то в ней неудобно.              Олли автоматически взял шапку, даже не успев ничего сказать. Марго уже умчалась обратно к Кими, который терпеливо ждал её с невозмутимым видом человека, привыкшего к детским выходкам. Олли проводил её взглядом, а затем перевёл глаза на Кими. Тот как раз поправлял Марго осанку — лёгким, почти незаметным касанием поправил плечи, что-то сказал, и девочка вытянулась в струнку.              «Интересно», — подумал Олли, комкая в руках помпон, — «Он вообще замечает, какое впечатление производит? Или для него это просто работа — учить детей не падать на льду?»              Кими словно почувствовал его взгляд. На секунду отвлёкшись от Марго, он поднял голову и посмотрел прямо на Олли. Взгляд был спокойным, без вызова, но с той особенной глубиной, от которой хотелось отвернуться, но почему-то не получалось. Олли улыбнулся уголками губ — скорее рефлекторно, чем осознанно. Кими не улыбнулся в ответ. Просто кивнул ещё раз — коротко, будто ставя галочку: «вижу, что ты здесь, и это нормально». И снова вернулся к Марго.              Олли выдохнул, сам не замечая, что задержал дыхание. «Ладно, Берман,» — мысленно усмехнулся он. — «Ты гоняешь на трассе, где скорость под триста. А тут какой-то фигурист выбивает тебя из колеи одним взглядом. Хорош». Но шапку Марго он так и продолжал сжимать в руках, даже не думая убирать её в карман. Парень сделал себе мысленную пометку: позже обязательно залезть во всемогущий и великий интернет и разузнать всё об этом Кими. Кто он, откуда взялся и почему от его взгляда у нормальных взрослых мужчин пересыхает в горле.              Из размышлений его выдернул резкий голос тренера. Кими что-то кричал Марго — это была причудливая смесь английского и итальянского, где сквозь шум лезвий и музыку Олли смог разобрать только отдельные фразы: «Умоляю, Марго! Ты заходишь на аксель неправильно! Заново!».              Девочка, которая только что грохнулась на лёд после очередной неудачной попытки, молча поднялась. Отряхиваться не стала — только сжала губы в тонкую линию. Олли узнал этот взгляд. В её характере всегда была эта особенность: злиться на ошибки и делать всё назло. Даже себе. Особенно себе.              Марго разогналась ещё быстрее, жёстче, злее. Маленькое тело на коньках резало лёд с какой-то отчаянной решимостью. Она попыталась зайти на прыжок снова — и на этот раз в её движении мелькнуло что-то похожее на правильную технику. И в этот момент Олли наконец-то понял, что ощущают фанаты Формулы-1, когда видят болид всего долю секунды, пролетающий со скоростью света. Потому что сейчас его шестилетняя племянница была этим самым болидом. Она промчалась мимо — ветер, ледяная крошка, вспышка — и в этом мгновении было что-то от настоящей гоночной трассы.              Кими, наблюдавший за ней со стороны, коротко хлопнул в ладоши.              — Bene! — донеслось до Олли. — Ещё раз, Марго! Так держать!              Девочка на льду даже не улыбнулась — только кивнула, принимая похвалу как должное, и пошла на новый круг. А Олли вдруг поймал себя на мысли, что смотрит не столько на племянницу, сколько на её тренера. На то, как Кими следит за каждым движением ученицы, как чуть заметно подаётся корпусом вслед за её разгоном, как его губы беззвучно проговаривают подсказки.              «Интересно,» — подумал Олли, — «А ты сам так же летал по льду, как болид на последнем круге квалификации?»              Мысль показалась дурацкой, сравнение с гонками всё не отпускало его. Но он всё равно улыбнулся ей, засовывая руки в карманы куртки и прячась от холода.              Олли с интересом наблюдал за тем, как его племянница почти два часа разрезала лёд лезвиями коньков. Он даже не заметил, как пролетело время — настолько завораживающим было это зрелище. Опознавательным сигналом для него стало то, что маленькая фигура Марго начала приближаться к бортам. Она подъехала, счастливо улыбаясь во весь рот, щёки раскраснелись от нагрузки. Но выглядела девочка так, будто из неё не выжимали все силы несколько часов подряд, а наоборот — зарядили энергией на неделю вперёд.              — Я пошла переодеваться, подожди тут. Потом в школу повезёшь меня, — выпалила Марго, уже стаскивая на ходу перчатки.              Олли приподнял брови. После двух часов на льду — и на учёбу?              — Чего удивляешься? — девочка заметила его скептический взгляд.              — Твои родители явно тебя не жалеют.              — Спорт спортом, а учиться — по расписанию, — раздалось откуда-то сбоку.              Олли повернул голову. Кими, опершись локтями о бортик, стоял рядом — так тихо, что Олли даже не заметил, как он подъехал. В глазах тренера плясали смешинки, хотя лицо сохраняло обычное невозмутимое выражение.              — Иди уже, — Кими кивнул Марго. — А мы с Оливером поболтаем, пока он ждёт тебя.              Марго перевела взгляд с дяди на тренера и обратно, хитро прищурилась, но ничего не сказала — только фыркнула и побежала в раздевалку, оставляя за собой шлейф ледяной крошки. Олли проводил её взглядом, а потом повернулся к Кими. Тот смотрел на него с тем же спокойным, чуть изучающим выражением, что и пару часов назад. Только теперь к этому добавилось что-то ещё — может быть, лёгкое любопытство.              — Ну, — Олли первым нарушил повисшую паузу, пряча руки в карманы куртки, — раз уж мы тут остались вдвоём. Ты всегда так мучаешь детей, или Марго просто повезло?              Кими моргнул, а потом — впервые за всё утро — коротко усмехнулся.              — Она сама себя мучает, — ответил он с лёгким итальянским акцентом, который вблизи звучал ещё заметнее. — Я только показываю направление. Да и не муки это, потому что бывает и похуже.              — Направление к акселю, который чуть не сломал ей шею?              — К идеальному акселю, — поправил Кими без тени улыбки. Но в глазах всё ещё мерцал тот самый огонёк. — Ты гонщик, да?              Олли удивлённо моргнул.              — Марго сказала, — пояснил Кими, чуть пожав плечами. — Про Формулу.              — А, ну да. — Олли кивнул, чувствуя себя почему-то польщённым, что этот разговор вообще состоялся. — Гоняю помаленьку.              — Помаленьку, — повторил Кими, и это прозвучало почти насмешливо. — Значит, скорость любишь. Тем более не гонщикам говорить что-то о безопасности.              — Люблю, — согласился Олли. — А ты? Скорость на льду — это ведь тоже про неё, да?              Кими задумался на секунду, потом медленно кивнул.              — На льду скорость — это контроль, — сказал он тише. — Без контроля ты просто падаешь. Красиво или нет — уже неважно.              Олли хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Потому что Кими смотрел на него сейчас так, будто говорил не только про фигурное катание. И в этом взгляде было что-то, отчего внутри всё странно ёкнуло. Кими казался меланхоличной фигурой — он смотрел на пустой лёд с таким тоскливым взглядом, будто прощался с чем-то важным. Кто знает, что было у него сейчас на уме. Может, вспоминал свои собственные прокаты, может, думал о том, как всё могло сложиться иначе. Олли засунул руки глубже в карманы, изучая профиль фигуриста. Почему-то молчание стало неловким. Захотелось его нарушить.              — Гонки только кажутся небезопасными, — сказал Олли, не совсем понимая, зачем он это говорит. Может, чтобы заполнить тишину. Может, чтобы напомнить себе самому. — На деле мы защищены. Федерация много сделала для того, чтобы сократить смерти и травмы.              Кими медленно повернул голову. Взгляд у него был странный — не пустой, а скорее глубокий, будто он видел что-то за словами Олли, будто читал между строк то, что сам Олли не решался произнести вслух.              — Это хорошо, — тихо ответил Кими. — Что вы защищены.              Он снова посмотрел на лёд. Провёл ладонью по бортику — почти ласково, будто гладил живое существо. За этим жестом чувствовалась привычка, въевшаяся в кожу за долгие годы. Олли вдруг поймал себя на мысли, что Кими, наверное, трогает лёд каждый раз, когда оказывается рядом. Как талисман. Как якорь.              — А здесь... — Кими запнулся, подбирая слово. — Здесь ты защищён только собой. Своим телом. Своей головой. Если падаешь — падаешь один. Лёд не прощает. — Он помолчал, глядя на ровную белую поверхность, усеянную мелкими царапинами от лезвий. — Поэтому дети учатся защищать себя через усиленные тренировки, по-другому никак. Марго это прекрасно осознаёт, поэтому изводит себя до потери пульса.              Олли почему-то вспомнил, как Кими летал в этом самом пространстве полчаса назад — лёгкий, невозможный, почти невесомый. Это было красиво. Даже слишком красиво для семи утра. И как резко этот образ контрастировал с теперешними словами — тяжёлыми, взрослыми, выстраданными.              — Ты поэтому перестал кататься? — спросил Олли тише, чем планировал. Он только догадывался, почему тренер его племянницы ушёл из спорта. — Из-за травм?              Кими усмехнулся — невесело, одними уголками губ. Эта усмешка не коснулась глаз, они остались такими же тёмными и глубокими, как вода в замёрзшем озере.              — Я перестал кататься, потому что понял: дальше будет только больнее, — ответил он после долгой паузы. — Не телом. Головой.              Он замолчал, и Олли вдруг осознал, что слышит не только его голос, но и звуки катка — далёкую музыку из динамиков, шум системы охлаждения льда, приглушённые голоса где-то в коридорах. Время будто растянулось.              — В этом спорте тебя сдают в утиль где-то к двадцати пяти годам, и то если ты счастливчик, — продолжил Кими, и в его голосе проскользнула горечь, которую он даже не пытался скрыть. — Большинство уходят ещё до совершеннолетия. Они выигрывают соревнования, копят физические и ментальные травмы, а потом…              Он оборвал себя, словно не хотел вспоминать что-то, зарытое глубоко внутри. Что-то, что всё ещё болело, даже спустя годы. Он повернулся к Олли, и на его лицо снова вернулось то спокойное, почти непроницаемое выражение, с которым он встречал утро. Но теперь Олли знал, что это не холодность. Это броня.              — Но детям я могу показать, как не бояться.              Олли кивнул, хотя не был до конца уверен, что понимает. В его мире бояться было нельзя — скорость не оставляет времени на страх. Там ты либо контролируешь ситуацию, либо вылетаешь с трассы. Здесь, на льду, всё оказалось сложнее. Здесь страх был не врагом, которого нужно победить, а тенью, с которой приходится жить.              — Значит, мы оба учим людей не бояться, — сказал он просто. — Только ты на льду, а я на трассе.              Кими посмотрел на него долгим взглядом. Секунды тянулись, и Олли вдруг поймал себя на том, что не хочет отводить глаз. В этом взгляде было что-то гипнотическое — может, из-за необычного света на катке, может, из-за того, как тени ложились на скулы Кими. А может, дело было совсем в другом. В глазах Кими мелькнуло что-то тёплое — может, удивление, может, благодарность за то, что Олли не стал лезть с расспросами, не потребовал деталей, не полез в душу, а просто принял его слова как данность.              — Наверное, — согласился Кими. — Только у тебя машина железная. А у меня — дети. Маленькие и хрупкие создания.              Он сказал это с такой странной интонацией — смесью усталости и нежности, — что у Олли ёкнуло сердце. Он представил, каково это — день за днём учить детей падать и вставать, видеть их слёзы и их победы, знать, что некоторые из них, возможно, повторят его судьбу. И ничего не можешь с этим поделать, кроме как показывать, показывать, показывать.              Где-то вдалеке хлопнула дверь раздевалки — Марго, судя по звуку, уже заканчивала собираться. Олли узнал бы её энергичный топот где угодно.              — Скоро выйдет, — сказал Кими, отталкиваясь от бортика. Движение вышло плавным, почти незаметным — тело помнило лёд даже сейчас, когда он просто стоял и разговаривал. — Привезёшь её в субботу? У нас показательные, а она выступает одной из первых.              — Привезу, — пообещал Олли. И добавил, сам не зная зачем, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, который было невозможно объяснить логикой: — Самому можно прийти? Посмотреть.              Кими замер на секунду. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? сомнение? — но исчезло так быстро, что Олли не успел понять. Потом Кими кивнул — всё так же коротко, как утром, когда они только познакомились.              — Приходи, — сказал он.              И это простое слово вдруг прозвучало как нечто большее. Как приглашение не просто на показательные выступления, а куда-то ещё — туда, куда Олли пока не знал дороги. Кими развернулся на коньках и плавно уехал к центру льда — собирать следы, оставленные маленькими учениками. Его фигура в тусклом свете катка казалась почти призрачной, но в то же время удивительно живой. Он двигался так, будто лёд сам нёс его, будто между ними было какое-то древнее соглашение.              А Олли остался стоять у бортика, чувствуя, как внутри разливается что-то странное и тёплое. Он не мог назвать это чувство — оно было слишком новым, слишком непривычным для человека, привыкшего к скорости, адреналину и чёткому контролю над своей жизнью. Он сунул руки глубже в карманы куртки и наткнулся на шапку Марго — помпон мягко сжался под пальцами. Олли вытащил её, повертел в руках и вдруг поймал себя на мысли, что улыбается. Без причины. Просто так. На льду Кими остановился у противоположного бортика, достал откуда-то из-под скамейки чехлы для коньков и начал неторопливо их надевать. Со стороны казалось, что он полностью погружён в это занятие, но Олли заметил: Кими бросил быстрый взгляд в его сторону. Или показалось?              Из раздевалки вылетела Марго — раскрасневшаяся, с мокрыми после душа волосами, заправленными под ту самую шапку, которую Олли всё ещё сжимал в руках.              — Эй, это моё! — крикнула она, выхватывая головной убор. — Ты чего тут застыл? Замёрз, что ли?              — Нет, — ответил Олли, всё ещё глядя туда, где только что стоял Кими. Но тренер уже скрылся в служебном помещении. — Не замёрз. И вообще, чего это ты с мокрой головой выбежала?              Марго проследила за его взглядом, хитро прищурилась, а потом показала язык.              — Фен сломался, — выдала она, а потом добавила с интонацией, которая в устах шестилетки звучала пугающе взросло: — Кими ушёл. А ты чего на него так смотришь?              — Как «так»?              — Ну… — Марго задумалась, наморщив нос. — Как на машину свою смотришь. Когда она заводится с полоборота.              Олли поперхнулся воздухом.              — Идём уже, мелкая. Больно много ты знаешь о том, как я смотрю на болид, — сказал он, разворачивая её к выходу. — Ты в школу опоздаешь.              — Ага, — легко согласилась Марго, но по дороге к дверям обернулась и крикнула куда-то вглубь катка: — Чao, Кими!              И откуда-то из-за служебных дверей донёсся приглушённый ответ:              — Чao, Марго. Ещё увидимся.              Олли очень старался не думать о том, к кому именно из них было обращено это прощальное «ещё увидимся». Кими сказал это, глядя куда-то в пространство между ними — или ему просто показалось? Может, тренер всегда так прощается — с катком, с воздухом, с собственным отражением во льду? Может, это просто привычка, вежливость, ничего не значащее слово?              Но не выходило не думать.              Марго он вёз в школу в полной тишине. Обычно Олли включал музыку в машине всегда — попсу, иногда электронику, изредка то, что слушал в детстве. Но сегодня рука не потянулась к магнитоле. Сегодня тишина казалась правильной. Она не давила, не заставляла заполнять её пустотой. Она просто была — как белый лист, на котором можно было рисовать всё, что взбредёт в голову.              В голову взбредал Кими.              Девочка отключилась где-то на середине пути, посапывая на заднем сиденье. Олли бросил взгляд в зеркало заднего вида — Марго свернулась калачиком, прижимая к груди рюкзак с блёстками, и выглядела такой маленькой и беззащитной, что у него сжалось сердце. Два часа ада на льду — и спит как убитая.              В голове у Олли мухой кружился диалог с фигуристом. Каждое слово отдавалось эхом, каждую фразу хотелось разобрать на части, как механизм после аварии — чтобы понять, где слабое место, где та самая деталь, которая могла всё сломать. Что произошло в его спортивной карьере? Что заставило парня, которому на вид было слегка за двадцать, который мог выделывать на льду такое, от чего у нормальных людей перехватывало дыхание, уйти в тренеры? Что за боль отдавала в его словах, отпрыгивала эхом от стен крытого катка, когда он говорил про двадцать пять лет и про сдачу в утиль?              Олли вдруг поймал себя на том, что сжимает руль сильнее, чем нужно. Расслабил пальцы. Выдохнул. Это не его дело. Он вообще не должен об этом думать. Он привёз племянницу, познакомился с тренером, в субботу придёт на дурацкие показательные, похлопает, скажет Марго, какая она молодец, и забудет обо всём этом. Забудет про чужие кудри, про тёмные глаза, про то, как Кими смотрел на лёд — словно на потерянную любовь.              Обязательно забудет.              У ворот школы Марго открыла глаза — рывком, как по будильнику, — и сонно, но с какой-то механической собранностью начала собирать свои вещи. Рюкзак, сменка — всё на автомате, отточенном за месяцы такой жизни.              — Хорошего дня в школе, — пожелал Олли, опуская стекло и высовываясь в прохладный декабрьский воздух. Он помахал племяннице, стараясь улыбаться как можно теплее.              Марго обернулась на бегу, улыбнулась ему в ответ — той самой улыбкой, которая делала её похожей на маму, — и скрылась в толпе спешащих школьников. Куртки, рюкзаки, разноцветные шапки — волна поглотила её, и Олли ещё с минуту смотрел на ворота, прежде чем тронуться с места.              В машине снова стало тихо. Только дыхание и шум мотора. Олли потянулся к магнитоле, замер на секунду, а потом убрал руку. Он достал телефон, открыл браузер и, помедлив лишь мгновение, набрал в поисковой строке: «Кими Антонелли фигурное катание». Экран моргнул, предлагая варианты. Олли нажал на первую ссылку и замер, глядя на заголовок.              «Кими Антонелли: восходящая звезда, покинувшая спорт на пике формы. Что случилось с итальянским вундеркиндом?»              Статья была датирована двумя годами ранее. Рядом с текстом — фотография. Кими на пьедестале, с серебряной медалью на шее, улыбающийся так широко и открыто, что Олли сначала даже не узнал его. Тот Кими с фотографии был другим — моложе, светлее, без той тени в глазах, которую Олли заметил сегодня утром.              Олли отложил телефон на пассажирское сиденье. Посмотрел в лобовое стекло на серое лондонское небо. Потом снова взял телефон и начал читать.              «Кими Антонелли — восходящая звезда нашего времени. К своим двадцати двум годам он стал двукратным чемпионом Олимпийских игр, серебряным призёром последних зимних Олимпийских игр и пятикратным чемпионом Европы. Эксперты называют его феноменом, сравнивают с легендами прошлого и пророчат блестящее будущее. Его программы — это смесь технического совершенства и артистизма, который редко встречается даже среди опытных фигуристов».              Олли хмыкнул, глядя на дату публикации. Два года назад. Ещё до того, как всё случилось. До того, как Кими исчез с радаров и появился здесь, на лондонском катке, с детьми и тоскливым взглядом на пустой лёд. Он пролистнул дальше, пропуская восторженные абзацы о победах и рекордах. Фотографии сменяли друг друга — Кими в разных костюмах, на разных пьедесталах, с разными медалями. Вот он обнимает тренера. Вот стоит с флагом Италии на плечах. Вот смеётся, запрокинув голову, и кудри падают на глаза.              Олли задержался на этом снимке дольше, чем следовало.              Дальше шло то, что он искал.              «Однако в начале этого года спортивный мир потрясла неожиданная новость: в возрасте двадцати двух лет Кими Антонелли объявил о завершении профессиональной карьеры. Причины до сих пор официально не подтверждены. Ходят слухи о серьёзной травме спины, полученной на тренировке, но представители спортсмена отказываются от комментариев. Сам Антонелли в коротком заявлении поблагодарил болельщиков и сказал, что „пришло время открыть новую главу“. С тех пор он не дал ни одного интервью».              Олли перечитал абзац дважды. Травма спины. Это объясняло многое — но не всё. Не ту горечь в голосе, когда Кими говорил про голову, а не про тело. Не то, как он оборвал фразу на полуслове, словно за ней стояло что-то, о чём нельзя говорить вслух. Олли пролистнул дальше, надеясь найти больше. Но дальше шли только комментарии экспертов, рассуждения о том, «что пошло не так», и стандартные соболезнования от коллег по цеху. В самом низу, в разделе «похожие материалы», мелькнул другой заголовок. Более старый, датированный ещё тремя годами ранее.              «Смерть на льду: итальянский фигурист Маттео Росси разбился во время показательного выступления. Ему было 24 года».              Олли замер. Палец завис над экраном, не решаясь нажать. Маттео Росси. Итальянский фигурист. Двадцать четыре года. Он посмотрел на фотографию Кими на пьедестале, на его открытую улыбку, а потом перевёл взгляд на заголовок внизу. Холодок пробежал по спине, не имеющий ничего общего с декабрьским утром.              Олли нажал на ссылку.              Статья открылась. Чёрно-белое фото молодого парня — другого, не Кими, но с такими же тёмными глазами и мягкими чертами лица. Трагедия случилась на благотворительном шоу в Милане. Неудачное приземление после прыжка. Перелом позвоночника, несовместимый с жизнью. Врачи не успели. Олли читал, и с каждым абзацем внутри разрасталась холодная тяжесть. Маттео Росси был не просто коллегой Кими по сборной. Они тренировались вместе с детства. Жили в одном интернате. Выступали в одних шоу. На всех фотографиях в статье они стояли рядом — Кими и Маттео, оба кудрявые, оба улыбающиеся, оба на вершине мира.              Последние строчки статьи гласили:              «Похороны состоялись через неделю после трагедии. Кими Антонелли нёс гроб. С тех пор он не появлялся на публике до самого чемпионата Европы, где завоевал серебро, посвятив его памяти друга. Многие отмечали, что в его глазах больше не было той искры, которая делала его катание уникальным. Будто вместе с Маттео ушла часть его самого».              Олли отложил телефон на приборную панель и откинулся на спинку сиденья. В машине было тихо, только мотор едва слышно работал на холостых.              «Если падаешь — падаешь один. Лёд не прощает».              Слова Кими утром звучали иначе. Теперь в них слышалось не просто предупреждение для детей. В них слышалось эхо той ночи в Милане, эхо друга, упавшего и не вставшего.              «Я перестал кататься, потому что понял: дальше будет только больнее. Не телом. Головой».              Олли закрыл глаза и увидел перед собой Кими — того, который стоял у бортика и смотрел на лёд с тоской. Кими, который учит детей не бояться, хотя сам, наверное, боится до сих пор. Боится за них. Боится за себя. Боится, что история может повториться. Олли открыл глаза, потёр лицо ладонями и выдохнул. В субботу он придёт на показательные. Обязательно придёт. И, может быть, скажет Кими что-то важное. Что-то, что не влезет в статью и не поместится в коротком «ещё увидимся».              Не в силах справляться с давящей тишиной, Оливер выкрутил магнитолу на всю. Дрожащими пальцами нашарил телефон, ткнул в блютуз, и салон заполнили тяжёлые гитарные риффы — что-то старое, проверенное, то, что обычно помогало заткнуть внутренний диалог. Сегодня не помогало. Ему надо было заглушить это всепоглощающее чувство, загубить его на корню, пока оно не пустило корни глубже, чем следовало. Чувство, у которого не было названия, но которое отчётливо пульсировало где-то под рёбрами каждый раз, когда он вспоминал взгляд Кими у бортика.              Музыка била по ушам, басы вибрировали в сиденье, но сквозь них всё равно пробивалось: «Если падаешь — падаешь один». Олли нажал на газ сильнее, чем стоило на пустой дороге. Машина послушно рванула вперёд, вжимая его в кресло. Скорость — вот что всегда работало. Скорость не оставляла места для мыслей, потому что мозг был занят единственным: трассой, поворотами, торможением.              Только сейчас, в момент зимнего перерыва, когда сезон Формулы давно закончился и впереди были только бесконечные недели до новых тестов, он понял, как ему этого не хватает. Ему бы снова драйва. Скорости под триста километров в час. Адреналина, который выжигает всё лишнее, оставляя только чистое существование здесь и сейчас. Там, на трассе, всё просто. Есть ты, есть болид, есть асфальт. Ты либо контролируешь ситуацию, либо вылетаешь. Чёрное и белое. Никаких тебе «ещё увидимся», сказанных так, что хочется разобрать это на фонемы и понять, кому оно на самом деле адресовано.              Олли вдавил педаль ещё сильнее, разгоняясь на пустынном шоссе. Стрелка спидометра поползла вверх — сто двадцать, сто сорок, сто шестьдесят. Не триста, конечно, но для городской трассы более чем. Музыка орала, мотор ревел, ветер свистел за окнами, и в этом хаосе звуков Олли на секунду почти поверил, что ему стало легче.              Почти.              Потому что на повороте, когда машина идеально вписалась в дугу, он вдруг поймал себя на мысли, что смотрит на трассу не как гонщик. Он смотрел на неё, как Кими смотрел на лёд. И от этого осознания стало только хуже. Олли сбросил скорость, свернул на обочину и заглушил мотор. Тишина вернулась — теперь уже добровольно, по его собственному выбору. Он откинулся на сиденье, закрыл глаза и позволил себе наконец не бежать.              Кими потерял друга. Потерял карьеру. Потерял ту искру, которая делала его катание уникальным. И при этом каждое утро выходил на лёд учить детей не бояться. А Олли просто боялся тишины. Боялся остаться наедине с мыслями, которые в этой тишине начинали звучать слишком громко.              — Ну и кто из нас больший трус? — спросил он у пустого салона.              Машина, разумеется, не ответила.       

***

      Встретился с Кими он намного раньше, чем на субботних показательных. Вечером того же дня, когда он впервые отвёз Марго на тренировку, девочка заявила во время ужина, что не просто хочет, а требует: до конца нахождения Оливера в их доме он будет отвозить её на тренировки.              За столом повисла тишина.              Родители Марго — брат Олли Томас и его жена Сара — переглянулись тем особенным взглядом, который бывает только у людей, проживших в браке около десяти лет. А затем синхронно посмотрели на дочь с лёгким осуждением.              — Марго, — начал Томас тоном, не предвещающим ничего хорошего, — нельзя заставлять людей. Дядя Олли приехал отдохнуть, а не в таксисты к тебе наниматься.              Но Марго уже повернула голову к Олли. И посмотрела на него такими жалостливыми глазами, с такой неподдельной детской мольбой, что он поперхнулся куском мяса, который пару секунд назад начал жевать. В этих глазах читалась целая вселенная страданий: «Я бедная маленькая девочка, которую никто не понимает, мои родители слишком заняты работой, а единственный родственник, способный оценить всю глубину моего таланта, сейчас откажется и разобьёт мне сердце навсегда-навсегда».              Олли закашлялся, хватая стакан воды.              — Ты же не против, да? — спросила Марго.              Это был даже не вопрос. Это был ультиматум, завёрнутый в обёртку из щенячьих глаз и невинного голоса. Олли ничего не оставалось, кроме как неуверенно кивнуть, всё ещё прокашливаясь.              — Чудесно! — Марго тут же перестала изображать трагедию и с довольным видом вернулась к своей тарелке, где мирно лежала нетронутая брокколи, которую она явно не собиралась есть. — Завтра в шесть утра, не опаздывай!              Сара вздохнула. Томас спрятал улыбку в стакане с виски.              — Олли, ты правда не обязан, — мягко сказал брат. — Мы можем подстроиться, я просто сегодня поздно с работы...              — Всё нормально, — перебил Олли, всё ещё чувствуя себя так, будто его только что переехали детским велосипедом. — Я справлюсь. Сколько там тренировка идёт? Два часа?              — Три, — поправила Марго, не поднимая головы. — И да, я буду кататься с тренером Кими. Ты же не против Кими?              Она стрельнула в него хитрым взглядом. Олли снова поперхнулся. На этот раз воздухом.              — С чего мне быть против?              — Ну мало ли, — пожала плечами Марго с пугающе взрослой интонацией. — Взрослые иногда странные. Могло не понравиться, как он смотрит.              — Кто тебя вообще учит таким разговорам? — вмешалась наконец Сара. — Марго, доедай брокколи.              — Она несъедобная, мам. Это овощное преступление.              — Марго.              — Ладно-ладно.              Олли наблюдал за этой сценой и вдруг поймал себя на мысли, что улыбается. Впервые за весь день — по-настоящему, без надрыва. Семейный хаос, детские манипуляции, вечные споры о брокколи — это было так нормально, так по-человечески, что на секунду затмило всё остальное.              — Шесть утра, значит, — повторил он, скорее для себя. — Ладно, мелкая. Договорились.              Марго подняла на него сияющие глаза.              — Ты лучший, дядь Оль. Я завтра буду самой быстрой на льду, обещаю.              — Ты и так самая быстрая, — фыркнула Сара. — Проблема в том, что ты быстрая везде, кроме своей комнаты, когда надо убрать игрушки.              — Это разные виды скорости, мам. Ты просто не понимаешь.              Олли рассмеялся — и в этом смехе впервые за день не было горечи.              Ну а то, что завтра снова увидит Кими... Это просто совпадение. Обычное стечение обстоятельств. С кем не бывает? Да и вообще, кто знает, что Марго сделает, если он не согласится? Может, начнёт душить его же подушкой среди ночи. Никто не знал, на что способны шестилетки. Семилетки. Восьмилетки. Любые летки с жалостливыми глазами и стальными нервами. Олли решил не рисковать.              — Я за руль завтра, так что никакого виски, — объявил он, поднимаясь из-за стола. — Пойду проветрюсь перед сном.              На самом деле ему просто хотелось выйти на улицу, вдохнуть холодного декабрьского воздуха и попытаться уговорить свой мозг не придавать значения завтрашней встрече. Но это оказалось сложнее, чем он думал. Он простоял на заднем дворе минут двадцать, глядя на звёзды и слушая тишину. Воздух обжигал лёгкие, мысли путались, и перед глазами всё время всплывало одно и то же: Кими на льду, Кими у бортика, Кими, говорящий «приходи».              Когда зубы начали выбивать дробь, Олли вернулся в дом, стараясь ступать как можно тише. Он юркнул под одеяло, закрыл глаза и приказал себе спать. Приказ не сработал. Он ворочался с боку на бок, взбивал подушку, считал овец, мысленно перебирал настройки своего болида — ничего не помогало. В голове навязчивым ритмом пульсировало: завтра, завтра, завтра.              В три часа ночи Олли сдался. Он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал себя полным идиотом. Последний раз он так нервничал перед своей первой гонкой в Формуле-1. Тогда у него тряслись руки, сердце колотилось где-то в горле, а в голове крутилась одна-единственная мысль: не облажайся. Сейчас ощущение было точно таким же.              — Ты рехнулся, Берман, — прошептал он в темноту. — Совсем рехнулся.              Но легче не стало. Он перевернулся на бок, потом на другой, потом снова на спину. За окном шумел ветер, где-то вдалеке лаяла собака, а в груди разрасталось странное, тёплое, совершенно неуместное волнение. В конце концов Олли задремал только под утро, когда за окном начало сереть. И в последней мысли перед сном, уже на грани яви и забытья, снова мелькнуло: Кими.              Утром его разбудил знакомый топот. Марго влетела в комнату, даже не постучавшись, и с разбегу запрыгнула на кровать.              — Вставай! — заорала она прямо в ухо. — Мы опоздаем!              Олли простонал, натягивая одеяло на голову.              — Марго, убью.              — Не убьёшь, я твоя любимая племянница! — беззаботно отозвалась девочка и стащила с него одеяло. — Давай быстрее! Кими ждёт!              Кими ждёт.              Олли открыл глаза и понял, что проиграл. Он проиграл в ту самую секунду, когда впервые увидел, как этот кудрявый итальянец парит надо льдом.              — Ладно, — вздохнул он, садясь на кровати и запуская пятерню в взлохмаченные волосы. — Ладно, мелкая. Пошли.              Марго радостно взвизгнула и умчалась в коридор, а Олли остался сидеть, глядя в окно на серое декабрьское утро. Что ж, Берман. Гонка начинается.              Он натянул на себя первый попавшийся свитер и джинсы, предварительно залив в термокружку свежий кофе. Живительный напиток — вот правда. Без него он сегодня просто не выживет. Марго уже стояла в коридоре одетая и обутая. Спортивная кофта была застёгнута так высоко, что половина лица скрылась за воротником, оставляя на виду только горящие нетерпением глаза и смешную чёлку. На одном её плече висели коньки, на втором — лямка школьного рюкзака с блёстками, которые предательски поблёскивали даже в полумраке прихожей.              — Олли, ты опять копаешься! — голос прозвучал глухо из-за ворота, но возмущение чувствовалось отчётливо.              — Я уже бегу, — соврал Олли, делая большой глоток обжигающего кофе и морщась. — Между прочим, некоторые люди в моём положении должны спать до обеда. Это называется «зимний перерыв».              — Вот и перерывайся в машине, — парировала Марго и, ловко перехватив коньки, первой выскользнула за дверь.              Олли только вздохнул, нашаривая ключи от машины и чувствуя, как внутри снова разрастается то самое дурацкое предвкушение. Он даже не пытался его заглушить — бесполезно.              — Поехали, мелкая, — пробормотал он, выходя в холодное лондонское утро. — Поехали смотреть на твоего Кими.              Олли скрыл где-то глубоко внутри, что каждая клеточка его тела ждала этой встречи. Что-то необъяснимо манило его к этим глазам со вселенской печалью и кудрям, обрамляющим чужое лицо. Он был беспросветным болваном — и не имел ни капли сожаления о предстоящей встрече. Ему хотелось просто поговорить. Узнать этого фигуриста ещё сильнее. Понять, что прячется за его спокойствием, за этой бронёй, за привычкой гладить бортик так, будто это единственное живое существо, которое его никогда не предаст.              Мотор гудел ровно и убаюкивающе, лёгкая музыка разносилась по салону, создавая иллюзию спокойствия. Олли вёл машину на автопилоте, погружённый в свои раздумья, и лишь краем сознания отмечал повороты и светофоры. Марго на заднем сиденье возилась с коньками и что-то напевала себе под нос — кажется, ту самую песню Леди Гаги, под которую Кими катался в прошлый раз. Олли поймал себя на том, что узнал мелодию. И что внутри при этом приятно кольнуло.              — Дядь Оль, — голос Марго вырвал его из мыслей, — а ты правда в субботу придёшь? Кими спрашивал, когда папа дал мне поговорить с ним по телефону вчера о тренировке.              Олли чуть крепче сжал руль.              — Спрашивал?              — Ага. — Марго беззаботно болтала ногами, глядя в окно. — Сказал: «Твой дядя придёт?». А я сказала, что ты обещал. Ты же придёшь?              — Приду, — ответил Олли, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и совершенно неуместное.              — Хорошо. — Марго кивнула сама себе, удовлетворённая ответом. — А то Кими иногда грустный. А когда ты с ним говорил, он вроде не грустный был. Почти.              Олли не нашёлся, что ответить. Он просто смотрел на дорогу и думал о том, что эта шестилетняя бестия видит гораздо больше, чем положено в её возрасте. Каток показался из-за поворота слишком быстро — или это время пролетело незаметно? Олли припарковался, заглушил мотор и на секунду задержался в машине, глядя на знакомую дверь.              — Ты чего? — Марго уже выскочила и теперь нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. — Боишься?              — Нет, — усмехнулся Олли. — Не боюсь.              Он вышел из машины, вдохнул холодный воздух и поймал себя на том, что улыбается. Совсем рехнулся, Берман. Совсем. Внутри помещения было ещё холоднее, чем на улице — в который раз Олли поблагодарил себя за то, что прихватил горячий кофе с собой. Выдержать три часа в этой ледяной коробке без возможности нормально поездить — то ещё испытание.              Марго уже умчалась в раздевалку, оставив его одного у входа. Олли медленно побрёл к знакомому месту у бортика, грея ладони о тёплую кружку и старательно делая вид, что он здесь просто так. Просто подождать. Просто посмотреть. Ничего особенного. Где-то там, в самой глуби крытого катка, Олли услышал лязг лезвий о лёд и старую, уже давно забытую песню Кэти Перри. Звук разносился под сводами, создавая странную, почти магическую атмосферу.              Кими в привычной манере готовился к тренировке, пробуя лёд. Олли смотрел, как парень вырисовывал фигуры, катился спиной вперёд, ускоряя темп. Длинные кудри лезли Кими в глаза, но на лице была лёгкая улыбка — такая непривычная, такая редкая, что Олли замер, боясь спугнуть этот момент. В прошлый раз он видел Кими серьёзным, сосредоточенным, почти суровым. А сейчас — сейчас тот просто наслаждался движением. Лёд слушался его, как послушный болид слушается гонщика на идеальной трассе. Каждое движение было плавным, текучим, завораживающим.              Олли сделал глоток кофе и чуть не обжёгся — забыл, что напиток горячий. Потому что не мог оторвать глаз от того, как кудри разлетались при каждом повороте, как улыбка делала Кими почти беззащитным, почти тем самым парнем с фотографий в интернете. Музыка стихла. Кими затормозил, подняв облачко ледяной крошки, и только тогда заметил Олли. Улыбка не исчезла — стала чуть тише, чуть спокойнее, но осталась.              — Рано, — сказал Кими, подъезжая к бортику. Голос звучал легко, без обычной сдержанности. — Марго ещё переодевается.              — Я знаю, — ответил Олли и вдруг понял, что глупо улыбается в ответ. — Просто… кофе захотелось выпить здесь. Атмосфера, знаешь, располагает.              Кими моргнул, а потом коротко рассмеялся — искренне, открыто, совсем не так, как в прошлый раз.              — Атмосфера, — повторил он. — В морозилке.              — Лёд не тает, — пожал плечами Олли, цитируя сам себя. — А кофе греет.              Кими посмотрел на него долгим взглядом — и в этом взгляде не было прежней настороженности. Было что-то новое. Что-то, от чего у Олли внутри всё перевернулось.              — Ты странный, — сказал Кими просто. И улыбнулся снова.              — Я гонщик, — поправил Олли. — Это почти одно и то же.              Кими хмыкнул, оттолкнулся от бортика и плавно уехал назад, не сводя с Олли глаз.              — Смотри своё шоу, гонщик, — крикнул он уже на ходу. — Я пока разомнусь.              И Олли смотрел. Потому что не смотреть было невозможно. Кими включил новую песню, разогнался и сделал прыжок, махнув правой ногой. Кажется, это был сальхов. Олли зачем-то углубился во все эти элементы прошлой ночью, пока ворочался и не мог уснуть — листал статьи, смотрел видео, пытался запомнить названия. Для чего? Сам не знал. Просто хотелось понимать, о чём они говорят с Кими. Понимать, что тот делает на льду с такой пугающей лёгкостью.              Приземление вышло идеальным — Кими даже не пошатнулся, просто поехал дальше, будто прыжок был разминкой, а не элементом, от которого у нормальных людей захватывает дух. Олли выдохнул. Он даже не заметил, что задержал дыхание. Марго вылетела из раздевалки и застыла на месте. Девочка сначала посмотрелась на Кими, потом перевела взгляд на Олли — и усмехнулась так, что ей бы впору в школе шпионов преподавать, а не на лёд выходить.              — Дядь Оль, — протянула она, подходя ближе. — Ты только подбородок подбери с пола.              — Чего? — Олли оторвал взгляд от фигуриста и посмотрел на племянницу, которая уж слишком хитро улыбалась. Настолько хитро, что это было почти неприлично для шести лет.              — Слюни скоро у тебя потекут, если продолжишь в таком же духе, — беззаботно сообщила Марго и, не дожидаясь реакции, начала возиться со шнурками на коньках.              Олли открыл рот. Закрыл. Снова открыл.              — Я всё не могу понять, кто тебя научил таким мыслям и фразам, — выдавил он наконец.              — Телевизор, — пожала плечами Марго, даже не поднимая головы. — И мама с папой. Они думают, я не понимаю, когда они разговаривают. А я всё понимаю.              — Господи, — простонал Олли, пряча лицо в ладонях. — Томас меня убьёт.              — Не убьёт, — отмахнулась девочка. — Ты же мой любимый дядя. И потом, — она подняла голову и посмотрела на него с прищуром, — я же вижу, как ты на него смотришь. Прямо как мама на папу, когда он приходит с работы и приносит цветы.              — Марго!              — Что? Я правду говорю.              На льду музыка стихла. Кими плавно затормозил, оглянулся на них и, заметив Марго, помахал рукой.              — Марго! На лёд! — крикнул он. — Разминка уже закончилась, мы начинаем!              Девочка ловко зашнуровала последние крючки, вскочила и, прежде чем выбежать на лёд, обернулась к Олли.              — Только не отвлекай его сильно, ладно? — сказала она с убийственно серьёзным выражением лица. — А то он потом строгий, и я боюсь, когда он строгий.              И умчалась, оставляя Олли в полном смятении у бортика. Олли смотрел, как Марго выезжает на лёд, как Кими что-то говорит ей, как они вместе начинают разминку — и чувствовал, что щёки горят. Он, блин, покраснел. В тридцать лет. Из-за слов шестилетней девчонки.              Это конец, Берман. Полный конец.              Он сделал большой глоток кофе — кофе уже остыл, но это было даже лучше. Хотя бы что-то в этом мире оставалось неизменным. На льду Кими поправлял Марго осанку, касаясь её плеч, и Олли снова поймал себя на том, что смотрит. Просто смотрит. Потому что не смотреть было невозможно.              — Чёрт, — прошептал он в пустоту.              Рядом никого не было, чтобы ответить. Но где-то в глубине души Олли знал: этот поезд уже ушёл. И обратного билета нет. Он повяз в пучине чего-то странного и непонятного, что заставляло с замиранием сердца наблюдать за Кими, который был грациозен в каждом своём действии. Каждое движение — отточенное, плавное, текучее. Каждый взгляд — будто случайный, но каждый раз находящий именно его, Олли, у бортика.              Бесполезно бороться. Он уже проиграл.              — Дядя Олли! — окрикнула его племянница где-то через полтора часа тренировки, выводя из размышлений.              Олли моргнул, прогоняя наваждение. Марго стояла у бортика, уперев руки в боки, и смотрела на него с выражением, которое не предвещало ничего хорошего.              — Поднимайся с трибун! — скомандовала она.              — Зачем? — с неким подозрением поинтересовался мужчина, инстинктивно вжимаясь в скамейку. — Вы заканчиваете раньше?              — Лучше, — раздалось откуда-то слева.              Кими подъехал под руку с Марго к бортику и опёрся на него локтями. В его глазах плясали бесенята — опасные такие, чертовски привлекательные бесенята, от которых у Олли внутри всё переворачивалось.              — Ты тоже выходишь на лёд, — объявил Кими тоном, не терпящим возражений.              Олли замер.              Кими заговорщицки посмотрел на ученицу, Марго согласно хохотнула — и этот дуэт выглядел настолько слаженным, что Олли внезапно осознал: они это обсуждали. Они это планировали. Пока он тут любовался кудряшками и сальховами, эти двое строили коварные планы.Что он успел пропустить за это время? И почему у него такое плохое предчувствие?              — Но я не умею кататься! — выпалил Олли, вскидывая руки в защитном жесте. Он даже на коньках-то стоял последний раз лет в десять, и то не факт, что это можно было назвать катанием.              — Я знаю, — приторно-сладко сказал Кими и наклонил голову набок. Кудри упали на глаза, делая его похожим на ангела. Очень опасного ангела. — Именно поэтому ты выходишь на лёд.              — Логика где? — Олли обвёл руками пространство, пытаясь воззвать к здравому смыслу. — Где здесь логика?!              — Мы с Кими поспорили, — вмешалась Марго, сияя как начищенный медный таз. — Я сказала, что ты откажешься. А Кими сказал, что ты согласишься. Если я выиграю — он купит мне мороженое после показательных. Если ты согласишься — мороженое покупаю на карманные я.              Олли уставился на племянницу. Потом перевёл взгляд на Кими. Потом снова на племянницу.              — Вы спорили на меня? — уточнил он голосом, в котором зазвенели опасные нотки. — На мороженое?              — Ну да, — беззаботно подтвердила Марго. — А что?              — А то, что я...              — Оливер, — перебил Кими, и в его голосе проскользнуло что-то такое, от чего Олли мгновенно заткнулся. — Ты боишься?              Олли посмотрел в эти тёмные глаза, в которых плескалась смесь вызова и любопытства, и понял, что попал.              — Я не боюсь, — ответил он автоматически. Рефлекс гонщика — никогда не признавать страх.              — Тогда выходи, — Кими улыбнулся — открыто, почти озорно. — Я научу.              Марго рядом захлопала в ладоши.              — Он согласился! Кими, ты должен мне мороженое!              — Спор был о том, согласится ли он, — напомнил Кими, не сводя глаз с Олли. — Он согласился. Значит, мороженое покупаешь ты, Марго.              Девочка надула губы, но спорить не стала — видимо, уважала договорённости. А Олли понял, что отступать некуда. Он обречённо посмотрел на свои кроссовки, потом на лёд, потом снова на Кими.              — У меня даже коньков нет.              — Найдём, — отрезал Кими. — В прокате. Идём.              Он оттолкнулся от бортика и подал Олли руку. Ладонь — прохладная, сухая, с мозолями от ботинок — протянулась через разделяющую их преграду.              — Ну? — спросил Кими тихо. — Рискнёшь, гонщик?              Олли посмотрел на эту руку. Потом в глаза Кими. Бесполезно бороться.              — Чёрт с тобой, — выдохнул он и взял протянутую ладонь. — Но если я убьюсь, ты будешь объяснять моему брату, почему его дочь теперь без дяди.              — Договорились, — серьёзно кивнул Кими, но в уголках рта пряталась улыбка. — Я хорошо умею объяснять.              Олли позволил увести себя в сторону проката, чувствуя, как холодный воздух катка смешивается с жаром, разливающимся по телу от одного только прикосновения.              «Что я творю?», — мелькнула где-то на задворках сознания паническая мысль. Но ответа не было. Был только Кими, ведущий его за руку, и предвкушение чего-то совершенно безумного.              Кими стоял у проката и своим взглядом эксперта исследовал имеющиеся коньки. Он разглядывал шнуровку, оценивал жёсткость ботинок, примерялся взглядом к размерам — и то и дело кидал косые взгляды-усмешки в сторону Олли. Тот стоял как столб. Руки по швам, в глазах — неподдельный ужас человека, который добровольно собрался шагнуть в неизвестность. Антонелли это явно забавляло. Он напевал незатейливую мелодию, кажется, что-то итальянское, и едва сдерживал улыбку.              Олли чувствовал себя полным идиотом. Он гонял болиды, где скорость зашкаливает за триста, где цена ошибки — жизнь, а тут трясётся перед каким-то куском льда и парой коньков. Смех, да и только. Кими резко развернулся и уверенно сунул гонщику пару чёрных коньков. Олли машинально их поймал и уставился на них с таким выражением, будто это была не обувь, а боевая граната.              Это какое-то сумасшествие.              — Сможешь сам зашнуроваться? — спросил Кими, и, получив неуверенный кивок, отошёл в сторону, опираясь спиной о стену и скрещивая руки на груди.              Олли присел на скамейку, положил конёк на колено и… замер. Шнурки выглядели угрожающе. Их было много. Они переплетались. И вообще, в его кроссовках всё было проще — сунул ногу, затянул, побежал. А тут… Первые пять минут прошли в мучительных попытках понять, с какого конца начинать. Пальцы не слушались, шнурки путались, а Кими молча наблюдал за этим спектаклем с выражением лица, которое становилось всё более и более красноречивым.              — Да чтоб тебя, — прошептал Олли, когда шнурок снова выскользнул из рук.              Кими молчал. Но его молчание было громче любых слов. Ещё через минуту Олли предпринял новую попытку, но результат оказался тем же — криво, косо и явно неправильно. Краем глаза он видел, как Кими прикрыл рот ладонью, пряча улыбку. Марго где-то на льду делала круги, но то и дело подъезжала поближе, чтобы поглазеть на дядины мучения.              — Боже, — не выдержал наконец Кими. — Здесь же нет ничего сложного!              Он оттолкнулся от стены и в три шага оказался рядом. Олли только моргнуть успел, как Кими уже сидел на корточках перед ним, ловкими привычными движениями распутывая то, что Олли создал с таким трудом.              — Смотри, — Кими говорил спокойно, почти назидательно, но в голосе проскальзывали смешинки. — Язычок сначала расправляем. Потом шнурок идёт снизу вверх, перекрещиваем, но не перетягиваем. Нога должна дышать, но ботинок должен сидеть плотно. Понял?              Олли смотрел не на шнурки. Он смотрел на то, как длинные пальцы Кими порхают над его ногой, как кудри падают на лицо, как сосредоточенно сведены брови. И чувствовал, что щёки предательски теплеют.              Какой стыд!              — Я… — голос Олли предательски сел. Он откашлялся. — Я понял.              Кими поднял голову и встретился с ним взглядом. Слишком близко. Слишком пронзительно.              — Правда понял? — тихо спросил он.              — Нет, — честно признался Олли.              Кими улыбнулся — той самой редкой, тёплой улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось.              — Тогда молчи и учись, — сказал он и вернулся к шнуровке.              Олли молчал. И учился. Но не шнуровать коньки. Он изучал Кими. Где-то он читал или слышал: если хочешь что-то узнать о человеке, посмотри на него в естественной среде. Для фигуриста этой средой был лёд — и всё, что с ним связано. Но сейчас, сидя на корточках перед чужими коньками, возясь с чужими шнурками, Кими был так же естественен, как и на льду. Может, даже больше.              Он не играл роль строгого тренера. Не прятался за броню. Он просто делал то, что умел лучше всего — заботился. Пусть даже объект заботы был взрослым мужиком, который минуту назад опозорился со шнурками. В каждом движении Кими сквозила привычная уверенность. Пальцы помнили эти узлы с детства, лодыжки проверяли на автомате, а лёгкая улыбка говорила о том, что происходящее его искренне забавляет. Но не насмешливо — тепло. Так, как улыбаются непослушным, но любимым ученикам.              — Вроде нога зафиксирована, — Кими пощупал чужие лодыжки, проверяя, точно ли всё крепко. Ладонь задержалась на секунду дольше, чем требовалось — или Олли просто показалось? — потом исчезла.              Кими поднялся, отряхнул колени и протянул руку, помогая Олли встать. Тот принял помощь, хотя вполне мог справиться сам. Просто не хотел отказываться от прикосновения.              — Пойдём, горе-ученик, — объявил Кими тоном, не терпящим возражений, и кивнул в сторону бортика. — Лёд не ждёт.              Олли сделал шаг и чуть не рухнул сразу. Коньки ощущались совершенно иначе, чем обычная обувь. Ноги разъезжались, равновесие стремилось покинуть его навсегда, а до льда было ещё метров пять.              — Держись за бортик, — скомандовал Кими, не скрывая улыбки. — И не дёргайся. Ты как новорождённый оленёнок.              — Я тебе покажу оленёнка, — проворчал Олли, вцепляясь в деревянный край мёртвой хваткой.              Со стороны льда донёсся знакомый смех. Марго подъехала поближе, сложилась пополам, глядя на дядины мучения.              — Олли, ты смешной! — закричала она. — Кими, можно я его сниму на телефон? Мама не поверит!              — Не смей! — рявкнул Олли, но было поздно — Марго уже доставала телефон из-за пазухи.              Кими наблюдал за этой сценой, и на его лице сияла такая улыбка, какой Олли ещё не видел. Открытая. Счастливая. Почти беззащитная. И ради этой улыбки можно было и оленёнком побыть, и опозориться на весь интернет.              — Давай, — Кими протянул руку, предлагая опору. — Первый шаг всегда самый страшный. Я поймаю, если упадёшь.              Олли посмотрел на протянутую ладонь. Потом в глаза Кими. И шагнул. Навстречу льду. Навстречу падению. Навстречу чему-то новому, что пугало сильнее, чем любые гоночные трассы. Ноги поехали в разные стороны.              — Твою ж... — только и успел выдохнуть Олли, прежде чем рухнуть прямо в объятия Кими, который, конечно же, оказался рядом.              — Поймал, — тихо сказал Кими, и его дыхание коснулось щеки Олли.              «Поймал», — эхом отозвалось в голове.              И Олли понял, что падать — не страшно. Страшно, когда некому ловить. Сейчас, стоя на льду (пусть и при поддержке Кими), он наконец осознал, о чём говорил тренер вчера. Лёд не прощает ошибок — это правда. Но ещё он понял другое: когда рядом есть кто-то, кто поймает, ошибки становятся просто шагами. Неуклюжими, смешными, но шагами вперёд.              Антонелли тряхнул головой, отбрасывая кудри с лица, и усмехнулся. В его карих глазах блеснуло что-то такое, от чего кровь снова прилила к телу Олли с удвоенной силой. Что это было? Удовольствие от его беспомощности? Или что-то другое? Что-то, о чём думать было страшнее, чем падать на этом чёртовом льду? Берман выглядел нелепо — он знал это. Чувствовал, как по спине под тёплым свитером катится пот, хотя они стояли на месте всего пару минут. Он вспотел больше, чем во время гонок в жарких странах, где температура зашкаливает за тридцать, а организм работает на пределе. Там был понятный стресс. Здесь — совершенно иной.              — Ты как? — спросил Кими, чуть отстраняясь, но не убирая рук полностью. — Стоишь?              — Стою, — выдохнул Олли и тут же почувствовал, как нога предательски поехала в сторону. — Стоял.              Кими снова поймал его, и на этот раз смех был уже совсем рядом.              — Расслабь колени, — посоветовал он терпеливо. — Ты зажат как пружина. Лёд чувствует напряжение, он не любит, когда его боятся.              — Я не боюсь, — автоматически возразил Олли.              — Врёшь, — спокойно парировал Кими. — Но ничего. Научу.              Где-то сбоку раздался шум — Марго нарезала круги вокруг них, демонстрируя своё превосходство. Вот же ж зараза…              — Кими, а можно я его толкну? — крикнула она, сверкая глазами. — Чтобы быстрее учился!              — Нельзя, — ответил Кими, не оборачиваясь. — Кататься будем по инструкции. Без самодеятельности.              Марго надула губы, но спорить не стала — умная девочка, понимала, с кем можно пререкаться, а с кем нет. Олли же смотрел только на Кими. На то, как тот поправляет хват, как объясняет, куда поставить ногу, как терпеливо ждёт, когда ученик перестанет дрожать.              — Давай попробуем проехать немного, — предложил Кими. — Я рядом. Просто оттолкнись и дай мне вести.              — А если упаду?              — Упадёшь — подниму, — пожал плечами Кими, будто это было самым очевидным в мире. — Я же здесь.              Олли сглотнул и кивнул. Они оттолкнулись — точнее, оттолкнулся Кими, а Олли просто поехал за ним, вцепившись в его руку мёртвой хваткой. Лёд скользил под ногами, мир покачивался, но Кими держал крепко. Уверенно. Так, будто делал это всю жизнь — учить взрослых неуклюжих мужчин не бояться.              И Олли вдруг понял, что не боится. Совсем. Даже когда нога снова поехала, даже когда пришлось вцепиться в Кими обеими руками, прижимаясь к нему в попытке удержать равновесие. Страха не было. Было только это — близость, тепло, запах кофе и ещё чего-то неуловимого, что было только Кими.              — Осторожнее, — выдохнул Кими, но не отодвинулся.              — Стараюсь, — прошептал Олли в ответ.        Где-то на заднем плане Марго закатывала глаза и что-то бубнила про "взрослых, которые ведут себя хуже детей". Но они не слышали. Лёд прощал ошибки. Сегодня — точно прощал.

***

      Теперь в обязанности Оливера входило возить племянницу на тренировки каждый божий день. Он, конечно, жаловался, что вообще-то должен отдыхать во время перерыва, но чаша весов с Кими на ней — однозначно перевешивала. Причём перевешивала так сильно, что Олли просыпался в шесть утра без будильника и даже находил в себе силы улыбаться этому факту.              Сегодня же у Марго показательные.              Девочка всё утро подготовки кусала губы и не могла усидеть на месте из-за переполняющей её тревоги. Она металась по комнате, перепроверяла сумку с костюмом раз десять, то затягивала волосы в тугой хвост, то распускала обратно. Сара уже махнула рукой, Томас спрятался за чашкой кофе и делал вид, что очень занят рабочими отчётами. Олли усмехнулся, наблюдая за этим спектаклем.              В свой первый гоночный год он чувствовал себя точно так же. Первый заезд в Формуле-1 для каждого пилота — самый запоминающийся и самый тревожный момент в карьере. Сердце колотится где-то в горле, ладони потеют, мысли скачут, а внутри всё сжимается от одного только вида трассы. Он помнил это чувство так отчётливо, будто это было вчера.              — Марго, — позвал он, когда девочка в очередной раз пролетела мимо дивана. — Иди сюда.              Она подошла, настороженно глядя на дядю.              — Что?              — Сядь.              Марго села, но нога её тут же принялась отбивать дробь по полу.              — Смотри на меня, — Олли развернул её за плечи. — Видишь этого дядю? Красивого, успешного, знаменитого?              — Самовлюблённого, — фыркнула Марго, но в глазах заплясали смешинки.              — Это тоже, — согласился Олли. — Так вот, этот дядя в свой первый заезд чуть не заглох на старте. Представляешь? Весь мир смотрит, камеры нацелены, а я сижу и думаю: «Господи, какая кнопка запускает двигатель?».              Марго хихикнула.              — Не ври.              — Честное слово! — Олли приложил руку к сердцу. — Механики потом неделю надо мной смеялись. А знаешь, что я понял?              — Что?              — Что волноваться — нормально. Страх — это не враг. Это топливо. Если ты боишься, значит, тебе не всё равно. Значит, ты хочешь сделать хорошо. И когда ты выходишь на старт — или на лёд, — этот страх превращается в энергию. Главное — не дать ему себя съесть.              Марго задумалась, грызя губу.              — А если я упаду?              — Упадёшь — встанешь, — пожал плечами Олли. — Я вон в первом повороте чуть в стену не влетел. Встал же. Поехал дальше. И ты встанешь. А если будет больно — мы с твоим Кими принесём тебе столько мороженого, сколько влезет. Договорились?              Марго посмотрела на него долгим взглядом, а потом неожиданно крепко обняла.              — Ты классный, дядь Оль.              — Знаю, — он потрепал её по макушке. — А теперь собирайся. Нам ещё твоего тренера везти.              — Кими? — Марго отстранилась, удивлённо моргая. — Он разве не сам?              — Сказал, что у него какие-то проблемы с машиной. Попросил захватить.              Олли старался говорить буднично, но внутри всё пело. Ещё полчаса в машине с Кими. Только он, Кими и Марго, которая, скорее всего, уснёт по дороге. Полчаса разговора. Или молчания. Неважно. Главное — рядом. Марго прищурилась с таким выражением, от которого Олли захотелось провалиться сквозь землю.              — Ага, — протянула она многозначительно. — Проблемы с машиной. Конечно.              — Марго!              — Я ничего не говорю, — она подняла руки в примирительном жесте, но улыбка у неё была та ещё. — Я просто рада, что ты нас подвезешь. Правда-правда.              — Бесишь, — беззлобно буркнул Олли.              — Любишь, — парировала Марго и умчалась дособираться.              Олли остался сидеть на диване, глядя в окно и чувствуя, как внутри разливается то самое предстартовое волнение. Только теперь он волновался не за себя. И не за Марго. Он волновался за возможность снова увидеть Кими. Поговорить. Улыбнуться. Поймать тот самый взгляд, от которого сердце пропускает оборот.              Господи, Берман, — подумал он. — Влип ты по-крупному.              И даже не пытался себя переубедить. С мыслями о возможной симпатии к профессиональному фигуристу он смирился как-то слишком быстро. Также быстро как понял, что чувствует к Кими что-то необъяснимо большое и легкое. Через пару минут Олли стоял в коридоре, ожидая Марго, которая волнительно перепроверяла свои вещи. Когда они всё же вышли на улицу и сели в машину, Олли перепроверил адрес, который скинул тренер племянницы где-то полчаса назад.              И даже не пытался себя переубедить. С мыслями о возможной симпатии к профессиональному фигуристу он смирился как-то слишком быстро. Наверное, это что-то говорило о глубине чувств — или о степени отчаяния, но Олли решил не копать. Так же быстро, как понял, что чувствует к Кими что-то необъяснимо большое и лёгкое. Что-то, от чего внутри разливается тепло, а губы сами собой растягиваются в улыбку, стоит только вспомнить тёмные глаза и вечно растрёпанные кудри.              С этим чувством было... хорошо. И пугающе одновременно.              Через пару минут Олли стоял в коридоре, ожидая Марго, которая в сотый раз перепроверяла свои вещи. Сумка с костюмом, запасные колготки, резинки для волос, вода, коньки — кажется, она готова штурмовать не только лёд, но и небольшую армию.              — Всё взяла? — на всякий случай спросил Олли.              — Если я что-то забыла, Кими меня убьёт, — трагическим тоном ответила Марго. — Он говорил, что показательные — это как экзамен. А на экзамен нельзя приходить безоружным.              — Безоружной, — машинально поправил Олли.              — Тем более. Пошли уже. А то опоздаем, и он убьёт нас обоих.              Они вышли на улицу, и декабрьский воздух привычно обжёг лёгкие. Марго забралась на заднее сиденье, прижимая к себе сумку с костюмом как величайшую ценность. Олли сел за руль, завёл мотор и потянулся за телефоном, чтобы перепроверить адрес, который скинул тренер племянницы где-то полчаса назад. Улица, дом, район — всё выглядело обычно. Ничего особенного.              — А где живёт Кими? — спросил он, скорее чтобы нарушить тишину, чем из реального любопытства.              — Недалеко от катка, — пожала плечами Марго, возясь с ремнём безопасности. — Я там была пару раз, когда его машина ломалась. У него дома очень чисто. И пахнет вкусно.              — Чем пахнет?              — Ну... — Марго задумалась. — Корицей. И ещё чем-то таким... итальянским. Как в той пиццерии, куда мы ходили летом.              Олли усмехнулся. Итальянским, значит. Звучало как Кими. Он вбил адрес в навигатор и выехал со двора. Сердце привычно ёкнуло в предвкушении — и Олли перестал с этим бороться. Пункт назначения находился в пятнадцати минутах езды. Район был тихим, спальным, с невысокими домиками и аккуратными палисадниками. Олли припарковался у нужного дома — двухэтажного, с красной черепичной крышей и маленьким двориком.              — Я схожу за ним? — спросила Марго, уже дёргая ручку двери.              — Сиди, — остановил её Олли. — Я сам.              Он вышел из машины, поправил куртку и вдруг поймал себя на том, что нервничает. Глупо. Он просто идёт позвать человека, которого видит почти каждый день. Ничего особенного. Ничего.              Дверь открылась раньше, чем он успел нажать звонок. Кими стоял на пороге — в обычных джинсах, тёплом свитере, с немного растрёпанными после душа волосами и чашкой кофе в руках. Домашний. Расслабленный. Такой, каким Олли его ещё не видел.              — Привет, — сказал Кими, и в его голосе послышались тёплые нотки. — Я как раз собирался выходить.              — Я... — Олли запнулся, забыв, что хотел сказать. — Мы приехали. За тобой.              — Вижу, — Кими улыбнулся — той самой редкой улыбкой, от которой у Олли подкашивались колени. — Зайдёшь? Я только сумку заберу.       Олли хотел отказаться. Правда хотел. Но вместо этого кивнул и шагнул через порог. Внутри и правда пахло корицей. И чем-то ещё — тем самым «итальянским», о котором говорила Марго. Уютно, тепло, по-домашнему.              — Проходи, — Кими махнул рукой в сторону гостиной. — Я быстро.              Олли прошёл и замер, рассматривая обстановку. Полки с книгами, фотографии в рамках, на одной из которых он узнал Кими и того самого Маттео, обнимающихся после какой-то победы. На другой — Кими совсем маленький, с огромными глазами и смешной стрижкой, стоящий на льду впервые.              — Это я в пять лет, — раздалось из-за спины. Олли даже не услышал, как Кими подошёл. — Уродливый, да?              — Нет, — ответил Олли, не оборачиваясь. — Милый.              Повисла пауза. Слишком длинная. Слишком напряжённая.              — Спасибо, — тихо сказал Кими. — Что заехал.              Олли наконец обернулся. Кими стоял совсем рядом, с сумкой через плечо, и смотрел на него всё с той же улыбкой.              — Всегда пожалуйста, — ответил Олли, чувствуя, что говорит не только про сегодня.              В машине их ждала Марго, которая при виде входящих многозначительно закатила глаза, но промолчала. На удивление — промолчала. Всю дорогу до катка Олли ловил себя на том, что смотрит на Кими в зеркало заднего вида. А Кими ловил его взгляд и улыбался. Может, это и есть то самое чувство, которое не нужно объяснять. Которое просто есть.              До катка было ехать не так долго, но и этого казалось достаточно. Каждую секунду хотелось растянуть, законсервировать, спрятать в копилку памяти. Олли поймал себя на мысли, что запоминает всё: как свет падает на лицо Кими, как тот поправляет выбившуюся прядь, как тихо напевает что-то под нос — кажется, опять на итальянском.              Олли вышел из машины, помог вытащить все нужные вещи Марго, которые оказались слишком уж тяжёлыми для шестилетней девочки. Сколько всего она туда напихала? Запасные коньки? Набор для выживания? Девочка неуверенно теребила свои рукава, пока Кими, который шёл рядом с ученицей, говорил ей что-то ободряющее. Как Марго его понимала — непонятно, потому что это была привычная смесь английского и итальянского, перемешанных в таких пропорциях, что ухо обычного человека завязывалось узлом. Но Марго кивала, иногда вставляла короткие фразы и даже пару раз ответила по-итальянски — кажется, "si" и "capisco".              Олли усмехнулся, потому что видимо его брат такими темпами не только отдал дочь в спорт, но и нанял своеобразного репетитора по итальянскому. Бесплатного. И очень симпатичного.              На катке было много народа. Олли даже удивился — он как-то не ожидал, что детские показательные соберут столько зрителей. Куча людей пришла поддержать своих фигуристов. Родители, бабушки, дедушки, друзья — трибуны постепенно заполнялись, воздух наполнялся гулом голосов и предвкушением. Марго побелела.              — Олли, — прошептала она, вцепившись в его руку мёртвой хваткой. — Там... там люди.              — Люди, — согласился Олли. — Обычные люди. С руками, ногами, некоторые даже с цветами.              — Много людей.              — Марго, — Кими присел перед ней на корточки, заставляя посмотреть себе в глаза. — Ты выходишь на лёд. Твой лёд. Ты каталась здесь сотни раз. Просто сейчас на тебя будут смотреть. Но смотреть — не страшно. Страшно — не выйти.              Девочка шмыгнула носом.              — А если я упаду?              — Упадёшь, — спокойно сказал Кими. — И встанешь. И поедешь дальше. Потому что ты — Марго. Ты сильнее, чем думаешь.              Олли смотрел на это и чувствовал, как внутри разрастается что-то тёплое. Кими был не просто тренером. Он был кем-то большим. Наставником. Другом. Тем, кто верит.              — А ты будешь смотреть? — спросила Марго у Олли.              — Я буду смотреть, — пообещал он. — И если надо — орать громче всех. У меня опыт, я на гонках так ору, что механики глохнут.              Марго хихикнула, напряжение чуть отпустило.              — Ладно, — выдохнула она. — Я пошла переодеваться.              И умчалась в раздевалку, волоча за собой неподъёмную сумку.              Кими проводил её взглядом, а потом повернулся к Олли. В глазах плясали смешинки.              — Громче всех, значит?              — А ты сомневался? — Олли приподнял бровь. — Я, между прочим, очень громкий, когда надо.              — Заметил, — улыбнулся Кими. — Пойдём, место займём. А то все лучшие разберут.              Они поднялись на трибуну, нашли места у самого бортика — Кими сказал, что отсюда лучше всего видно. Олли не возражал. Вообще, он сейчас вряд ли бы возражал против чего угодно, лишь бы оставаться рядом. Народу всё прибывало. Кто-то узнавал Кими, подходил поздороваться, перекинуться парой слов. Олли наблюдал за ним со стороны — расслабленного, приветливого, но держащего дистанцию. Того самого Кими, который был вежлив со всеми, но близко никого не подпускал.              Кроме него. Олли поймал себя на этой мысли и чуть не поперхнулся воздухом.              — Воды? — тут же спросил Кими, протягивая бутылку.              — А? Нет, я... — Олли мотнул головой. — Всё нормально.              Кими посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул и снова уставился на лёд, где уже начинали разминаться младшие группы.              — Волнуешься за неё? — спросил он тихо.              — За Марго? — Олли задумался. — Наверное. А ты?              — Всегда, — просто ответил Кими. — За каждого. Даже когда знаешь, что они справятся. Это, наверное, часть работы.              — Часть тебя, — поправил Олли.              Кими повернул голову и посмотрел на него с каким-то новым выражением. Удивлённым. Тёплым.              — Может быть, — согласился он.              Где-то вдалеке объявили начало. Первые участники выходили на лёд, зрители захлопали. Атмосфера накалялась, но Олли вдруг стало всё равно на выступления. Он смотрел на Кими. И этого было достаточно.              Профиль фигуриста в свете софитов казался вырезанным из мрамора — точеный, красивый, но живой. Кими следил за каждым выходящим на лёд ребёнком с таким вниманием, будто от этого зависела его жизнь. Иногда он чуть заметно кивал, иногда морщился, когда кто-то ошибался, иногда беззвучно шевелил губами, подсказывая. Олли поймал себя на мысли, что ему безумно интересно узнать, каким был Кими в детстве. Как прошло его первое показательное выступление? Он тоже боялся? Тоже ошибался? Тоже сжимал кулаки до белых костяшек, выходя на лёд? И кто его поддерживал?              Но сейчас не время. Олли спросит его когда-нибудь. Обязательно спросит.              — Следующая участница — Марго Берман! — разнеслось по катку.              Олли выпрямился, впиваясь взглядом в лёд. Сердце заколотилось где-то в горле, хотя сам он на лёд не выходил. Странное чувство — волноваться за кого-то другого так, будто от этого зависит твоя собственная жизнь. Марго выкатилась на лёд. Она была в своём блестящем костюме — серебристо-голубом, с пайетками, который выбрала сама и который Сара зашивала три ночи подряд, потому что он был "недостаточно идеальным". Волосы убраны в тугой пучок, на лице — выражение недетской серьёзности.              В глазах шестилетки хоть и читался страх, но она уж слишком забавно пыталась изобразить его отсутствие. Подбородок вздёрнут, спина прямая, руки чуть дрожат, но она держится. Олли узнал эту стойку — сам так стоял перед первым заездом. Я не боюсь. Я вообще ничего не боюсь. Даже если боюсь.              Трибуны затихли как только заиграла музыка. Это была та самая песня, под которую Кими катался в их самую первую встречу — «Applause» Леди Гаги. Олли перевёл изумлённый взгляд на Кими. Тот смотрел на лёд и чуть заметно улыбался.              — Она попросила, — тихо сказал Кими, не оборачиваясь. — Сказала, что это её счастливая песня.              Олли хотел спросить — чья счастливая? Марго? Или может быть... но не спросил. Просто кивнул и снова уставился на лёд. Марго двинулась. Первые секунды было видно, как она скована — движения чуть резкие, плечи напряжены. Но музыка делала своё дело. Постепенно девочка расслаблялась, входила в ритм, начинала чувствовать лёд. Олли затаил дыхание.              — Хорошо, — выдохнул Кими рядом. — Очень хорошо. Давай, Марго, давай.              Она делала круги, простые шаги, небольшие вращения — ничего сверхсложного, но для её возраста и для первого показательного это было невероятно. Главное — она не падала. Главное — она улыбалась. А потом музыка сменила темп, и Марго пошла на прыжок. Олли вцепился в сиденье.              — Сальхов, — автоматически определил Кими. — Её любимый.              Марго оттолкнулась, взлетела в воздух — на секунду Олли показалось, что время остановилось. Маленькая фигурка в серебристо-голубом костюме крутанулась в воздухе и... Приземлилась. Не идеально, чуть пошатнулась, но устояла. Трибуны взорвались аплодисментами. Олли вскочил на ноги, забыв, что он вообще-то взрослый серьёзный человек, и заорал так, что сидящие рядом подпрыгнули:              — Да, Марго! Да, мелкая! Вот так!              Кими рядом смеялся — открыто, счастливо, совсем не так, как обычно. И тоже хлопал. Марго закончила программу под гром оваций. Она остановилась в центре льда, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, и вдруг — поклонилась. Как настоящая фигуристка. Как профессионал. А потом посмотрела на трибуну, туда, где сидели Олли и Кими, и помахала им рукой.              — Она ищет нас, — сказал Олли, чувствуя, как глаза начинает пощипывать от чего-то подозрительно похожего на слёзы.              — Она всегда ищет, — ответил Кими. — Поэтому она и победит.              Олли повернулся к нему. Кими смотрел на Марго с такой гордостью, будто это его собственный ребёнок. Будто он вложил в неё всего себя без остатка.              — Спасибо, — сказал Олли тихо.              Кими обернулся.              — За что?              — За неё. За то, что веришь. За то, что учишь. За... — Олли запнулся. — За всё.              Повисла пауза. Короткая, но очень ёмкая.              — Она сама, — наконец сказал Кими. — Я просто показываю дорогу. А идёт она сама.              Снизу донёсся радостный визг — Марго уже обнималась с другими детьми, принимала поздравления. Жизнь на катке кипела. Но Олли смотрел только на Кими. И Кими смотрел на него. Может, это и есть то самое чувство, которое не нужно объяснять. Которое просто есть. И от которого хочется улыбаться без причины.              — Тебя подвезти? — неожиданно спросил сам для себя Олли.              Слова вылетели раньше, чем мозг успел их обработать. Но когда они уже повисли в воздухе, Олли понял, что ни за что не стал бы их забирать обратно. Кими повернул голову, и в его глазах заплясали те самые опасные искорки, от которых у Олли внутри всё переворачивалось.              — Если это не затруднит одного из лучших гонщиков мира, — усмехнулся он.              Олли хмыкнул, пытаясь скрыть, как сильно бьётся сердце.              — Не затруднит. Тем более ты почти сосед.              — Почти, — согласился Кими. — Но сначала досмотрим все показательные. — Он кивнул на лёд, где уже готовился следующий участник. — Я должен быть здесь до конца. Это моя работа.              — Я подожду, — ответил Олли так быстро, что сам удивился.              Кими посмотрел на него долгим взглядом. Тёплым. Чуть удивлённым. И, кажется, довольным.              — Тогда смотри внимательно, — сказал он. — Тут есть талантливые дети. Может, заметишь кого-то, кто в будущем будет брать у тебя автографы.              — Я лучше за тобой понаблюдаю, — ляпнул Олли и тут же пожалел.              Но Кими не смутился. Только улыбнулся шире и отвернулся ко льду, делая вид, что полностью погружён в выступление очередной маленькой фигуристки. Олли выдохнул. Ну и болван же ты, Берман. Но легче не стало. И смотреть на кого-то, кроме Кими, он всё равно не мог. Они просидели так ещё часа полтора. Олли смотрел на Кими, Кими смотрел на лёд и иногда поглядывал на Олли. Марго где-то внизу носилась с другими детьми, ловя поздравления и, кажется, уже забыв о своём звёздном часе.              Когда всё закончилось, народ начал расходиться. Олли спустился вниз, помог Марго собрать вещи — на этот раз сумка казалась ещё тяжелее, будто девочка умудрилась найти там что-то новое.              — Кими поедет с нами? — спросила Марго, с подозрением глядя на дядю.              — Подвезу, да, — как можно безразличнее ответил Олли.              — Ага, — протянула Марго с видом, не предвещающим ничего хорошего. — А почему он не на своей машине?              — Потому что у неё проблемы. Ты не забыла? — напомнил Олли.              — Ага, — повторила Марго и замолчала. Но молчание это было очень многозначительным.              Кими подошёл через пару минут, уже переодетый, с сумкой через плечо.              — Готовы?              — Ага, — теперь уже хором сказали Олли и Марго, и переглянулись.              Кими посмотрел на них, приподнял бровь, но ничего не спросил. Только усмехнулся и покачал головой. Они вышли на улицу — декабрьский вечер встретил их холодом и редкими снежинками. Марго забралась на заднее сиденье и почти сразу отключилась, утомлённая эмоциями. Кими сел спереди. Олли завёл мотор, вырулил с парковки и поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы эта поездка заканчивалась.              — Хороший день, — тихо сказал Кими, глядя в окно.              — Хороший, — согласился Олли. И, помолчав, добавил: — Особенно конец.              Кими повернулся к нему. В свете уличных фонарей его лицо казалось ещё более загадочным, ещё более красивым.              — Ты про выступление Марго?              — И про него тоже, — ответил Олли, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.              Кими улыбнулся и снова отвернулся к окну. А Олли понял, что эта игра ему нравится. Нравится до мурашек. До дрожи. До желания продлить этот вечер навсегда. Впереди была дорога. И, кажется, что-то большее. Через время он остановился у дома Кими и оглянулся на Марго, которая всё также посапывала на заднем сидении, уткнувшись носом в свою куртку. Спала крепко, без задних ног — сказался долгий день, эмоции и, наверное, то самое детское счастье от удачного выступления.              Олли вылез из машины и полез на заднее сидение, чтобы вытащить сумку Кими. Тот стоял рядом, засунув руки в карманы штанов, и смотрел куда-то в сторону. На улице было темно и тихо — даже как-то интимно. Только фонарь у дома мягко освещал их двоих, и снежинки медленно падали в свете этого фонаря, создавая почти киношную картинку.              — Твоя сумка, — Олли протянул её Кими.              — Спасибо.              Кими забрал из чужих рук сумку, а после задумчиво посмотрел на Оливера. Эти пару секунд показались гонщику вечностью. Взгляд Кими был тёплым, но изучающим — будто он принимал какое-то важное решение. Олли замер, не смея дышать, не смея шевелиться, боясь спугнуть этот момент. А потом Кими сократил между ними расстояние. Олли даже не успел моргнуть — просто почувствовал чужое дыхание на своих губах, а затем лёгкий, почти невесомый поцелуй. Тёплый. Мягкий. Такой, от которого внутри взрываются все мыслимые и немыслимые системы. Кими отстранился так же быстро, как и приблизился, и посмотрел на Олли с лёгкой улыбкой. В его глазах читалось что-то — вопрос? Надежда? Осторожность?              Олли стоял вкопанный как статуя и пытался переварить то, что произошло. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Сердце колотилось где-то в ушах. Губы горели — хотя поцелуй длился от силы секунду.              — Ты... — выдохнул Олли.              Кими чуть склонил голову набок, всё ещё улыбаясь.              — Я, — подтвердил он просто. — Есть проблемы?              Олли открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Ни одной связной мысли в голове не осталось.              — Нет, — наконец выдавил он. — Нет. То есть... чёрт, Кими...              — Тихо, — Кими кивнул на машину, где спала Марго. — Разбудишь.              — Она спит мёртвым сном, — автоматически ответил Олли. — Она после выступлений всегда так спит, я уже заметил.              — Всё равно, — Кими поправил лямку сумки на плече. — Не здесь. Не сейчас.              — А когда? — вырвалось у Олли раньше, чем он успел подумать.              Кими посмотрел на него долгим взглядом. В свете фонаря его глаза блестели — то ли от снежинок, то ли от чего-то другого.              — Завтра, — сказал он. — Приезжай за Марго на тренировку. Поговорим.              — Просто поговорим? — уточнил Олли с хрипотцой.              Кими усмехнулся.              — Посмотрим, - он развернулся и направился к дому, но на полпути остановился и обернулся:              — Олли, — позвал он тихо.              — М?              — Я давно хотел, возможно почти сразу как увидел тебя в первый день. Просто... не был уверен.              Олли сглотнул.              — А сейчас уверен?              — Сейчас — да, — ответил Кими и скрылся за дверью.              Олли остался стоять под падающим снегом, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в совершенно идиотскую улыбку. Он провёл рукой по лицу, потряс головой и тихо рассмеялся. Вот это поворот, Берман. Вот это поворот. В машине посапывала Марго, совершенно не подозревая, что только что произошло нечто, что перевернёт всё. Олли забрался на водительское сиденье, посмотрел на себя в зеркало заднего вида и не узнал собственного отражения. Глаза горели. Улыбка не сходила с лица. Сердце колотилось как сумасшедшее.              — Ну и дела, — прошептал он, заводя мотор. — Ну и дела.              Всю дорогу до дома брата он прокручивал в голове этот момент. Лёгкое касание губ. Тёплый взгляд. Слова: «Я давно хотел». Оказывается, не ему одному казалось. Оказывается, этот поезд шёл в обе стороны. И завтра — завтра будет разговор. А пока — пусть этот вечер останется самым прекрасным воспоминанием. Уже у дома он обернулся на спящую племянницу, та видимо почувствовала чужой взгляд и разлепила веки. Сначала один глаз, потом второй – проморгалась. Девочка глянула на светящегося от счастья Олли, потом на пустое сиденье рядом с ним.              — Кими уже ушёл? – пробормотала она.              — Да, сказал, чтобы я потрепал тебя по голове за него, – мужчина протянул свою длинную руку и разворошил всю прическу девочки под её недовольное фырканье. – Пойдём домой? Мы приехали.              Марго выбралась из машины, всё ещё сонная, но уже достаточно бодрая, чтобы заметить то, что не должны были замечать шестилетние девочки.              — Дядь Оль, а ты чего светишься ярче рождественской ели? – спросила Марго, когда они уже подходили к входной двери. А потом, не дожидаясь ответа, добавила с пугающей прямотой: – Кими тебя поцеловал, что ли?              Олли замер на месте, ладонь зависла над дверной ручкой. Он медленно повернул голову и уставился на шестилетку, которая стояла рядом, задрав голову вверх, и хихикала, наблюдая за чужой реакцией. В её глазах плясали такие бесенята, что Олли на секунду забыл, как дышать. Для своего возраста она была слишком прямолинейной и слишком глазастой. А может, она всё видела, но делает вид, что нет? Может, она просто прикалывается? Но откуда шестилетний ребёнок вообще знает такие вещи?              — Что? – выдавил Олли, стараясь, чтобы голос звучал нормально. – С чего ты взяла?              — Ну, – Марго пожала плечами, – ты сияешь. Прям как в тех фильмах, которые мама смотрит, когда думает, что я сплю. Там всегда герои такие, когда их целуют.              Олли прикрыл глаза и мысленно поблагодарил Сару за воспитание дочери. И за её вкус в кино. Очень. Сильно.              — Марго, — начал он осторожно, — ты...              — Не бойся, я никому не скажу, – перебила его девочка с такой серьёзностью, что Олли захотелось провалиться сквозь землю. – Кими хороший. Я же говорила, что он красивый. И добрый. Только строгий иногда. Но ты ему нравишься, я видела.              Олли сглотнул.              — Ты... видела?              — Ага, – Марго кивнула, нисколько не смущаясь. – Он на тебя смотрит так же, как ты на него. Как в том фильме про... не помню название. Где они в конце целуются и все плачут.              — Господи, – выдохнул Олли, прислоняясь лбом к дверному косяку. – Сара, зачем ты показываешь ребёнку такие фильмы?              — Мама говорит, что я всё равно вырасту и всё узнаю, – философски заметила Марго. – Так что лучше знать правду сразу. А ты и Кими – это правда?              Олли повернулся к племяннице. Её глаза были широко открыты, в них не было осуждения, только детское любопытство и какая-то удивительная мудрость, которая иногда встречается у детей, выросших в любви.              — Не знаю, – честно ответил он, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. – Может быть. Мы... ещё не говорили об этом.              — Так поговорите, – Марго пожала плечами, будто всё было просто. – Кими же сказал, чтобы ты завтра приехал? Вот и поговорите.              — Откуда ты... – Олли запнулся. – Ты что, не спала?              — Спала, – Марго виновато опустила глаза. – Но когда ты остановился, я проснулась. А потом... ну... я же не дура, я поняла, что лучше не высовываться.              — И ты всё виде...              — Я закрыла глаза! – поспешно перебила Марго. – Почти сразу закрыла. Честно-честно. Я просто... хотела убедиться, что ты счастливый. Ты часто грустный, дядь Оль. А Кими – хороший. Я рада, если вы будете вместе.              Олли смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое, огромное, невероятное. Он обнял племянницу, прижимая к себе. Как забавно – в картине мира ребенка всё так просто. Будет жалко её огорчать тем, что на деле всё совсем не так. Далеко не так, как кажется ей.              — Ты у меня самая лучшая, – сказал он в её макушку. – Ты знаешь?              — Знаю, – голос Марго звучал приглушённо из-за его плеча. – А Кими тоже хороший. Вы будете красивой парой.              — Марго...              — И я буду у вас на свадьбе в красивом платье, – продолжила Марго, вырываясь из объятий и сверкая глазами. – И подружкой невесты. Потому что я всё устроила. Если бы не я, вы бы никогда не встретились.              Олли рассмеялся — громко, искренне, с таким облегчением, которого не чувствовал, кажется, никогда.              — Ты права, – сказал он, поднимаясь и открывая наконец дверь. – Если бы не ты, мы бы никогда не встретились. Спасибо, мелкая.              — Не за что, – великодушно ответила Марго, проходя в дом. – А теперь пойдём пить чай. Я хочу рассказать тебе, как Кими готовился к показательным. Он волновался больше меня. И всё время спрашивал, придёшь ли ты.              — Правда? – Олли даже не пытался скрыть улыбку.              — Правда. И завязывал шнурки раз пять, потому что нервничал. А ты говоришь, что я невнимательная.              Марго умчалась на кухню, а Олли остался стоять в прихожей, снимая куртку и чувствуя, как всё внутри поёт.       «Завтра», – подумал он. – «Завтра приеду. И поговорим.»       А пока — чай с Марго, которая видит больше, чем нужно, и улыбка, которую невозможно спрятать. И вечер, который точно войдёт в историю. Стрелки часов на кухне медленно, но верно стремились к десяти вечера. Обычно в это время Марго уже вовсю готовилась ко сну. Вот и сейчас в дверном проёме появилась Сара, скрестившая руки на груди и наблюдавшая за тихим перешёптыванием и смехом дочери с братом её мужа. На её лице читалась мягкая укоризна, но в глазах пряталась улыбка — она явно была рада видеть, как Олли вписался в их семейный уклад.              — Марго, пора в кровать, — наконец подала голос женщина. — Извини, Олли, но я её забираю у тебя. И ты тоже иди отдыхать, хорошо? Завтра её на тренировку Томас отвезёт, а ты поспи.              Слова Сары прозвучали разумно. Более чем разумно. Олли действительно не высыпался всю неделю, вставал ни свет ни заря, и организм, привыкший к другому режиму, начинал потихоньку бунтовать. Он уже открыл рот, чтобы согласиться, поблагодарить и пожелать всем спокойной ночи, но не успел.              — Мама! — Марго вскочила со стула с такой скоростью, будто её подбросили пружиной. — Олли обязательно должен быть на тренировке завтра!              В её голосе звучала такая паника, что Сара удивлённо приподняла бровь.              — Прекращай терроризировать Олли, — покачала головой женщина. — Он и без того возил тебя на тренировки всю неделю. У человека каникулы, между прочим. Дай ему отдохнуть.              — Но...              — Марго, — голос Сары стал чуть строже. — Я сказала.              Девочка замерла, перевела взгляд с матери на Олли и обратно. А потом посмотрела на дядю так, что он моментально всё понял. Эти глаза. Эта мольба. Это отчаянное «сделай что-нибудь! Ты же должен поговорить с Кими!», которое читалось без слов. Олли чуть не рассмеялся вслух. Она так переживает за его личную жизнь больше, чем он сам. Эта шестилетняя заговорщица с отсутствующим зубом и недетской мудростью уже расписала их свадьбу, выбрала себе платье подружки невесты и, кажется, даже придумала, где они будут жить.              — Сара, — Олли поднялся из-за стола, потянулся, изображая лёгкую усталость, — если честно, я сам хотел завтра отвезти Марго. Привык уже к этому режиму. И потом, — он улыбнулся невестке самой беззаботной улыбкой, на которую был способен, — когда я ещё побуду личным шофёром самой талантливой фигуристки Лондона?              Марго выдохнула так громко, что это услышали бы и на соседней улице. Сара посмотрела на брата мужа, на дочь, снова на Олли. Женская интуиция — вещь страшная, и Сара явно что-то почувствовала. Но она была слишком мудрой женщиной, чтобы лезть туда, куда её не звали.              — Ладно, — сдалась она. — Но если будешь себя плохо чувствовать — не геройствуй, Томас сам отвезёт. Договорились?              — Договорились, — кивнул Олли.              Марго подлетела к нему, обняла за шею и прошептала на ухо так, чтобы мать не услышала:              — Ты спросишь его завтра?              Олли отстранился, посмотрел в эти серьёзные глаза и тихо ответил:              — Спрошу.              — Честно?              — Честно.              Девочка удовлетворённо кивнула, чмокнула дядю в щёку и, пожелав матери спокойной ночи, упорхнула в свою комнату, оставляя за собой шлейф детского шампуня и предвкушения. Сара проводила дочь взглядом, потом перевела его на Олли.              — Ты какой-то сияющий сегодня, — заметила она вполголоса. — Случилось что-то хорошее?              Олли засунул руки в карманы и сделал вид, что очень заинтересован узором на скатерти.              — Марго хорошо выступила. Я горжусь.              — Это да, — Сара улыбнулась, но взгляд её оставался изучающим. — Ладно, не буду допрашивать. Иди спать, чемпион. Утро вечера мудренее.              — Утро вечера мудренее, — эхом повторил Олли.              Он пожелал невестке спокойной ночи, поднялся к себе в комнату и рухнул на кровать, уставившись в потолок. В голове крутилось: поцелуй Кими, слова Марго, завтрашний день. И вопрос, который нужно задать. И ответ, который хочется услышать. Олли провёл рукой по лицу, чувствуя, как губы снова растягиваются в улыбку.              — Ну и влип же я, — прошептал он в пустоту.              Но в голосе не было ни капли сожаления. Завтра. Завтра всё решится. А пока — можно помечтать. О тёплых руках, о карих глазах, о поцелуе под падающим снегом, который изменил всё. И об утре, которое обязательно будет добрым.       

***

      Олли редко чувствовал себя нервно. Даже перед стартом гонок он так не переживал. Там всё было привычно: адреналин, сосредоточенность, чёткое понимание того, что нужно делать. А здесь — полная неизвестность. И от этого внутри всё трепетало, как натянутая струна. Он встал раньше племянницы, поэтому решил посидеть на кухне с кружкой кофе, наблюдая в окно за тем, как Лондон всё ещё спит. За окном только начинало сереть, фонари догорали тусклым оранжевым светом, и город казался каким-то ненастоящим, декорационным.              Олли крутил в руках телефон, несколько раз открывал диалог с Кими — тот скинул адрес ещё вчера днём — и закрывал обратно. Написать? Не написать? Что писать? «Доброе утро, я еду»? «Я не сплю и думаю о тебе»? Слишком много. Слишком рано. Слишком. В итоге он отложил телефон, сделал глоток кофе и уставился в окно, пытаясь унять странную дрожь в пальцах. Ты гоняешь на скорости под триста, Берман. А тут трясёшься как подросток перед первым свиданием.              Марго зашла где-то через пятнадцать минут, всё ещё сонная, с растрёпанными волосами, которые торчали во все стороны, придавая ей вид маленького взъерошенного воробья. Она просеменила к кувшину с водой, налила себе стакан и уселась на стул рядом с Олли, даже не поздоровавшись — просто молча уставилась в пространство, хлопая глазами. Олли посмеялся с такой картины.              — Ты в порядке? — спросил он, разглядывая племянницу.              — Не-а, — протянула Марго сонным голосом. — Я спать хочу.              — Тогда зачем встала?              — Ты же встал, — она зевнула так широко, что чуть не вывихнула челюсть. — Значит, пора.              — Логика железная, — усмехнулся Олли и пододвинул к ней тарелку с печеньем. — Будешь?              Марго молча взяла одно, откусила и снова уставилась в никуда. Минуты две они сидели в тишине — странной, но уютной. Олли допивал кофе, Марго жевала печенье и медленно просыпалась.              — Дядь Оль, — наконец подала она голос, — а ты волнуешься?              Олли замер с кружкой у губ.              — С чего ты взяла?              — Ты уже два раза телефон взял и положил, — не глядя на него, сказала Марго. — И в окно смотришь, но как будто не на улицу, а внутрь себя. Мама так делает, когда перед важным разговором переживает.              Олли поставил кружку на стол и посмотрел на племянницу. Шестилетка. А видит больше, чем некоторые взрослые.              — Волнуюсь, — признался он тихо. — Немного.              Марго кивнула, будто ожидала этого ответа.              — А Кими тоже волнуется. Я вчера видела, когда вы подъехали к его дому. Он стоял и ждал.              Олли почувствовал, как сердце пропустило удар.              — Откуда ты...              — Я же говорила, я проснулась, когда ты остановился, — Марго наконец повернулась к нему, и в её глазах не было детской наивности — была какая-то удивительная взрослая серьёзность. — Я видела, как он вышел. И как вы стояли под фонарём. Я всё видела, дядь Оль.              Олли сглотнул. Он хотел сказать что-то, спросить, как она отнеслась к тому, что увидела, но Марго опередила.              — Это красиво было, — сказала она просто. — Как в кино. Снег, фонарь, вы двое. Я рада, что ты нашёл кого-то, кто на тебя так смотрит. Папа на маму так смотрит. Я знаю.              У Олли перехватило горло. Он потянулся к девочке, обнял её, чувствуя, как её маленькие ручки обхватывают его за шею.              — Ты у меня самая умная, — прошептал он. — Ты знаешь?              — Знаю, — голос Марго звучал приглушённо. — Поэтому и говорю: не волнуйся. Кими тебя ждёт. Я же видела.              Олли отстранился, посмотрел на неё и улыбнулся — той самой улыбкой, которую не мог спрятать уже вторые сутки.              — Спасибо, мелкая.              — Не за что, — Марго спрыгнула со стула, наконец-то окончательно проснувшись. — А теперь поехали. А то Кими будет ждать и волноваться. А когда он волнуется, он начинает всё перепроверять и становится очень нервным. А потом строгим.              — Боишься? — поддел её Олли.       — Не-а, — Марго уже бежала сначала в свою комнату, чтобы переодеться. Потом уже в коридор, на ходу хватая коньки. — Просто знаю.              Олли допил кофе, поднялся, взял ключи от машины и поймал в зеркале в прихожей своё отражение. Глаза горят, улыбка до ушей, вид такой, будто он только что выиграл чемпионат, а не собрался везти племянницу на тренировку.              — Ну, Берман, — сказал он сам себе, — поехали.              В машине Марго включила свою музыку — ту самую, под которую Кими катался в их первую встречу. Олли только усмехнулся, но выключать не стал. Пусть играет. Дорога до катка привычно заняла двадцать минут, но сегодня эти минуты тянулись вечность. Олли чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как ладони потеют на руле, хотя на улице был декабрь. Марго молчала всю дорогу, только иногда поглядывала на него с хитрой улыбкой, но ничего не говорила. Зачем, когда всё и так понятно? Когда они подъехали, Олли заглушил мотор, но выходить не спешил. Он сидел, сжимая руль, и пытался унять дурацкую дрожь в коленях.              — Дядь Оль, — Марго уже вылезла из машины и теперь заглядывала в окно, — ты идёшь?              — Иду, — выдохнул он.              — Тогда давай быстрее. А то Кими уже там. Я видела.              Олли поднял голову и посмотрел на знакомую дверь катка. Где-то там, за этими стенами, ждал человек, который поцеловал его под снегом и сказал, что давно хотел. Олли вышел из машины, вдохнул холодный утренний воздух и почувствовал, как страх отступает, уступая место чему-то другому. Тому самому, что разливалось в груди теплом и светом.              — Поехали, — сказал он Марго и направился к входу.              — Наконец-то! — фыркнула девочка и побежала вперёд, на ходу доставая коньки из чехла.              Олли шёл следом, чувствуя, как с каждым шагом сердце бьётся всё быстрее. И когда тяжёлая дверь катка открылась, когда он услышал знакомый скрип лезвий по льду и увидел фигуру, рассекающую белое пространство, он понял: всё правильно. Каждая секунда, каждое утро, каждая минута волнения — всё было правильно. Кими стоял в центре льда, и когда увидел их, остановился. Улыбнулся той самой улыбкой, которая делала его не просто красивым, а настоящим.              — Привет, — сказал Олли, подходя к бортику.              — Привет, — ответил Кими, подъезжая ближе. — Долго вы.              — Марго долго просыпалась, — соврал Олли, хотя оба знали правду.              — Конечно, — Кими усмехнулся, и в его глазах заплясали те самые искорки. — Пойдём, горе-ученик? — он кивнул на прокат коньков. — Продолжим уроки.              Олли моргнул.              — Ты серьёзно? А как же тренировка Марго?              — Абсолютно, — Кими опёрся локтями о бортик и чуть наклонился вперёд, оказываясь совсем близко. — Ты обещал мне разговор. Я готов слушать. Но сначала — лёд. А Марго откатается сама, поверь мне. За ней следить надо меньше, чем за тобой.              — Шантаж? — приподнял бровь Олли.              — Скорее мотивация, — поправил Кими. — Идёшь?              Олли посмотрел на него, на Марго, которая уже надела коньки и с нетерпением смотрела на лёд, который больше не казался чужим.              — Иду, — сказал он.              И шагнул навстречу. Кими всучил ему всё ту же пару коньков, даже не дождавшись, пока Олли соберётся с силами и попробует зашнуроваться сам. Антонелли уже присел на корточки и начал колдовать над его ногами с видом хирурга, которому доверили самую важную операцию в жизни. Олли же мог только наблюдать. Смотреть на то, как чужие руки — такие узкие, такие длинные, такие уверенные — ловко справляются с этим средством массового поражения, которое в прошлый раз едва не довело его до инфаркта. Кими действовал быстро, но бережно: расправил язычок, затянул шнурки в нужной последовательности, проверил, чтобы нога была зафиксирована, но не пережата. Всё как в прошлый раз, но сегодня было иначе.              Сегодня было по-другому.              Потому что Кими делал это медленнее, чем нужно. Пальцы задерживались на шнурках дольше необходимого, ладони скользили по щиколоткам, проверяя, всё ли правильно. Или ища повод прикоснуться. Олли не знал. И не хотел знать. Просто стоял, чувствуя тепло чужих рук даже сквозь плотный ботинок, и боялся дышать.              — Ты сегодня молчаливый, — заметил Кими, не поднимая головы.              — Ты сегодня быстрый, — ответил Олли хрипловато.              — Я всегда быстрый. Просто раньше ты не обращал внимания.              Олли усмехнулся, хотя внутри всё переворачивалось.              — Обращал, — сказал он тихо. — Просто... не был уверен, что можно говорить.              Кими наконец поднял голову. В его карих глазах плясали те самые искорки, от которых у Олли каждый раз перехватывало дыхание.              — А теперь?              — А теперь — всё ещё не уверен, — честно признался Олли. — Но понял, что молчать глупо.              Кими поднялся, отряхнул колени, но не отошёл. Остался стоять так близко, что Олли чувствовал его запах — кофе, лёд, что-то неуловимо тёплое, домашнее. Так пахло, по его скромному наблюдению, только от Кими.              — Тогда пойдём, — Кими кивнул в сторону льда. — На льду легче говорить.              — На льду, где я падаю через каждые пять секунд?              — Я тебя поймаю, — просто сказал Кими.              И в этой простоте было всё. Олли позволил увести себя к бортику, позволил помочь перебраться через ограждение, позволил взять за руку, когда ноги предательски поехали в разные стороны. Он чувствовал себя неуклюжим, огромным, смешным на этом льду, где Кими был как рыба в воде. Но почему-то ему было всё равно. Марго уже носилась по катку, делая круги и иногда поглядывая на них с таким видом, будто смотрела свой любимый сериал. Она не мешала, не выкрикивала колкости — просто была рядом, и это почему-то успокаивало.              — Ты сегодня не падаешь, — заметил Кими, ведя его по кругу.              — Держусь.              — Держишься, — согласился Кими и чуть сжал его руку.              Они проехали ещё круг в молчании. Олли сосредоточенно смотрел под ноги, боясь пропустить момент, когда лёд решит напомнить о себе. Но рядом был Кими. Тёплый, спокойный, уверенный. И падать не хотелось.              — Олли, — голос Кими вырвал его из размышлений.              — М?              — Ты хотел о чём-то поговорить.              Олли запнулся, чуть не потерял равновесие, но Кими удержал.              — Да, — выдохнул он. — Хотел.              Кими остановился, разворачивая его к себе лицом. Они стояли посреди пустого катка — Марго умчалась на другой конец, оставив их наедине. Музыка играла где-то далеко, лёд блестел под светом софитов, и время, кажется, замерло.              — Я слушаю, — сказал Кими, глядя на него в упор.              Олли сглотнул. Все слова, которые он готовил всю ночь, вдруг исчезли, оставив после себя только одно, самое важное.              — Тот поцелуй, — начал он, — это был... это было...              — Это было то, чего я хотел, — закончил за него Кими. — Если ты об этом.              Олли посмотрел в его глаза. Спокойные. Открытые. Ждущие.              — И я хотел, — выдохнул Олли. — Я тоже. Я просто... не знал, можно ли. Не знал, чувствуешь ли ты то же самое. Боялся показаться идиотом.              — Ты и так идиот, — беззлобно заметил Кими и усмехнулся. — Но это не мешает мне чувствовать то же самое.              Олли замер.              — То же самое? — переспросил он, боясь поверить.              — То же самое, — повторил Кими, и в его голосе не было и тени сомнения. — Ты думал, я каждому встречному коньки шнурую? И поцелуи под фонарями раздаю?              — Я не знал, — честно признался Олли, чувствуя себя реальным идиотом с заглавной буквы. — Я надеялся, но не знал.              — Знал, — Кими чуть улыбнулся. — Просто боялся поверить.              Олли выдохнул — так глубоко, будто до этого момента не дышал.              — Это правда?              — Это правда.              — И что теперь?              Кими посмотрел на него долгим взглядом, потом перевёл глаза куда-то за спину Олли, где Марго, сделав вид, что очень занята отработкой шагов, явно прислушивалась к их разговору. Вот же ж маленькая сплетница!              — Теперь, — сказал он, возвращая взгляд к Олли, — ты продолжаешь учиться кататься на коньках. А я продолжаю тебя учить. И мы смотрим, что из этого выйдет.              — Это рискованно, — заметил Олли. — Я всё ещё могу упасть.              — Я всё ещё могу поймать, — ответил Кими. — Если ты позволишь.              Олли посмотрел на него. На кудри, падающие на глаза, на лёгкий румянец, на губы, которые вчера целовали его. И всё встало на свои места. В их диалоге о льде и падениях скрывалось что-то большее, что было понятно, вероятно, только им.              — Позволю, — сказал он.              — Тогда поехали, горе-ученик.              Кими улыбнулся — той самой редкой улыбкой, от которой мир становился ярче. И чуть сжал его руку. Олли шагнул следом, чувствуя, как лёд больше не пугает, а рука в его руке — самое правильное место на свете.              — Кими?              — М?              — А ты научишь меня делать сальхов?              Кими рассмеялся — громко, счастливо, заразительно.              — Научишься сначала стоять, — ответил он, сжимая чужую ладонь.              — Я стою!              — Ты держишься за меня, — поправил Кими. — Это разные вещи.              Олли хотел возразить, но понял, что Кими прав. И в этом была своя правда — самая важная. Он пока не умел стоять на льду один. Но у него было время научиться. И человек, который научит. А всё остальное — неважно.       

***

      Зимний перерыв закончился слишком быстро. Олли даже не заметил, как пролетели эти недели — утренние тренировки, вечерние разговоры, первые самостоятельные круги на льду (без падений!), ужины в маленькой итальянской кофейне за углом, долгие прогулки по вечернему Лондону и тот самый поцелуй под снегом, который стал началом чего-то нового. Началом них.              Он впервые в жизни не хотел, чтобы отпуск заканчивался. Не хотел возвращаться в мир скоростей, пресс-конференций, гоночных уик-эндов и бесконечных перелётов. Не хотел оставлять Кими. Но сезон не ждал. Кими остался в Лондоне — с Марго, с тренировками, с катком, который стал для него вторым домом. Оливер же направился на первый в году этап Гран-При, чувствуя себя так, будто оставляет часть себя на этом острове, в этом городе, в этих руках, которые научили его стоять на льду.              — Ты справишься, — сказал Кими в утро отъезда, стоя на пороге своей маленькой квартиры с чашкой кофе и растрёпанными после душа волосами. — Это твоя стихия.              — Моя стихия — это ты, — ответил Олли, и это было настолько неожиданно для них обоих, что Кими поперхнулся кофе.              — Это был самый странный комплимент, который я слышал, — прокашлялся он, но в глазах плясали смешинки.              — Зато правдивый, — Олли шагнул ближе, убирая выбившуюся прядь с его лица. — Я буду скучать.              — Я тоже, — тихо ответил Кими.              В аэропорту Олли набрал сообщение: «Взлетаю. Марго не давай слишком много сладкого. Томас жалуется». Ответ пришёл, когда самолёт уже оторвался от земли: «Марго сама себе хозяйка. Как и её дядя. Лети, гонщик. Я буду смотреть». Олли улыбнулся, глядя в иллюминатор на уходящий вниз Лондон, и почувствовал, как внутри разливается то самое тепло, которое он теперь всегда носил с собой.       Первый этап Гран-При проходил в Австралии. Жара, асфальт, который плавится под солнцем, и привычный ритм гоночной жизни, в который Олли никак не мог войти. Он скучал. Скучал по утреннему кофе на двоих, по итальянским ругательствам Кими, когда тот забывал что-то дома, по звонкому смеху Марго, который разносился по всему катку, по тёплым вечерам, когда можно было просто сидеть рядом и молчать. Он скучал так, как не скучал никогда в жизни.              — Берман, ты в порядке? — спросил его инженер во время очередной настройки болида. — Выглядишь так, будто мысли где-то далеко.              — Мысли там, где нужно, — отмахнулся Олли. — Всё под контролем.              Но это было не так. Квалификацию он выиграл — привычная зона комфорта, инстинкты, отточенные годами. Но в гонке всё пошло не по плану. Ошибка на пит-стопе, жёсткая борьба с соперником, рискованный обгон на последнем круге — и только третье место. Для кого-то подиум, для Олли — поражение. Он сидел в боксах после гонки, стягивая шлем и чувствуя, как внутри клокочет злость. На себя. На ошибку. На то, что мысли всё время улетали в другой конец мира, туда, где декабрь, снег и пара карих глаз.              Телефон завибрировал. Олли бросил взгляд на экран и замер. Марго прислала видео. Марго на льду, отрабатывает новый элемент — прыжок, который Олли теперь умел узнавать. А в конце девочка подбегает к камере и кричит: «Дядь Оль, когда ты вернёшься? Кими грустный!» А за кадром слышен смех Кими — тот самый, тёплый, настоящий. Олли пересмотрел видео три раза. Потом набрал ответ: «Скоро. Передай Кими, что я тоже грустный. И что я его люблю».              Отправил, не думая. И только когда сообщение ушло, осознал, что сказал это впервые. Ответ пришёл через минуту. Короткий. Всего три слова.              «Я тоже. Жду».              Абу-Даби. Решающая гонка в году. Хоть и был декабрь, для стран подобного типа это ничего не значило. Здесь от асфальта исходил такой жар, что можно было с ума сойти. Воздух дрожал над трассой, смешиваясь с выхлопами и запахом разогретой резины, а солнце давило на плечи с такой силой, будто хотело напомнить, что зима — это понятие относительное.              Сегодня был медиа-день, поэтому Олли не сильно переживал. Давал интервью, снимал кучу тиктоков для аккаунта команды, позировал фотографам, улыбался в камеры, отвечал на одни и те же вопросы про шансы на чемпионство, про стратегию, про конкурентов. В общем, делал всё возможное, чтобы сбавить волнение от предстоящих дней, которые решат всё в этом сезоне.              Но волнение не уходило. Оно было другим — не тем, привычным, предгоночным. Оно было каким-то странным, липким, заставляющим каждые пять минут проверять телефон. Кими молчал. Целый день молчал. Ни привычного «Удачи», ни фотографии утреннего Лондона, ни голосового сообщения с требованием прислать фото с трассы, потому что Марго «хочет увидеть, где её дядя будет побеждать». Олли списывал на разницу в часовых поясах, на тренировки, на то, что Кими мог просто забыть зарядить телефон. Но внутри всё равно ныло.              Неожиданно в паддоке ему померещилось, что он отчётливо видит знакомую кудрявую макушку. Мелькнула среди толпы техников, журналистов, гостей — и исчезла. Олли замер на полуслове, прервав интервью, и уставился в ту сторону, где только что видел...              — Мистер Берман? — журналистка вежливо кашлянула. — Всё в порядке?              — Да, — Олли мотнул головой, возвращаясь в реальность. — Извините. Жара. Кажется, мозг отказывается нормально функционировать.              Он улыбнулся, извинился, завершил интервью, но мыслями уже был не здесь. Показалось. Просто показалось. Кими в Лондоне, у него тренировки, Марго, соревнования. Он не мог прилететь. Не предупредив. Олли достал телефон, зашёл в диалог с Кими. Пусто. Последнее сообщение — вчерашнее: «Завтра медиа-день, не забудь выспаться. И не дай этим журналистам сбить тебя с толку». Он ответил тогда: «Скучаю». Кими поставил сердечко. И всё.              Сейчас было уже три часа дня по местному времени, а от Кими — ни звука. Странно. Очень странно. Кими никогда не пропадал так надолго. Даже когда были соревнования у Марго, он находил время написать. Даже когда болел, присылал хотя бы смайлик. Олли написал: «Ты где? Всё в порядке?».              Прочитано. Нет ответа. Олли почувствовал, как внутри разливается холод, не имеющий ничего общего с кондиционером в боксах.              — Берман! — окликнул его пресс-атташе. — Через пять минут фотосессия с партнёрами. Ты готов?              — Да, — автоматически ответил Олли, всё ещё глядя в телефон.              — Отлично. Тогда подтягивайся к главному шатру.              Олли кивнул, сунул телефон в карман и заставил себя двигаться. Всё нормально. Он просто занят. Завтра гонка. Нельзя отвлекаться. Но весь день он ловил себя на том, что оглядывается. Каждый раз, когда в толпе мелькала чья-то кудрявая голова, сердце пропускало удар. Каждый раз это оказывался кто-то другой. К вечеру напряжение достигло предела. Олли сидел в своей комнате в отеле, смотрел на потолок и прокручивал в голове варианты. Может, случилось что-то? Может, Марго заболела? Может, с Кими что-то?              Он снова взял телефон. Ни одного сообщения. Он позвонил.              Гудки. Длинные, тягучие. Сброс. Олли почувствовал, как в груди разрастается паника. Он набрал Томаса.              — Олли? — брат ответил на втором гудке, но голос был сонным. — Ты чего в такой час?              — Кими не отвечает, — выпалил Олли. — С ним всё в порядке? С Марго? Что случилось?              Томас помолчал. Слишком долго.              — Томас, — голос Олли стал жёстче. — Что случилось?              — Слушай, — брат вздохнул. — Я не знаю всех деталей. Но Кими... он улетел. Вчера. Сказал, что ему нужно в Италию. Срочно. Не объяснял.              Олли замер.              — В Италию?              — Да. Сказал, что вернётся через пару дней. Марго расстроена, он обещал быть на её соревнованиях в субботу, а теперь...              — Томас, — перебил Олли, чувствуя, как голос срывается. — Ты знаешь, зачем он улетел?              — Нет, — брат снова вздохнул. — Он ничего не сказал. Только что-то про... семейные дела. Но Олли, он выглядел... не очень. Бледный, растерянный. Марго сказала, что он всё утро сидел с телефоном, а потом резко собрался и уехал в аэропорт.              Олли закрыл глаза. Семейные дела. В Италии. Кими, который молчит и не отвечает на звонки.              — Ладно, — выдохнул он. — Спасибо.              — Олли, — Томас помедлил. — Ты завтра гонку не провали. Что бы там ни было, он бы не хотел, чтобы ты...              — Я знаю, — перебил Олли. — Всё будет нормально.              Они попрощались. Олли отбросил телефон на кровать и уставился в потолок. В Италии. Семейные дела. Кими, который молчит. В голове крутились десятки вариантов, один страшнее другого. Травма? Болезнь? Что-то с родителями? Что-то, о чём Кими не говорил, что скрывал за своей редкой улыбкой? Олли заставил себя встать, пройти в душ, выпить воды. Взять себя в руки. Завтра гонка. Гонка, которая определит всё. Он не имеет права провалить её.              Но перед сном он всё же написал ещё одно сообщение. Короткое. Три слова.              «Я люблю тебя».              Прочитано. Ответа нет.              Утром Олли проснулся с тяжестью в груди. Он прошёл через привычный ритуал: завтрак, брифинг, переодевание. Всё на автомате, всё как обычно. Но внутри была пустота, которую ничем не заполнить. В боксах царила привычная суета. Механики готовили машину, инженеры сверяли данные, пресс-атташе крутились вокруг с камерами. Олли надел комбинезон, проверил шлем, сел на скамейку, пытаясь собраться.              — Берман, — к нему подошёл гоночный инженер. — Ты какой-то не в себе. Всё в порядке?              — Всё хорошо, — ответил Олли. — Просто сосредотачиваюсь.              Инженер посмотрел на него с сомнением, но ничего не сказал. Олли снова взял телефон. Ничего. Тишина. Он сунул телефон в шкафчик, надел шлем и вышел к машине. Сейчас не время. Сейчас только трасса. Только гонка. Но когда он сел за руль, когда механики откатили машину на стартовую решётку, когда светофор зажёг огни, он вдруг понял, что смотрит на трибуны. Ищет. Надеется. Глупо. Кими в Италии. Кими не отвечает. Кими, возможно, даже не смотрит.              Пять огней погасли. Гонка началась.              Он не помнит точно большую часть гонки. Все круги слились в один — цветные пятна трибун, мелькание асфальта, шум мотора, который стал продолжением его собственного дыхания. По радио твердили, что сейчас он в лидерах и нужно продержаться ещё немного, и победа в кармане. Олли жал со всех сил, чувствуя, как тело работает на пределе, как мышцы горят, но где-то внутри, под слоем адреналина и сосредоточенности, теплилась маленькая надежда. Надежда, что его смотрят. Что его ждут. Что после финиша он найдёт ответы.              Клетчатый флаг. Первое место.              Вся команда ликует. Инженеры кричат по радио, что гордятся, что это лучшая гонка в его карьере, что он сделал невозможное. Голоса накладываются друг на друга, кто-то плачет, кто-то смеётся, кто-то матерится от счастья. Олли проезжает круг почета, поднимает руку в привычном жесте победы, и внутри что-то разрывается — от радости, от облегчения, от невыносимого желания разделить это с кем-то. С ним. А потом…              — Олли, тут с тобой ещё кое-кто хочет поговорить, — доносится по радио, когда он уже сворачивает в боксы. Голос инженера звучит странно — с улыбкой, с каким-то заговорщическим весельем.              — Кто? — Олли не знает, что ещё ожидать. Его сердце разрывается от радости выигранной гонки, но сейчас к этому примешивается что-то ещё. Что-то, от чего перехватывает дыхание.              В наушниках щёлкает, меняется частота, и вдруг…              — Amore, ты сделал это!              Голос. Тот самый. Родной. Любимый. Тихий, немного хриплый, с итальянскими нотками, которые Олли узнал бы из тысячи.              — Боже, я плачу, лучше тебе этого не видеть, — продолжает Кими, и в его голосе действительно слышны слёзы — счастливые, дрожащие, настоящие.              Олли забывает, как дышать. Болид всё ещё катится по пит-лейн, механики машут ему, но он их не видит. Он слышит только этот голос.              — Ты же улетел домой? — выдыхает Олли, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Но как?              — Скажем так, я соврал твоей семье, — голос Кими дрожит, но в нём слышна улыбка. — Жду тебя в боксе.              Олли глушит мотор, даже не помня, как парковался. Руки дрожат — не от усталости, от того, что внутри всё взрывается таким счастьем, что кажется, сейчас разлетится на миллион осколков. Он вылезает из болида, и мир обрушивается на него шумом: рев толпы, вспышки камер, крики команды. Механики хлопают по спине, обнимают, кто-то вручает шампанское, кто-то — флаг. Олли движется сквозь этот хаос, улыбается, машет, но всё это — фон. На автомате.              Потому что он ищет. Одного человека в толпе. Одну кудрявую макушку. Один взгляд. И находит. Кими стоит в тени бокса, чуть в стороне от всеобщего ликования. В джинсах, лёгкой рубашке, с растрёпанными волосами и красными глазами — действительно плакал. В руках — маленький букет, который он, кажется, сжимает так сильно, что пальцы побелели. Олли останавливается. Смотрит на него сквозь толпу, сквозь шампанское, сквозь шум и суету. И всё исчезает.              — Ты приехал, — говорит Олли, когда они наконец оказываются рядом. Глупо. Банально. Но других слов нет.              — Ты победил, — отвечает Кими, и голос его срывается.              Олли делает шаг, забывая о камерах, о журналистах, о том, что на них смотрят сотни людей. Он просто тянется к Кими, притягивает его за плечи, прижимает к себе так крепко, что букет между ними, кажется, сейчас рассыплется.              — Я думал, — шепчет Олли в его волосы, — я думал, что-то случилось. Ты не отвечал. Я не знал...              — Прости, — Кими утыкается ему в плечо, и Олли чувствует, как тот дрожит. — Прости, я хотел сделать сюрприз. Хотел быть здесь. Не мог пропустить такое.              — Ты с ума сошёл, — Олли смеётся, и в голосе слышатся слёзы. — Ты летел через полмира, чтобы...              — Чтобы увидеть, как мой чемпион побеждает, — заканчивает Кими, поднимая голову.              Олли смотрит в эти глаза — красные, заплаканные, но такие счастливые — и чувствует, что сердце не выдерживает.              — Я люблю тебя, — говорит он. Громко, чтобы Кими слышал сквозь шум. Чтобы весь мир слышал.              Кими улыбается — той самой улыбкой, от которой Олли готов проходить через любые трассы, любые расстояния, любые гонки.              — Я тоже, — отвечает он. — Иди сюда.              Поцелуй под аплодисменты команды, под вспышки камер, под крики «Берман! Берман!» — такой же громкий, как финиш, такой же победный. Рядом кто-то свистит, кто-то кричит «наконец-то!» (кажется, это пресс-атташе), кто-то хлопает. Олли не видит никого, кроме Кими.              — Марго знает? — спрашивает он, когда они наконец отрываются друг от друга.              — Марго в курсе, — усмехается Кими. — Она сказала, что если я не привезу тебе букет, она сама прилетит и сделает это. И добавила, что мы должны приехать к ней на соревнования вместе. И что она хочет быть подружкой невесты.              Олли смеётся — громко, счастливо, запрокидывая голову.              — Эта девочка когда-нибудь меня угробит.              — Но не сегодня, — Кими поправляет его растрёпанные волосы, убирает с лица. — Сегодня ты чемпион.              — Мы чемпионы, — поправляет Олли. — Без тебя бы не вышло.              Кими качает головой, но спорить не спорит. Только прижимается ближе, и Олли чувствует, как всё встаёт на свои места. Уже дома — не в Монако, не в Лондоне, а в их доме, который они выбрали вместе, где пахнет кофе и корицей, а на стенах висят коньки и шлем, — Олли будет пересматривать самые главные моменты гонки.              Он сделает это ночью, когда Кими уснёт, уткнувшись носом ему в плечо, и можно будет позволить себе смотреть на запись бесконечно, прокручивая снова и снова. Сначала он ищет себя — те самые мгновения, когда всё решилось, когда клетчатый флаг оказался в его руках, когда сердце замерло, а потом взорвалось счастьем. Но потом натыкается на другое видео. Его кто-то снял со стороны — камера бродит по боксам, выхватывает механиков, инженеров, гостей. А потом останавливается на фигуре, которую Олли узнаёт мгновенно. Кими в красных наушниках, пальцы сжаты в замок, смотрит на монитор с трансляцией гонки. Его лицо — открытая книга. Страх, надежда, отчаяние, восторг — всё это сменяется на его лице за какие-то секунды.              На экране болид Олли входит в поворот. Кими замирает. Сжимает руки так, что костяшки белеют. Его губы шевелятся — Олли не слышит, что он говорит, но знает. «Давай, amore, давай». Голос комментатора врывается в кадр, сначала удивлённый, потом — узнающий:              — Смотрите! Это же Кими Антонелли в боксах Оливера Бермана! Что известный бывший фигурист здесь забыл?              Коллега комментатора смеётся, что-то отвечает, но Олли уже не слышит. Он смотрит на Кими. На то, как тот подносит руку к губам, когда болид пересекает финишную черту. На то, как закрывает глаза и выдыхает — так глубоко, будто всю гонку не дышал. На то, как потом вскакивает, срывает наушники и бежит туда, где его ждут. На то, как за секунду до того, как камера отключается, Кими ловит чей-то взгляд и смущённо улыбается, поправляя растрёпанные кудри.              Олли пересматривает этот момент трижды. Потом сохраняет видео. Потом кладёт телефон на тумбочку и смотрит на спящего Кими. Тот и правда спит — доверчиво, беззащитно, уткнувшись носом в плечо, и одна его рука лежит на груди Олли, будто даже во сне хочет убедиться, что он рядом.              — Что известный бывший фигурист здесь забыл? — тихо повторяет Олли слова комментатора и усмехается. — Да ничего. Просто дом.              Кими шевелится, не просыпаясь, и Олли притягивает его ближе, чувствуя, как сон медленно накрывает и его. За окном — ночь. В доме — тишина. А рядом — человек, ради которого стоило побеждать. Ради которого стоило вернуться. Ради которого стоило научиться падать и вставать, верить и ждать, любить.              — Amore, — шепчет Олли в тёмные волосы, — ты даже не представляешь, как я тебя люблю.              Кими не отвечает. Он спит. Но его рука на груди Олли сжимается чуть крепче, будто он слышит. Будто он всегда слышит. Завтра они позвонят Марго, которая уже наверняка пересмотрела все видео и ждёт не дождётся, когда сможет рассказать, какой Кими был смешной, когда волновался. Завтра будет новый день, новые планы, новая жизнь. А сегодня — просто ночь. Просто победа. Просто любовь, которая оказалась сильнее расстояний, сильнее страхов, сильнее всего на свете.              Олли закрывает глаза и улыбается. Он выиграл эту гонку. Но главную победу он одержал задолго до финиша — в тот самый момент, когда впервые увидел, как человек с кудрями и вселенской печалью в глазах парит надо льдом. И теперь у них есть всё. И впереди — целая жизнь.